Часть 3

Дорогой читатель, если ты дошел до этой главы, мне будет невероятно приятно, если ты оставишь свой лайк. Это очень важно для меня и моего вдохновения, ведь так я пойму, что история действительно нашла отклик в твоем сердце. Спасибо за твою поддержку и мотивацию продолжать!       На протяжении последующей недели я старалась не привлекать к себе внимания. Я избегала любых контактов, поскольку совершенно не собиралась ни во что ввязываться. Мне нужно было только одно: дожить до совершеннолетия и покинуть это место. Немного оптимистично, не так ли? Подумала я про себя. Значит, мне предстояло избегать любого контакта еще целых три года. Конечно, это не самая блестящая идея, но ничего лучше я пока не придумала.       Каждое утро начиналось с того, что я медленно бродила по территории детского дома, словно тень, стараясь держаться подальше от всех. Солнце беспощадно палило, разливаясь по земле горячими лучами. Оно словно бы нарочно стремилось вытянуть из меня последние силы. Я щурилась от его яркости, пока мои глаза не привыкали к резкому свету.       Вокруг расстилались заросшие травой лужайки, на которых играли другие дети, казалось, не замечавшие моё присутствие. Я наблюдала за ними издалека, стараясь не встречаться с ними взглядами. В стороне виднелась небольшая роща, где деревья создавали островок спасительной тени, и я часто направлялась туда, чтобы спрятаться от солнца и нескончаемого шума.       Однажды, пока я блуждала в своих мыслях, разглядывая потрескавшуюся от зноя землю под ногами, ко мне обратилась девушка.       — Привет, новенькая, — услышала я голос. Это была худая девушка примерно моего возраста, с пышными, вьющимися волосами, спадающими до пояса.       Её неожиданное появление выбило меня из раздумий, и я слегка вздрогнула.       — Да не бойся ты. Я не подружка Эрики, так что можешь не беспокоиться. Не все тут плохие, — уже тише произнесла моя новая знакомая, пытаясь меня успокоить. — Кстати, я Мэл.       Она стояла передо мной с лёгкой улыбкой на губах и выглядела так, словно солнце совершенно не беспокоило её. Её открытость и дружелюбие были неожиданны и, если честно, немного обескураживали.       — Я вообще не понимаю, почему тебя подселили именно к ней в комнату. Они уже давно живут втроем, у них, скажем так, своя атмосфера, свои правила, да и пустых комнат, между прочим, полно. Видимо, ты уже успела кому-то не угодить… — продолжала Мэл.       Я тяжело выдохнула, словно воздух застрял в моих легких.       — Не знаю, кому и как я там не понравилась, и, честно говоря, знать не хочу. Я просто стараюсь не попадаться им на глаза и всё, — ответила я, пытаясь не выдать своего волнения.       Мэл выглядела дружелюбной, и её уверенность внушала надежду, что не все в этом месте настроены враждебно. Может, с её помощью мне удастся избежать лишних неприятностей и как-то облегчить свое пребывание здесь.       К моему удивлению, мы ещё долго разговаривали, обсуждая детский дом и его порядки. Мэл оказалась хорошей собеседницей и рассказала мне множество деталей о правилах, системе проживания и даже о том, как выживать в этих стенах.       — Здесь, конечно, свои правила, — начала Мэл, — главное — не пытаться идти против течения. У каждой группы есть свои лидеры, и с ними лучше держаться на хорошем счету. Но если тебе нужно место, где можно побыть в одиночестве, я могу показать пару укромных уголков.       Она поведала мне, как лучше распределять свои вещи, чтобы их не трогали, и как выбирать время для использования общих помещений, чтобы избежать конфликтов.       — Самое важное — это знать, кому можно доверять, — сказала она. — Но я вижу, ты с этим разберешься.       Рядом с нами весело щебетали птицы, а лёгкий ветерок, наконец, принёс долгожданную прохладу. Возможно, этот разговор был тем самым первым шагом к тому, чтобы почувствовать себя здесь не такой одинокой.       Под самый конец нашего разговора Мэл внезапно понизила голос, словно делясь чем-то секретным:       — Кстати, есть один парень… — начала она, и в её голосе прозвучала нотка тревоги. — Его лучше обходи не то что стороной, а держи крест перед ним, как перед нечистью.       Я невольно насторожилась, ощутив холодок, пробежавший по спине.       — Его зовут Доминус, — тихо сказала она. От одного упоминания его имени у меня по коже пробежали мурашки, и дыхание вдруг стало тяжелым.         — Здесь он пользуется такой властью, что кажется, будто все под его контролем. Если честно, ему место не здесь. Он — настоящий псих, жестокий и беспринципный. Всегда берет, что захочет, не спрашивая ни у кого разрешения. Со временем ты сама это поймешь, только постарайся не попасться ему на глаза. У него явно проблемы с головой. Может быть спокойным в один момент, а в следующий — словно взрывается. Просто держись от него подальше, пока не поздно, — Мэл замолчала, её взгляд потемнел, словно она погрузилась в неприятные воспоминания. — Это как ходить по тонкому льду: один неверный шаг — и всё, пропала. Так что будь осторожна, ладно?                           ************       День подходил к концу, я собиралась пойти в душ, чтобы смыть с себя усталость и заботы прошедшего дня. Однако, несмотря на все попытки переключиться, разговор с Мэл никак не выходил из головы. Ее слова звучали эхом, заставляя меня вновь и вновь прокручивать детали в поисках скрытого смысла или недосказанности.       Я медленно шла по длинному и узкому коридору, ведущему к душевой, находящейся в дальнем корпусе детского дома. Стены здесь были облупившимися, с местами потрескавшейся краской, а тусклые лампы на потолке едва справлялись со своей задачей, добавляя еще больше мрачности и без того гнетущей атмосфере. Когда я наконец вошла в душевую, меня встретил слабый запах сырости и моющих средств, пытавшихся безуспешно перебить затхлый аромат, который, казалось, навсегда въелся в стены этого места.       Помещение было невелико, с низким потолком и узкими окнами под самым потолком, через которые едва пробивался свет. Подоконники, покрытые ржавчиной, выглядели так, словно к ним давно никто не прикасался. Душевые кабины были старыми и запущенными, с ржавыми трубами и потускневшей кафельной плиткой на полу. Выцветшие шторы на дверцах кабин были покрыты пятнами от времени и воды, добавляя к общему ощущению заброшенности.       В углу комнаты стояло старое деревянное ведро и несколько пластиковых тазиков, которые дети использовали для стирки. Влажная духота окутывала всё пространство, создавая ощущение тяжести и нехватки свежего воздуха. Каждый звук здесь казался громче — капли воды, падающие с кранов, гулкое эхо шагов, отражающееся от стен. Зеркало на стене, покрытое мутными пятнами, искажало отражение, делая его размытым и далеким.       Я открыла кран, и звук падающей воды наполнил душевую, создавая иллюзию уюта и покоя, хотя даже этот ритуал не мог полностью отвлечь меня от размышлений. Вода, стекая по телу, должна была смыть напряжение дня, но мысли о разговоре с Мэл продолжали терзать меня, не давая насладиться моментом.       Неожиданно , где-то совсем близко, я услышала тяжелые шаги, которые гулко раздавались в коридоре за стеной. С каждым мгновением они становились всё отчетливее, приближаясь так, что их ритм начал отдавать эхом в моих висках. За шагами последовало глубокое, хриплое дыхание, словно кто-то с трудом втягивал воздух сквозь стиснутые зубы. Моё сердце мгновенно заколотилось сильнее, кровь застучала в ушах, и всё тело напряглось в тревожном ожидании. Шаги звучали слишком громко для пустого коридора, а дыхание казалось слишком близким, как будто кто-то уже стоял за дверью душевой, готовый в любую секунду войти. Время растянулось, каждое мгновение превратилось в вечность, и я застыла на месте, прислушиваясь к каждому звуку. Моё сердце билось так сильно, что казалось, ещё немного — и я сама выдам себя этим гулким стуком. Страх сковывал меня, и я молилась, чтобы это была просто случайность, чтобы эти шаги прошли мимо и оставили меня в покое. Но внутри всё кричало: что-то было не так, и я это чувствовала всем своим нутром. POV Dominus Я стоял, вцепившись в косяк, как в спасательный круг, дыша этим чёртовым ржавым воздухом, который резал лёгкие, как наждак. Казалось, что каждый вдох — это удар ножом в грудь, но вместо того чтобы отшатнуться, я делал это снова и снова, упиваясь этой болью. Она была не просто родной, она была тем, ради чего я ещё держался. Эта боль, чёрт возьми, была единственной, что оставалась со мной. Руки были в полном дерьме — разбитые костяшки, кожа содрана до мяса, кровь хлестала так, что пальцы скользили. Эта адская боль жгла, пробирала до самых костей, но вместо того чтобы отступить, я шёл ей навстречу. Я видел, как кровь капала на пол, и это было доказательством того, что я всё ещё жив, что я всё ещё здесь, мать его! Каждая царапина, каждый порез — это был мой способ сказать этому дерьмовому миру, что я не сдался. Грудь сдавливало так, будто меня взяли в тиски и закрутили до хруста. Трещина в рёбрах отзывалась адской болью при каждом вдохе, но я любил это ощущение. Любил до безумия. Оно было моим топливом, моим наркотиком. Почки горели огнём, каждый шаг отдавался такой адской болью, что казалось, внутри меня кто-то ломает кости ломом. Но, мать его, я продолжал стоять. Потому что знал — это часть игры, в которую я ввязался. Даже когда стоять было невыносимо, я не падал. Каждый грёбаный вдох, каждое движение приносили новую волну боли, но это только подстёгивало меня. В этом была вся суть — дикая, звериная суть, которая не давала мне рухнуть. Виски пульсировали, как грёбаный молоток, разбивая голову изнутри, но я знал — я ещё держусь. Это не просто протест, это признание, что боль — это моя суть. Я жив ради этого, ради этих острых, пронизывающих чувств. Боль — это моя реальность, мой способ выживать. Она даёт мне то, что ничто другое не может дать — абсолютное, мать его, ощущение жизни. В её грёбаных железных объятиях я чувствую себя настоящим, живым.  В этих раздумьях я шагаю вдоль душевых кабинок, чувствуя, как тяжёлые капли пота стекают по спине, смешиваясь с кровью, которую уже почти не замечаю. Каждый шаг даётся с трудом.  Вода льётся по мне ледяным потоком, как удар в спину, но я стою неподвижно, позволив ей смыть всю мерзость этого дня. Гребаная вода, она будто пытается отмыть не только кровь и грязь, но и тот ад, через который я прошёл. Мочалка в моей руке — как оружие. Я сжимаю её, словно готовлюсь к очередной драке. Вожу ею по коже, как наждаком по металлу, грубо и безжалостно, стирая слой за слоем всю эту дрянь. Она царапает кожу, заставляя каждый синяк и порез вспыхнуть новой волной боли. Чёрт, эта боль — мой лучший друг, она напоминает мне, что я ещё жив. Прохожу мочалкой по плечам, по груди, чувствуя, как мышцы отзываются на каждое движение. Спускаюсь ниже, к пресловутым кубикам пресса, которые, кажется, уже превратились в камень. Я каждый раз удивляюсь, как этот пресс ещё не сломался после всех ударов, которые он принял на себя. В голове мелькает мысль: "Да уж, если меня когда-нибудь закопают, то хоть прессом могу гордиться". Двигаясь дальше, я прохожу по бокам, где синяки расползаются уродливыми пятнами, словно кто-то забыл раскрасить эту часть моего тела. Не удержавшись, давлю пальцами на самый болезненный синяк. В тот момент, когда боль пронзает меня, мурашки разлетаются по всему телу, как крошки от разбитого зеркала. Гребаное удовольствие. Почти как наркотик, который я впускаю в себя через эти извращённые ощущения. Швыряю мочалку в угол. Она сделала своё дело. Вода смывает остатки пены, оставляя за собой только чистую кожу, покрытую синяками и шрамами. Полотенце уже ждёт меня на крючке. Я хватаю его и начинаю вытираться, чувствуя, как ткань скользит по моему телу, по тем самым кубикам пресса, по крепкому торсу, который выдержал столько ударов, что давно уже должен был превратиться в труху. Пальцы скользят по плечам, чувствуя, как кожа натянута на мышцы, будто тонкая плёнка, удерживающая эту силу внутри. Сильные руки, каждая вена проступает под кожей, каждая мышца — как хренов меч, готовый разрубить любого, кто встанет на пути. Синяки и шрамы покрывают меня, как грёбаные татуировки, только вместо чернил тут кровь и боль. Заканчиваю с полотенцем, когда вдруг слышу за спиной тихие шаги. Твою мать. Вспышка ярости захлёстывает меня с головой. Кто посмел сюда сунуться, когда я здесь? Гнев нарастает внутри, как лава, готовая вырваться наружу. Что за идиот решил, что ему можно просто так появиться в моём грёбаном пространстве? Разворачиваюсь резко, как пружина, и сердце начинает грохотать, как барабан, готовый к бою. В голове только одна мысль: "Кто, блядь, посмел?" Всё внутри меня сжато, готово к действию, готово к выбросу этой ярости на того, кто осмелился сюда войти. Злоба кипит во мне, как грёбаная смола. Я готов разорвать любого, кто решит, что ему можно нарушить мой покой, когда я здесь. Чёрт, я даже надеюсь, что это кто-то из тех, кто знает, что такое настоящая боль, чтобы он хотя бы понял, во что вляпался. Сжимаю кулаки, готовый нанести удар, чувствуя, как кровь кипит от ярости, и жду того, кто сейчас войдёт в моё поле зрения.