Часть 36

Наташа проснулась от щемящей пустоты.Не физической усталости – тело было расслабленным,даже вальяжным,как после хорошей тренировки.Но где-то в глубине,под ребрами,лежал холодный, безразличный камень.Она открыла глаза и какое-то время просто смотрела в потолок, слушая,как Паша включает душ,а где-то дальше Катя напевает новомодную песенку.Их жизнь.Их идеально налаженный механизм. Она поднялась,накинула шелковый халат и пошла на кухню.Движения ее были медленными,точными,без обычной утренней суеты.Лазарева молча поставила сковороду,достала яйца,сыр,овощи.Руки сами знали,что делать.Голова была странно тихой.Она не думала о вчерашнем вечере.Она не думала вообще ни о чем.Просто действовала,как запрограммированный автомат. Когда на лестнице раздались быстрые,уверенные шаги,Наталья даже не обернулась.Нугзар вошел на кухню,излучая энергию,как маленькое солнце.Воздух вокруг него будто зашевелился.Он подошел сзади,обнял ее за талию,прижался губами к ее шее. — Доброе утро,моя тигрица, — его голос был хрипловатым от сна и бархатным от удовольствия.Он был счастлив.Искренне,безмятежно счастлив. — Пахнет потрясающе.Или это ты так пахнешь? Мужчина игриво укусил ее за мочку уха.Обычно она смеялась,отстранялась с шутливым ворчанием.Сейчас она лишь слегка наклонила голову,давая ему доступ,но сама оставалась неподвижной,как статуя.Она переворачивала омлет на тарелку. — Доброе утро, — сказала Наташа ровно,без интонации. Херейд почувствовал.Конечно,почувствовал.Его объятие стало менее напористым,более вопрошающим.Он отпустил ее,отступил на шаг, изучая ее профиль. — Все в порядке? — спросил он.В его голосе уже не было прежней легкости. — Все в порядке.Садись,завтрак готов. Дети влетели на кухню,как ураган.Паша что-то бубнил про сложную контрольную по физике.Катя,вся в предвкушении нового дня в художественной школе,размахивала руками, описывая свой проект.Их энергия била через край,сталкиваясь с ледяным спокойствием матери и настороженным вниманием отца. Наташа разлила по тарелкам омлет,поставила на стол кофе мужу,какао детям.Она почти не ела сама,просто сидела,опершись подбородком на кулак,и смотрела в окно на просыпающийся сад.Ее молчание было настолько плотным,что даже дети постепенно притихли,перешептываясь и косясь на родителей. — Мам,а ты сегодня на презентацию проекта поедешь? — осторожно спросила Катя. — Да, — кивнула Лазарева,не отрывая взгляда от окна. — Уезжаю после завтрака.Вернусь к ужину. Гибадуллин наблюдал за ней.Его веселье окончательно улетучилось.Он пил кофе,но вкус казался ему пеплом.Что-то было не так.Не та боль,не обида,не гнев,которые он умел читать в ней как открытую книгу.Это было что-то другое.Отстраненность.Бездна. После завтрака Наталья без лишних слов поднялась,поцеловала детей в макушки (Паша брезгливо поморщился,но не отстранился),взяла сумку и портфель с чертежами. — Я ухожу, — сказала она,уже стоя в дверях. Нугзар встал из-за стола. — Подожди,я тебя отвезу. — Не надо.Я вызову такси.Тебе с детьми нужно обсудить их… поведение. — Она произнесла это совершенно бесстрастно и вышла,не обернувшись. Дверь закрылась с тихим щелчком.В кухне повисла тягостная тишина.Мужчина остался стоять посреди комнаты,чувствуя,как почва уходит у него из-под ног.Он привык к ее огню,к ее страсти,даже к ее страху.К этой ледяной пустоте он был не готов. Павел и Катя переглянулись.Потом Павел,всегда прямой,как отец,откашлялся. — Пап. Херейд повернулся к нему,оторвав взгляд от закрытой двери. — Пап,мы… мы хотим поговорить.Про маму. В глазах Гибадуллин вспыхнула мгновенная, дикая тревога. — Что случилось? Она что-то сказала? — Нет! — поспешно сказала Катя. — Она ничего.Она просто… Она пыталась нас защитить.От тебя. Нугзар медленно опустился на стул,словно ноги его не держали. — Что? Павел сел напротив,сцепив большие,уже почти мужские руки на столе. — Мы знаем,что ты нас контролируешь,потому что заботишься.Про сахар,про гаджеты,про режим.Мы не маленькие,мы понимаем.Но мама соврала не потому,что хотела обмануть.Она испугалась,что ты будешь на нас злиться.Из-за этих дурацких пирожных.Она взяла вину на себя.Нашу вину. Катя присела на рядом с отцом,положила голову ему на колени,как делала в детстве. — Папочка,мы сами виноваты.Мы знали норму.Мы знали,что ты не разрешаешь столько сладкого.Но они были такие вкусные,и мы… мы просто съели.А мама увидела,как ты посмотрел на ту коробку, и испугалась.Не за себя.За нас.Она подумала,ты будешь нас ругать.И решила сказать,что мы съели меньше.Она хотела нас защитить.Даже если для этого пришлось… нарушить ваши главные правила. Павел продолжил,глядя отцу прямо в глаза. — Ты учил меня,что мужчина отвечает за свои поступки.Мы отвечаем.Не мама.Мы нарушили твои правила.И мама не должна была за это расплачиваться.Ни вчера… ни… потом. Последние слова Паши повисли в воздухе тяжелым,невысказанным обвинением.Нугзар застыл.Он смотрел на сына – на свое отражение,на человека,которого растил сильным и честным.И смотрел на дочь,прижимавшуюся к его коленям,девочку,которую он боготворил.Их слова,простые и ясные,ударили его с такой силой,от которой у него перехватило дыхание. Он вдруг с жестокой,ослепительной ясностью увидел вечер не своими глазами,а их.Он видел,как его строгий,непоколебимый отец приходит домой,видит следы «нарушения»,и в доме наступает ледяная тишина.Он видел,как их мать,их солнце,пытается стать щитом,солгав ради их спокойствия.И он видел себя – не любящего мужа,проводящего болезненный,но необходимый ритуал восстановления доверия,а грозного патриарха,чей гнев (пусть и холодный,без криков) настолько страшен,что его жена готова пойти на ложь,лишь бы его избежать. — Защитить вас от меня? — тихо,с невероятным усилием выдавил мужчина.Голос его сорвался. Катя кивнула,не поднимая головы. — Ты иногда бываешь… очень строгим,пап.И мама знает,что ты не злой.Но мы… мы иногда тоже боимся тебя разочаровать.Тогда это было из-за нас.Пожалуйста,не ругай ее.Ругай нас. Херейд закрыл глаза.Внутри у него все рухнуло.Его железная логика,его непоколебимая уверенность в правильности своих методов его вера в то,что дисциплина и четкие правила – лучшая защита для его семьи.Все это рассыпалось в прах перед простой детской правдой: их мать боялась его реакции настолько,что предпочла ложь.И они,его дети,видели это.И теперь просили у него прощения не за съеденные сладости,а за то,что стали причиной ее лжи и ее… наказания. Он открыл глаза.В них стояла неприкрытая,почти детская растерянность и боль. — Я… — он сглотнул. — Я не хотел,чтобы вы меня боялись. — Мы не боимся, — быстро сказал Павел. — Мы уважаем тебя.Но мама… она любит нас больше,чем боится тебя.И это доказала. Гибадуллин медленно поднял руку,погладил Катю по волосам.Потом посмотрел на Павла. — Вы правы.Вы оба абсолютно правы. — Его голос окреп,но в нем не было привычной власти,только смирение и решимость. — Ваша мать – самое смелое и преданное существо на свете.И то,что она сделала,даже солгав… это был акт любви.К вам.А я… я превратил это в нечто уродливое.Между нами.Я был слеп. Он глубоко вздохнул,отодвинул стул и встал.Подошел к окну,туда,где час назад стояла она.Смотрел на пустую подъездную дорожку. — Я так боялся,что в нашей жизни появится ложь.Что мы вернемся туда,откуда начали.Я возвел правду в абсолют.Но я забыл,что за правдой всегда стоят чувства.Страх.Любовь.Желание защитить.Я наказывал симптом,даже не попытавшись понять причину.И причинил боль человеку,которого клялся беречь пуще жизни Нугзар обернулся к детям.Его лицо было серьезным,но больше не каменным.Оно было живым,уязвимым. — Я прошу у вас прощения, — сказал он четко,глядя им в глаза. — Не за правила.Правила… они,наверное,нужны.Но за ту жесткость,с которой я их создавал.За то,что создал атмосферу,где ваша мама,самая честная со мной душа в мире,посчитала нужной солгать.Это моя вина.Моя ошибка.И я ее исправлю. Катя расплакалась,тихо,уткнувшись лицом в его свитер.Павел кивнул.Его челюсть напряглась,но в глазах читалось облегчение. — И… что теперь? — спросил Павел. — Теперь, — Херейд подошел,обнял обоих,прижал к себе, — теперь я поеду к вашей матери.И попрошу прощения у нее.Не так,как вчера, — он поморщился,словно от боли, — а по-настоящему.А вы… вы молодцы.Что пришли ко мне.Что сказали правду.Настоящую правду.Вы поступили как взрослые.И я вами горжусь. Он отпустил их,взял ключи от машины.На пороге обернулся. — И да,правила про сладкое остаются.Но давайте обсудим их,как взрослые люди.И найдем компромисс.Договорились? — Договорились,пап, — улыбнулся Павел,впервые за утро. Нугзар вышел,сел в машину,но не завел мотор сразу.Он сидел,сжав руками руль,и его трясло.Не от гнева.От стыда.От осознания,что в своем стремлении построить идеальную,безопасную крепость он чуть не возвел стены слишком высоко,отгородившись от самых главных вещей – от доверия,которое не боится говорить об ошибках,и от любви,которая иногда выбирает неправильный путь,но с правильными намерениями.Он поехал не в офис.Он ехал спасать то,что сам же и поставил под удар – душу своей женщины и уважение своих детей.И впервые за долгие годы он ехал не как непогрешимый судья и защитник,а как провинившийся ученик,готовый учиться заново.Учиться быть не только твердой скалой,но и мягкой гаванью.