Глава 5-Невестка Моргана-2

Он заметил Суну, сидящую на диване, ее выражение лица было обеспокоенным, когда она подняла на него глаза, ожидая его взгляда. Кайя немедленно сосредоточилась на офицерах, их присутствие добавило напряженной атмосферы в комнате. Их было трое: двое мужчин белой расы и одна женщина — Асуман, подруга Суны. «Спасибо за ваше терпение», — сказал он, подходя ближе к офицерам, пожимая им руки и заставляя себя вести себя профессионально, несмотря на смятение, бурлящее внутри него. «Я ценю ваше понимание. Моя мать скоро спустится». Пока он говорил, Кайя чувствовал, как напряжение нарастает в комнате, тяжесть неопределенности тяжело витает в воздухе. Он взглянул на Суну, ее тревожное выражение отражало его собственные переживания. Они все были в этом вместе, сталкиваясь с надвигающимися проблемами как фальшивая семья. «С тобой все в порядке?» Голос Суны был тихим, почти нерешительным, когда она взглянула на Кайю, ее беспокойство глубоко запечатлелось в ее чертах. Ее брови нахмурились, глаза искали трещину в его лице. Кайя сидел рядом с ней, его тело было напряжено, тяжесть момента тяжело давила на его плечи. Он заставил себя улыбнуться, но улыбка не коснулась его глаз. Его сердце колотилось, каждый удар отражал давление лжи, которую они собирались сказать. «Да», — прошептал он, слегка наклонившись к ней, его голос был напряжен от напряжения. «Просто маленькая семейная драма». Слова казались пустыми во рту, как будто их произнесение могло каким-то образом уменьшить бурю, назревающую внутри него. «Мы справимся с этим». Суна медленно кивнула, но ее глаза не отрывались от его лица. Она могла видеть сквозь фасад, трещины в его спокойной внешности. От нее не было возможности скрыть смятение, не после всего этого периода совместной жизни под одной крышей. Ее грудь сжалась, тяжесть того, что должно было произойти, терзала ее изнутри. Мы действительно справимся с этим? — задавалась она вопросом, ее мысли закручивались спиралью, пока она наблюдала, как он изо всех сил пытается сдержать свои эмоции. Между ними повисла тяжелая тишина, воздух был пропитан невысказанными страхами. Пока иммиграционные офицеры ерзали на своих местах, готовясь начать, Суна не мог избавиться от грызущего чувства, что что-то сломается, что эта хрупкая паутина лжи, которую они сплели, уже начала распутываться. «Начнем с того, как вы двое встретились. Можете рассказать нам свою историю любви?» — спросил один из офицеров, его серые глаза были холодными, а выражение лица недружелюбным. Кайя сделал глубокий вдох, его лицо было спокойным, но сердце колотилось, когда он начал рассказывать историю, о которой они договорились. «Суна начала работать у моей матери несколько месяцев назад. Ей требовался круглосуточный уход, и Суна была идеальной медсестрой», — сказал он, глядя на Суну с тем, что, как он надеялся, выглядело как привязанность. Она натянуто, нервно улыбнулась, слегка кивнув. «Сначала это была просто работа, — продолжила Кая, — но со временем я поняла, что у меня есть к ней чувства — чувства, которые становились глубже с каждым нашим разговором. Ты помнишь те ночные разговоры о музыке и фильмах в студии моей матери?» Его взгляд задержался на Суне, изображая нежность, которая, как она знала, не была полностью настоящей. Она снова кивнула, подыгрывая его истории, хотя ее улыбка казалась натянутой. Вес его слов давил на нее, и хотя они не полностью соответствовали ее воспоминаниям, они также не были полностью неправдой. Она вспомнила выходные, когда МиниДжи была с Ханом, оставляя ее и Кайю одних в доме. После их свадьбы он перестал брать с собой свою «девушку/друга», и они вдвоем впали в странный ритуал распития вина из коллекции вин его матери в студии. Они говорили до поздней ночи — обо всем и ни о чем. Ничего личного, ничего, что слишком много открывало бы об их прошлом, но эти моменты создали между ними странную связь. Пока она сидела там, слушая, как Кайя раскручивает их историю, она вспомнила их общий смех, взгляды, которые задержались немного дольше, чем нужно. Он не совсем лгал — но и не говорил всей правды. «Первое, что я заметила в ней», — продолжила Кая, — «Как профессионально она помогала моей матери. Меня привлекла ее доброта, ее преданность. Мы стали проводить больше времени вместе, и вот тогда я поняла, что влюблена». Офицеры наклонились, заинтригованные. «А как насчет тебя, Суна? Что ты чувствовала?» — спросила Асуман, ее тон был заметно мягче по сравнению с резкостью ее коллеги. Было ясно, что они играли в игру «хороший полицейский, плохой полицейский», и третий мужчина сидел молча, наблюдая за всем с скрупулезным вниманием. Его острые зеленые глаза сканировали каждое их движение, его пальцы время от времени постукивали по устройству, которое он использовал для записи разговора, готовые уловить любой признак нечестности. Суна почувствовала это с того момента, как они вошли, — давление от того, что за ней наблюдают не только офицеры, но и невысказанные ожидания от Кайи рядом с ней. Она чувствовала, как его напряжение отражает ее собственное. Суна колебалась. Тысячи мыслей проносились в ее голове. Что я должна сказать? Она чувствовала, как сердце колотится в горле, и как тяжесть комнаты давит на нее, это пристальное внимание. Она снова взглянула на третьего офицера, его взгляд был пронзительным и непроницаемым. Даже Кайя, сидевшая рядом с ней, все еще пристально наблюдала за ней, несмотря на его спокойную маску. После того, что казалось вечностью, Суна сделала вдох, заставив себя сохранить самообладание. «Сначала я была просто сосредоточена на своей работе», — ее голос был тише, чем она хотела, но ровнее. «Я не думала ни о чем, кроме заботы о его матери. Но со временем я поняла, что Кайя мне очень дорога. Он был... поддерживающим, понимающим, и это просто... произошло». Она бросила короткий взгляд на Кайю, ее живот скрутило, когда она увидела, как его рука лежит на ее руке, его большой палец касается ее обручального кольца. Это был такой маленький, интимный жест, но он ощущался как ложь, обернутая в золото. Холодный металл кольца напоминал о фасаде, который они построили, об истории, которую они рассказывали. Это не по-настоящему, подумала она, ее сердце ныло. Это всего лишь часть представления. Офицеры пристально следили за ней, вникая в каждое слово, в каждое движение ее лица, но все, на чем она могла сосредоточиться, это на расстоянии, которое она чувствовала от мужчины, сидящего рядом с ней. На расстоянии, которое она не могла показать. Прикосновение Кайи, которое должно было казаться ласковым, только усилило чувство пустоты внутри нее. Молчаливый офицер наклонил голову, выражение его лица было любопытным. «Так ты его не любишь?» — спросил он, его тон был резче, но тише. У Суны перехватило дыхание, ее лицо вспыхнуло, когда прямота вопроса ошеломила ее. Паника захлестнула ее грудь, ее разум лихорадочно искал ответ. Как мне ответить на это? Она знала, что она ужасная лгунья, и офицеры наверняка заметили ее нерешительность. Кайя, также сбитый с толку вопросом, инстинктивно взглянул на Суну, его глаза изучали ее лицо, чтобы оценить, насколько сильно вопрос ее потряс. Ее пальцы напряглись под прикосновением Кайи, и она почувствовала, как участился ее пульс. Холодный пот пополз по ее затылку. Тишина затягивалась, с каждой секундой заставляя ее чувствовать себя все более пойманной в ловушку, все более уязвимой. Кайя не колебалась ни секунды. С мягкой, ласковой улыбкой он ответил без колебаний, смешав тепло и веселье в своем тоне. «Любовь — это не всегда то, что можно определить простым «да» или «нет», — сказал он уверенно, но искренне. — Это не переключатель, который ты щелкаешь — это то, что растет, углубляется со временем. Для нас это началось медленно — ее преданность заботе о моей матери, то, как она так бескорыстно заботилась о ней. Вот где все началось». Он издал мягкий, игривый смешок, как будто был полностью поражен. «Для нее», — добавил он, взглянув на Суну с обожающей улыбкой, «я думаю, это было то же самое. Так, Суна?» Он нежно сжал ее пальцы. Суна, нервничая, но выдавив из себя маленькую, неуверенную улыбку, кивнула. Для офицеров это легко могло быть воспринято как застенчивый, любящий жест. «Вот что привлекло меня к ней», — добавил он плавно, скрывая тяжесть своей неправды под отработанной улыбкой. «Я никогда не встречал никого с таким добрым сердцем. И чем больше времени мы проводили вместе, тем больше я понимал, что не могу представить свою жизнь без нее». Слова лились легко, но под его спокойным внешним видом ложь казалась тяжелее, непоколебимее. Он бросил короткий взгляд на Суну, надеясь, что она не дрогнет, в то время как ложная привязанность витала в воздухе, как невысказанное напряжение между ними. Тревога Суны немного смягчилась, когда Кая заговорила, его слова успокоили бурю в ее груди. Он это сохраняет. Она кивнула, соглашаясь, ее улыбка была слабой, но благодарной. «Это именно то, что нужно», — тихо добавила она, радуясь его быстрой реакции. Кайя продолжила, плавно смещая фокус. «Она любит книги. Ее страсть к чтению — одна из вещей, которая привлекла меня к ней. Я помню, как однажды она поделилась со мной самой ужасной историей Стивена Кинга, которая не давала мне спать несколько дней!» Он усмехнулся, звук был легким и естественным, его большой палец нежно провел по тыльной стороне ладони Суны. Он крепче сжал ее пальцы, как знак успокоения, и взглянул на офицеров, как будто делясь внутренней шуткой. Напряжение в комнате начало спадать, когда они слабо улыбнулись в ответ. Любопытство вспыхнуло в глазах офицеров, когда они обменялись взглядами. «У вас есть какие-нибудь фотографии вашей совместной жизни?» — спросил первый офицер-мужчина. Кайя улыбнулась, потянувшись в карман за телефоном. «У нас не так много профессиональных фотографий, так как мы женаты всего три месяца», — сказал он, прокручивая свою галерею. «Но вот несколько снимков, которые мы сделали на свадьбе». Он повернул телефон, чтобы показать им изображение их свадебного дня — Суна в простом винтажном платье, ее волосы свободно падают на плечи. Изображение, на котором они стоят вместе, а позади них зал суда, выглядело идиллически, как пара, только начинающая свою совместную жизнь. «Она выглядит прекрасно», — прокомментировала Асуман, ее голос смягчился, когда ее глаза задержались на фотографии. Она взглянула на Суну с ободряющей улыбкой, молчаливо давая понять, что они на правильном пути. Суна поймала взгляд, ее нервы немного успокоились, но тяжесть ситуации все еще тяжело давила ей на грудь. «Спасибо», — Кайя почувствовала прилив гордости от комплимента, хотя он сохранял сдержанное выражение лица, его взгляд на мгновение метнулся к Суне. Она уставилась на фотографию со смесью недоверия и беспокойства, изображение не соответствовало реальности, которую она чувствовала. Тем не менее, она молчала, позволяя ему руководить моментом. Затем он переместил на другую фотографию — одну из них с МиниДжи, все улыбаются, изображая идеальную семью, которую он сделал вчера. «А эта — наш маленький утенок», — сказала Кайя с игривой улыбкой. «Разве она не прекрасна, как ее мать?» «Да», — согласилась Асуман, забирая у него телефон и показывая его своим коллегам. Офицеры наклонились, их глаза мерцали смесью любопытства и изучения, когда они рассматривали изображения. Когда они это сделали, Кайя поднял руку Суны, нежно коснувшись губами ее костяшек пальцев. Жест, хотя и должен был очаровать, вызвал неприятную судорогу в животе Суны. Она затаила дыхание, пытаясь сохранить самообладание. «У нас пока не так много воспоминаний», — продолжил Кая тихим и спокойным голосом, — «но эти моменты для нас особенные. Они символизируют нашу преданность друг другу, несмотря на трудности, с которыми мы сталкиваемся». Он слегка наклонил их переплетенные руки, открыв блеск их обручальных колец. Сердце Суны забилось быстрее, когда она взглянула на кольца, тяжесть лжи становилась все глубже. Тем не менее, уверенность Каи успокоила комнату, и на мгновение она почти поверила в историю, которую они продавали. Суна наблюдала за ним, ее мысли кружились. Он лгал, но в его глазах было что-то такое искреннее. Как он это делает? Она чувствовала противоречивые чувства, восхищаясь тем, как убедительно он продал их историю, но также испытывая глубокий дискомфорт от фасада. Кая заставил это выглядеть так легко, в то время как она задыхалась под давлением. Офицеры, казалось, были удовлетворены, их подозрения несколько смягчило обаяние Каи. Но для Суны напряжение стало невыносимым. Ее пульс участился, и тяжесть фарса давила на нее, как тиски. «Извините, где мои манеры?» — пробормотала она, резко вставая. «Мне нужно принести чаю и печенья... для вас всех». Ее голос дрогнул, выдавая ее нервы, когда она заставила себя улыбнуться самой широкой улыбкой, на которую была способна. Он казался хрупким, едва держащимся, пока она нащупывала предлог, чтобы сбежать из душной комнаты. Не дожидаясь ответа, она быстро ускользнула, ее шаги эхом отдавались в тихом доме, когда она направилась на кухню, где она наконец могла дышать.

===

Как только Суна вошла на кухню, ее дыхание стало резким, поверхностным. «Где МиниДжи?» — подумала она, оглядываясь. Пелин и Анита нигде не были видны, и МиниДжи, должно быть, пошла с ними, чтобы помочь с Шеввалом. Ее рука дрожала, когда она потянулась к стойке, чтобы удержаться на ногах. «Мне нужно успокоиться». Она посмотрела на свои трясущиеся руки, сжимая их в кулаки, чтобы остановить дрожь. В ее голове промелькнула темная мысль, желание ослабить давление, порезав бедро — знакомый, но опасный механизм преодоления, на который она не полагалась уже несколько месяцев. «Не здесь... Не сейчас». Суна глубоко вздохнула, закрыла глаза, борясь за то, чтобы сохранить самообладание. «Я должна это пережить. Еще немного». Ее руки дрожали, когда она схватилась за край стойки, холодная поверхность давала мимолетное чувство стабильности. На кухне было тихо, если не считать случайного звона посуды и тихого гудения холодильника, но ее разум был каким угодно, но не спокойным. Он метался от преследующих мыслей, увлекая ее обратно к темным воспоминаниям, которые она отчаянно пыталась похоронить. Это казалось сюрреалистичным, почти как сцена из трагического фильма, на фоне этой современной, просторной кухни и дорогого платья, облегающего ее фигуру. Контраст был резким, усиливая диссонанс между ее настоящим и болезненными отголосками ее прошлого. Ей было всего четырнадцать, когда она обручилась, а к пятнадцати она вышла замуж. Слишком юной, слишком худой, слишком хрупкой — ее тело даже не развилось достаточно, чтобы начать менструацию, в результате плохого питания, которое ее мачеха удобно обеспечила в качестве своего рода наказания. Но это не имело значения для ее мачехи. Суна была обузой, и ее мачеха отчаянно пыталась избавиться от нее. Она солгала родственникам мужа, заявив, что у Суны уже начались менструации. По правде говоря, Суна была еще ребенком — ее тело было слишком маленьким, ее кости слишком хрупкими, а ее понимание того, что с ней происходит, отсутствовало. «Метла», — называл ее отец, это прозвище больше ранило, чем успокаивало. Ее мачеха забрала ее из школы в возрасте двенадцати лет, заставив жить рабской жизнью в собственном доме. Вместо того чтобы быть сестрой для своих трех младших братьев, она была отправлена ​​в тень, никогда не признавалась их старшей сестрой. Им никогда не позволяли видеть ее такой, и, возможно, они никогда по-настоящему не понимали кровного родства между ними. Расстояние между ними казалось непреодолимым, молчаливая пропасть, созданная контролем ее мачехи и гнетущей обстановкой, которая подавляла любые семейные связи. Она была их служанкой, их смотрителем, той, которая готовила и убирала и делала то, что ей говорили. Ее отцу было все равно. Для него она была просто еще одним ртом, который нужно было кормить, еще одной обязанностью, которую нужно было сбросить. И он сделал именно это — продал ее тому, кто заплатил больше, внушающей страх семье Ихсанли из Газиантепа, в обмен на деньги и безопасность. Ее мужем — если она вообще могла его так назвать — был Саффет Ихсанли, девятнадцати лет, но с умом девятилетнего ребенка. Он был старшим сыном одной из самых богатых и самых устрашающих семей в регионе. Суна была не более чем сделкой, способом для ее отца обеспечить свое будущее. Она же, с другой стороны, осталась ни с чем, кроме кошмара быть привязанной к тому, кто никогда не поймет ее или не сможет, никогда не полюбит ее. И все же ее отец осмелился назвать это браком. Но на самом деле, кто женится на такой девушке, как она — необразованной, без матери, и с которой мачеха обращается как со служанкой? Кто захочет взять себе в жены умственно отсталого мальчика, даже если он старший сын самой богатой семьи? Только кто-то вроде нее может считаться парой, заключенной на небесах или, может быть, в аду. Ее свекровь была Милостива в ее первую брачную ночь, спросив, не идет ли у нее кровь. Суна содрогнулась, вспомнив ту ночь. Ее голос дрожал, когда она сказала правду — у нее не началось кровотечение. Стыд от этого признания все еще преследовал ее, хотя она была всего лишь девочкой, слишком маленькой, чтобы даже понимать, чего от нее ждут. Ее свекровь, к облегчению Суны, не разрешала ей спать с Саффет, пока у нее не начались месячные. Вместо этого она отправила ее спать с горничными, обращаясь с ней как с ребенком, а не как с женой. Спустя девять месяцев в этом гнетущем доме у нее наконец начались месячные. К тому времени краткая милость сна в комнате горничной стала ее единственным утешением. Но как только ее сочли «готовой», ее жизнь снова изменилась, втянув ее глубже в судьбу, которой она никогда не хотела. Суна так крепко сжала стакан с водой перед собой, что ее костяшки побелели. Она сделала большой, долгий глоток, пытаясь утопить воспоминания, которые возникли так внезапно. Холодная вода скользнула ей в горло, и на краткий миг она почувствовала, как напряжение немного ослабло, но на смену ему пришел страх перед ее нынешним положением. Этот брак, хотя и не был принудительным, имел свою собственную удушающую тяжесть. Она приняла предложение Кайи под давлением, а не по любви, и ее ужалило, насколько оно напоминало ее прошлое. Однако неважно, спасет ли это жизнь ее дочери. Она вздохнула и взглянула на поднос с чаем и печеньем, которые Анита приготовила для иммиграционных офицеров. Ее руки все еще дрожали, но она заставила себя двигаться. Кухня вокруг нее казалась убежищем, но она могла сдерживать ее беспокойство лишь некоторое время. Она осторожно налила еще один стакан воды, чувствуя, как прохладная жидкость успокаивает ее. С глубоким вдохом Суна нацепила на лицо улыбку, маска, которую она носила так много лет, теперь без усилий скользнула на место. Она подняла поднос, держа его в руках, как будто это был ее спасательный круг, и пошла обратно в гостиную. Груз ее прошлого и настоящего тянул ее, но сейчас она скроет все это за этой отработанной улыбкой — так же, как она делала много раз прежде.

===

Когда Суна вернулась с подносом, она заметила, что Кайя все еще поглощена разговором с офицерами, показывая им фотографии МиниДжи на своем телефоне. У него было много того, чем можно было поделиться — фотографии, на которых она играла, смеялась, лежала у него на руках. Его гордость и привязанность к маленькой девочке были очевидны. Осторожно поставив поднос на журнальный столик, Суна выпрямилась, ее руки слегка дрожали, но были скрыты за изящными фарфоровыми чашками. Она немедленно начала подавать чай и печенье, ее движения были размеренными и сдержанными, пытаясь скрыть беспокойство, кипящее внутри нее. Кайя взглянула на нее, пока она работала, и она поймала его взгляд. Она сумела сдержанно, тонко улыбнуться и слегка кивнуть в знак утешения, хотя напряжение все еще сжимало ее грудь. Когда все выпили свой чай, она села рядом с Кайей, тихо выдохнув. Теперь ее спина была прямее, ее поведение более уравновешенным, но внутри она напрягалась. Присутствие Кайи рядом с ней давало небольшое утешение, даже если оно не было высказано. Первый офицер, серьезный мужчина с планшетом и строгими глазами, не терял времени даром. «Госпожа Суна», начал он тихим, но прямым голосом, «Отец вашей дочери, мистер Шанлы, не имеет к ней никакого отношения и не поддерживает ее с тех пор, как вы снова вышли замуж?» Вопрос, хотя и ожидаемый, все равно ощущался как удар. Сердцебиение Суны участилось, но ее лицо оставалось спокойным. На этот раз она была готова. Она посмотрела на офицера с твердой решимостью, ее голос был размеренным и твердым. «Шанлы — моя фамилия», — уточнила она, тщательно контролируя тон. «И нет, ее отец не участвует в этом». Она позволила своим глазам встретиться с его, не дрогнув. «Он не хочет иметь с ней ничего общего». Вес этих слов тяжело повис в комнате, и мимолетное выражение печали мелькнуло на лице Кайи. Его сердце сжалось при мысли о том, что эта маленькая девочка, МиниДжи, брошена человеком, который должен был быть ее защитником. Раньше он не спрашивал Суну напрямую об отце МиниДжи, но теперь, когда правда вышла наружу, она поразила его глубже, чем он ожидал. Кайя слегка поерзал на сиденье, его инстинкты защитника зашевелились. Тот факт, что МиниДжи носила фамилию матери, был четким сигналом — этот ребенок родился вне рамок традиционного брака, остался уязвимым в мире, который мог осудить ее за что-то, совершенно не зависящее от нее. Он взглянул на Суну, чья спокойная внешность не выдавала ни капли боли, которая, как он знал, должна была кипеть под поверхностью. Дело было не только в том, что отец МиниДжи отверг ее, — дело было в том, как это отвержение сформировало все, что Суна делала, чтобы защитить свою дочь. Его взгляд смягчился, смесь жалости и восхищения наполнила его грудь. Это была мать, которая боролась зубами и ногтями за своего ребенка, которая вынесла на себе всю тяжесть общественного осуждения, но все еще была сильна. Эта сила пробудила в Кайе что-то первобытное — яростную потребность защитить и Суну, и Мини-Джи от жестокости мира. Он делал это понемногу, но, услышав это, теперь укрепил свою решимость. Офицеры обменялись взглядами, но не стали настаивать, чувствуя, что больше ничего нельзя почерпнуть из этой темы. В комнате стало напряженно, звук их дыхания внезапно показался слишком громким в тишине. Суна, почувствовав, как напряжение в ее груди слегка ослабло, сделала глубокий вдох. Ее руки, хотя и были сжаты на коленях, все еще дрожали, но лицо оставалось спокойным, не выдавая бури, закручивающейся внутри нее. Она привыкла к этому, к сдерживанию своих эмоций, к ношению маски, скрывающей правду под всем этим. Ее пальцы переплелись, бессознательная привычка, которая у нее выработалась всякий раз, когда разговоры касались отсутствующего отца МиниДжи. Кайя, почувствовав едва уловимое изменение в языке ее тела, позволила его руке слегка коснуться ее, молчаливый жест поддержки. Это было не так уж и много, но она все равно оценила это. Офицер прочистил горло, переводя разговор на другую тему. Но даже когда они двинулись дальше, тяжесть предыдущего вопроса задержалась в воздухе. Суна, хотя и почувствовала облегчение, что это прошло, не могла избавиться от ощущения, что сколько бы раз она ни рассказывала эту ложь о своей истории, легче уже не станет. Главный офицер наклонился вперед, его тон был спокойным, но прямым. «А как насчет вас, мистер Морган? Вы планируете усыновить маленькую девочку и дать ей свое имя?» Вопрос повис в воздухе, как бомба, беззвучно взорвавшись между ними. Сердце Кайи замерло, его разум лихорадочно пытался обдумать возможность, которая никогда раньше не приходила ему в голову. «Усыновить МиниДжи? Дай ей свое имя?' Его взгляд метнулся к Суне, выражение лица которой застыло в маске спокойствия, но он мог видеть рябь напряжения под ней. Ее глаза, широко раскрытые от удивления, на секунду встретились с его глазами, и он мог почувствовать в них неуверенность. Она тоже этого не ожидала. Вопрос ударил Суну, как внезапный, нежеланный порыв ветра, выбив ее из равновесия. Она сохранила нейтральное выражение лица, но внутри ее мысли метались. Усыновить МиниДжи? Позволить Кайе играть такую ​​огромную роль в жизни ее дочери? В их жизни? Эта идея немедленно включила ее защиту, стены, которые она возвела, чтобы защитить себя и свою дочь от любого, кто мог попытаться контролировать или вмешиваться в их жизни. Кайя помогал, да — он был добрым, поддерживал — но на этом все и закончилось. Впустить его еще дальше, дать ему такую ​​власть, могло поставить под угрозу все, что она пыталась обеспечить. Ее руки крепко сжались на коленях, ее пульс участился. Она отказывалась позволять кому-либо иметь такую ​​власть над ней или ее дочерью. Она была свидетелем того, как мужчины могли захватить контроль, заявляя свои права на все — превращая заботу в контроль, а свободу в тюрьму. Суна уже пережила этот кошмар, и не было никакого способа заставить MiniJee пройти через это. Она поклялась воспитывать свою дочь, не полагаясь ни на кого, особенно на того, кто мог бы еще больше усложнить их жизнь. Кая, не замечая своего внутреннего смятения, пошевелилась рядом с ней. Его сердце забилось, когда он обдумал вес вопроса офицера, что никогда раньше не приходило ему в голову так прямолинейно. Суна взглянула на него, ее челюсть слегка сжалась. Она чувствовала, что он тоже не продумал это, и мысль о том, что он даст ответ, который может направить их отношения на необратимый путь, нервировала ее. Он не был готов к этому вопросу и никогда не позволял себе думать о таком. Усыновление MiniJee было решением, которое казалось монументальным, обязательством не только перед ребенком, но и перед будущим, которое они разделят вместе — если оно будет. Он почувствовал, как его грудь сжалась, тяжесть ответственности внезапно навалилась на него. «Я...» — начал он, его голос слегка дрогнул. Он прочистил горло, пытаясь сохранить свое обычное спокойствие. «Я обдумал это». Слова прозвучали странно, как будто он сам слышал их впервые. Его мысли метались, пытаясь уловить смысл. Он взглянул на Суну, ища ее одобрения, чтобы продолжить, но ее лицо оставалось непроницаемым, не глядя на него. «Но», — продолжил он, теперь более размеренно, — «это зависит от ее матери, позволит ли она мне». переместив решение на нее. Его глаза снова нашли Суну, ожидая ее реакции. Он знал, что это не то решение, которое он мог принять в одиночку, и дело было не только в MiniJee — дело было в Суне. Как бы она отнеслась к тому, что он вступит в эту роль? Хотела ли она этого или это еще больше усложнит их и без того сложные отношения? Сердце Суны дрогнуло от его слов. Она не ожидала, что Кая ответит таким образом, и на мгновение у нее перехватило дыхание. Ее пальцы сплелись на коленях, и ее мысли закружились, когда она попыталась обдумать идею о том, что Кая могла бы усыновить MiniJee. Однако она почувствовала вспышку раздражения, но спрятала ее под поверхностью. Она не могла позволить офицерам увидеть, что она на самом деле чувствует, не тогда, когда они следили за каждым словом и жестом. Ей удалось сохранить ровный, даже спокойный голос, когда она ответила: «Слишком рано думать о чем-то подобном. Мы женаты всего три месяца. Это большой шаг для любых отношений, не говоря уже о наших». Она вежливо улыбнулась, но ее слова были твердыми, проводя четкую линию, не вызывая тревоги. Однако внутри одно только предположение об усыновлении заставило ее почувствовать себя в ловушке, как будто кто-то пытался накинуть ей на шею поводок, привязав ее к будущему, которого она не хотела. Кая помогла им, но это не означало, что она позволит ему — или кому-либо еще — контролировать то, что произойдет дальше в ее жизни или жизни MiniJee. Офицеры обменялись взглядами, но не стали давить дальше, заметив ее реакцию, когда они откинулись на спинки стульев. Напряжение в комнате висело, но Суна оставалась сдержанной, решив сохранить свои границы нетронутыми. Кая, почувствовав что-то более глубокое за ее внешним спокойствием, снова взглянул на нее, и его грудь сжалась. Он имел в виду что-то хорошее, но ее реакция подсказала ему, что он перешел на опасную территорию. Он не осознавал, насколько яростно независимой она все еще была или как она продолжала защищать жизнь своей дочери. Разговор продолжался, но подспудное течение между ними изменилось. Теперь он понимал, как никогда, что Суна не просто искала помощи — она охраняла свою жизнь с яростью, которая не допускала легких компромиссов. Пока иммиграционные офицеры продолжали допрос, Суна чувствовала, как усиливается тяжесть ситуации. Она могла чувствовать внутреннюю борьбу Кайи, его усилия защитить ее, одновременно скрывая правду. «Вы действительно думаете, что вы двое сможете это сделать?» — спросил один из офицеров, пристально разглядывая Суну и Кайю, словно ища трещины в их истории. Кайя сжал руку Суны, его голос был ровным. «Да, мы верим в нашу любовь, и мы стремимся строить жизнь вместе — независимо от того, с какими трудностями мы столкнемся». Сердце Суны колотилось, пульс участился, когда она заставила себя улыбнуться. Слова, которые Кайя произнесла с такой уверенностью, были горьким контрастом с правдой, которую она слишком хорошо знала. Несколько месяцев назад она подслушала разговор между ним и его матерью — разговор, который преследовал ее каждый раз, когда он пытался продать эту иллюзию отношений. После того, как его мать впервые предложила брак, Кая попросила Суну выйти из комнаты. Но она не ушла далеко. Стоя прямо за дверью, она слушала, и ее сердце замирало с каждым словом. "Я не хочу жениться на ней!" Голос Кая был полон разочарования. "Она не подходит мне, мама! Мне нужно думать о будущем, а Суна... она всего лишь медсестра. Которая не имеет ни малейшего понятия о моем образе жизни. Как люди это поймут? Как они меня поймут?" Его мать, всегда холодная и расчетливая, ответила без намека на сострадание. "Мне все равно, подходит ли она... тебе... Она полезна... мне... Мне она нужна здесь..., работает на меня... Ты женишься на ней... и это конец... всему". Слова ранили глубоко, знакомая боль от унижения со стороны людей с положением. Суна слышала такие вещи не в первый раз. Будучи медсестрой-иммигранткой из Газиантепа, она привыкла, что на нее смотрят свысока, но каждый раз это все еще ранило. Их слова были не просто оскорбительными — они разрывали ее гордость, ее достоинство. Они напомнили ей о том, как такие люди, как они, видят ее: ниже, чем, никогда не достойная стоять рядом с ними. Она была не более чем инструментом, полезным, но одноразовым в глазах его матери. И Кая боролась даже против этого. Теперь, сидя перед офицерами, когда Кая держала ее за руку, его слова любви и преданности казались извращенной насмешкой. Он никогда этого не хотел, и она тоже. Суна ясно помнила тот день. Подслушав спор, она ждала его у комнаты его матери. Когда Кая наконец вышла, она попыталась положить конец всему этому, прежде чем это зашло дальше. «Я найду вам хорошую медсестру, сэр», — сказала она ему, ее голос был спокоен, несмотря на боль, которую она чувствовала. «Вы не должны брать на себя мои проблемы. Я решу их сама. Спасибо, что позволили мне работать здесь, но мне пора уходить». Но Кая посмотрел на нее с презрением, которого она никогда раньше не видела в его глазах, его выражение было жестким и неумолимым. «Нет», — холодно сказал он, — «мы поженимся через неделю». Решимость в его голосе ошеломила ее, и он ушел, сердитый и сбитый с толку, зная, что их жизни вот-вот переплетутся так, как никто из них на самом деле не хотел. По мере того, как мысли Суны все глубже погружаются в ее воспоминания, ее разум постепенно возвращается в настоящее. Слабый звук царапающей по бумаге ручки офицера возвращает ее, и она незаметно убирает руку из-под него, в ней просыпается проблеск дискомфорта. Он мельком взглянул на нее, почувствовав ее беспокойство, но остался сосредоточенным на разговоре с офицерами. Несмотря на беспокойство, она сохраняет спокойный вид, ее движения размеренны и сдержанны. Теперь мысли Суны неслись, тяжесть этих воспоминаний давила на нее. Она взглянула на Каю, его спокойная внешность не выдавала ничего из правды об их браке. Он вообще помнил те слова — те, что так глубоко ранили, ранили ее гордость? Как он мог сидеть здесь сейчас и притворяться, что они равны, когда он никогда не видел ее таковой? Офицеры, казалось, были удовлетворены его ответом, но Суна не могла избавиться от чувства возмущения и нетерпения. Они играли роль, разыгрывая любовь, которой никогда не было, так, как он хотел, чтобы они верили. Они, возможно, убедили офицера, что смогут это сделать, но Суна знала правду. И это жгло.

===

Поскольку в комнате сохранялось напряжение от предыдущего разговора, атмосфера резко изменилась, когда вошла Шеввал с Анитой, Пелин и МиниДжи, которые шли за ней, с широкой улыбкой, подбежав к матери. Даже в инвалидном кресле, с ослабленным телом и нарушенной речью после инсульта, присутствие Шеввал Морган было неоспоримым. Офицеры, которые мгновение назад были хладнокровно профессиональны, немедленно поднялись со своих мест, чтобы поприветствовать ее, их позы были напряжены от уважения. Ее сила присутствия, несмотря на ее состояние, управляла комнатой с той же аурой власти и влияния, которой она всегда обладала. Более тихий из трех офицеров заговорил первым, его тон был более почтительным, чем с Кайей и Суной. «Доброе утро, миссис Морган. Надеюсь, у вас все хорошо». Суна, сидевшая рядом с Кайей, могла чувствовать тонкое напряжение, которое всегда назревало между матерью и сыном. Прожив с ними несколько месяцев, она научилась читать Морганов, как открытую книгу. Это был навык выживания, который она развила в раннем возрасте, отточенный годами борьбы с вспыльчивым характером отца, ударами мачехи, а позже — с суровостью свекрови и расчетливой злобой бабушки мужа. Теперь она могла чувствовать подводные течения между Кайей и Шеввалом, но что-то в присутствии Шеввала казалось преднамеренным, стратегическим. Шеввал ответила на приветствие офицера с обычной грацией, хотя ее речь была медленной, отмеченной затяжными последствиями инсульта. «Спасибо», — выдавила она со слабой, но очаровательной улыбкой. Офицер, явно поклонник, смущенно улыбнулся. «Я всегда был большим поклонником вашей музыки, миссис Морган. Несмотря на то, что я не понимаю большую часть языка, ваш голос всегда пленял меня». Глаза Шеввал сверкнули, как будто от искреннего удовольствия от комплимента. Несмотря ни на что, ей все еще нравилось очаровывать аудиторию, даже такую ​​маленькую. «Спасибо... очень любезно», — пробормотала она, хотя слова выходили сбивчиво. Суна внимательно наблюдала за обменом, чувствуя тонкую манипуляцию под обаянием Шеввал. Она знала, что старший Морган здесь не просто случайно. То, как взгляд Шеввал переместился на нее, оценивая, оценивая, подтвердило подозрения Суны. В этом визите было больше, чем просто любезности. Шеввал снова обратила внимание на офицеров, бросив взгляд на Суну, как будто представляя ее. «Суна», — начала она медленно, взвешивая каждое слово, — «была... замечательной. Она так хорошо заботится обо мне... и моих потребностях», — ее слова, хотя и сказанные тихо, были полны намерения. Пульс Суны участился. Она ожидала, что Шеввал что-то сделает, но это? Пыталась ли Шеввал изобразить их более сплоченными, чем они были на самом деле? Чтобы связать ее и МиниДжи с семьей Морган перед офицерами? В действиях Шеввала была двойственность — хотя Суна чувствовала, что ей предлагают помощь, это также беспокоило ее. Ее независимость, за которую она цеплялась больше всего, была тонко переплетена с независимостью Морганов. Офицеры кивнули, явно впечатленные похвалой от такой грозной фигуры. Слова Шеввала имели вес, и Суна знала, что ее намеренно выставляют как человека, полностью интегрированного в семью Морганов. Ее руки слегка сжались на коленях. Хотя слова были лестными, они казались тяжелыми от подтекста, как будто ее и ее дочь официально заклеймили как принадлежащих к семье Морганов, а их независимость стерта. Прежде чем Суна успела обдумать свои мысли, Шеввал продолжил, бросив медленный взгляд на Каю. «Мы приветствовали ее... и ее дочь... Теперь они часть... нашей семьи». Офицеры обменялись быстрыми взглядами, явно принимая во внимание слова Шеввала. Вес этого заявления, подразумевающего единство семьи и защиту, не ускользнул от внимания никого в комнате. Кая беспокойно заерзал рядом с Суной, застигнутый врасплох неожиданной смелостью своей матери. Это не входило в их план. Он чувствовал, что в словах Шеввала что-то не так, но промолчал. Однако Суна почувствовала, как затягивается ловушка — то, как Шеввал искусно выстраивал историю, чтобы привязать ее к семье, еще больше укрепив их власть над ней. Именно тогда МиниДжи бросилась к журнальному столику, схватив шоколадное печенье. Она посмотрела на Каю широко открытыми, невинными глазами и спросила: «Папа, печенье?» Это слово пронеслось по комнате, словно удар грома. Офицеры замерли, их взгляды метались между Кайей и Суной, явно ошеломленные невинным заявлением маленькой девочки. Кайя напрягся, на мгновение ошеломленный, моргая в недоумении, когда он уставился на МиниДжи. Затем его взгляд метнулся к Суне, ища объяснения, замешательство и шок отразились на его лице. У Суны перехватило дыхание, но она быстро поняла, откуда это взялось. Ее взгляд метнулся к Шеввал, уловив слабый проблеск удовлетворения на ее лице — взгляд, который сказал ей, что это было запланировано с самого начала. Конечно. Шеввал работал за кулисами, обучая МиниДжи называть Кайю «папочкой», подготавливая почву для дальнейшего укрепления образа семьи и единства перед офицерами. Это был рассчитанный ход, которого Суна не ожидала, но теперь увидела слишком ясно. Анита и Пелин обменялись нервными взглядами, ясно осознавая, что произошло, но слишком пристыженные или напуганные, чтобы говорить. Их глаза метнулись в пол, их дискомфорт был очевиден. На мгновение Суна почувствовала вспышку гнева. Как смеет Шеввал вовлекать в это ее дочь, даже не посоветовавшись с ней? Как смеет она продвигать эту историю, которая грозила лишить Суну контроля, который она так упорно боролась за сохранение своей собственной жизни, будущего ее дочери? Наглость манипулировать такой невинной, искажать чувства ее дочери и рисковать сбить с толку ее молодой разум — это вызвало всплеск защитной ярости в Суне, усилив ее хватку за хрупкую стабильность, которую она пыталась удержать. Однако под гневом Суна также почувствовала нечто неожиданное — признательность, которую она не хотела признавать. Действия Шеввала, какими бы тревожными они ни были, имели ясную цель. Она защищала Суну и МиниДжи, позиционировала их как часть семьи Морган, укрепляла их безопасность перед иммиграционными офицерами. В ситуации, когда их будущее могло быть поставлено под угрозу, Шеввал сделала то, что, по ее мнению, было необходимо, чтобы обеспечить им место. Суна заставила себя сохранять спокойствие, хотя ее мысли метались. Она не могла позволить себе показать свое разочарование, не перед офицерами. Это был решающий момент, и Шеввал, как всегда, понимал ставки лучше, чем кто-либо другой. Она помогла им по-своему, даже если это заставило Суну почувствовать себя уязвимой, ее независимость снова ускользнула из ее рук. Кая, все еще не оправившийся от неожиданного заявления МиниДжи, взглянул на свою мать, затем снова на Суну. Его глаза были полны неуверенности, он явно пытался оценить реакцию Суны. Он не ожидал этого, не думал о такой возможности, и теперь это было открыто, перед офицерами, таким образом, что было почти невозможно вернуть назад. Шеввал, однако, посмотрел на Кайю мягким, умоляющим взглядом, как будто молча призывая его принять слова МиниДжи, признать невысказанные извинения, которые она приносила через ребенка. Как будто ей нужно было, чтобы он признал ее усилия, понял, что ее манипуляция, какой бы жесткой она ни была, была ее версией помощи — отчаянной попыткой обеспечить их будущее. Теперь Суна поняла. Речь шла не о МиниДжи или о ее защите; речь шла об отчаянной потребности Шеввала в прощении ее сына, в том, чтобы он вернулся к ней и восстановил их разрушенные отношения. А Суна и ее дочь были просто инструментами в этом плане. Суна встретила его взгляд, ее лицо было спокойным, хотя ее разум бурлил от противоречивых эмоций. Ей нужно было реагировать осторожно, чтобы защитить и себя, и МиниДжи, не подрывая того, что Шеввал только что сделал, чтобы помочь им. Кая, заметив напряжение в глазах Суны, попыталась рассеять момент беззаботной улыбкой. «Да, утята, папа хочет печенье». Слово «папа» вырвалось прежде, чем он успел его осознать, и удар ударил его сильнее, чем он ожидал. На мгновение это показалось странным, чуждым — но пока это висело в воздухе, что-то внутри него расцвело. Неожиданная радость от того, что он услышал, как его называют «папочкой», вызвала эмоции, к которым он не был готов. Как будто это слово несло в себе вес, о котором он не знал, что хотел бы его удержать, наполняя его теплом и счастьем, которых он не ожидал. МиниДжи одарила его зубастой улыбкой, схватила два печенья и подбежала к нему. Он тут же схватил ее маленькое тело и посадил к себе на колени. Когда она протянула ему печенье и поцеловала его в щеку, все в комнате озарились улыбками, тронутые их милым обменом. Однако Суна почувствовала смешанные чувства, когда взглянула на Асумана, который облегченно улыбнулся, заверив ее, что они на правильном пути. Кайя поцеловала МиниДжи в лоб, затем кивнула в сторону офицеров, пока он говорил. «С МиниДжи это была любовь с первого взгляда. Как ты мог не влюбиться в нее?» Его взгляд переместился на маленькую девочку, блаженно наслаждающуюся своим печеньем с шоколадом, размазанным по губам. МиниДжи всегда приберегала свои угощения для него, никогда ни с кем не делясь, даже с мамой. Его сердце наполнилось радостью от этой мысли. Вытирая уголок ее рта, он продолжил: «Она очень привязана ко всем нам... Я очень привязан к ней». Его голос слегка дрожал. «Мы стали семьей во многих отношениях». Невидимые слезы грозили собраться в его глазах. Суна медленно выдохнула, сохраняя самообладание. Она чувствовала непреклонный взгляд Шеввала, пристально наблюдавшего за ней. Хотя под поверхностью кипела обида, она понимала, что это не та битва, в которой она могла бы участвовать прямо сейчас. На данный момент она подыграла бы, но борьба за контроль над своей жизнью и будущим дочери была далека от завершения. Главный офицер обменялся ободряющей улыбкой с Суной, явно удовлетворенный разворачивающейся перед ним сценой. Он слегка кивнул своему коллеге, молча давая понять, что все в порядке. «Кажется, здесь все в порядке», — тепло сказал он, его взгляд метнулся между Кайей, МиниДжи и Суной. «Вы на правильном пути». С этими словами офицеры собрали свои бумаги, Асуман и другой офицер-мужчина вежливо попрощались, направляясь к двери. Воздух стал светлее с их уходом, но тяжесть того, что только что произошло, тяжело держалась в комнате.

===

Когда дверь захлопнулась, Кайя выдохнул, хотя и не осознавал, что затаил дыхание, все еще крепко держа MiniJee на коленях. Он снова поцеловал ее в макушку, его сердце успокоилось, хотя мысли метались. Он взглянул на Суну, ища на ее лице хоть какой-то знак того, что она действительно чувствует. Слова, которые он сказал офицерам, были не просто для вида — он говорил серьезно. Однако его охватило чувство вины. Неужели все это слишком для нее? Суна, стоявшая неподвижно у стены комнаты, медленно выдохнула. Офицеры ушли, и на данный момент непосредственная угроза миновала. Но беспокойство все еще сжимало ее, узел сжимался в груди. Она видела, как Шеввал организовал этот момент, сплетая повествование, используя MiniJee как инструмент, чтобы скрепить их семью в глазах властей. Суна знала, что это был просто очередной рассчитанный ход на шахматной доске Шеввал — тонкая, но преднамеренная попытка затянуть нити, которые связывали ее с ними. Каждый жест, каждый тщательно спланированный момент был еще одной фигурой, которую маневрировали, чтобы лишить Суну ее контроля, чтобы еще больше запутать ее и ее дочь в своей паутине. Ее взгляд метнулся к Шеввал, которая молча сидела в своем кресле, выражение ее лица было непроницаемым, но Суна знала лучше. В ее глазах был проблеск торжества, как будто все произошло именно так, как она себе представляла. "Ну, все прошло лучше... чем ожидалось", — наконец заговорила Шеввал, ее тон был спокойным, но с нотками удовлетворения. Она слегка откинулась назад, глядя на Суну и Кайю. "Хорошо, что... MiniJee растет... так привязан... Это делает... все... проще". Кайя напрягся, едва заметное напряжение прокатилось по нему от слов матери. Он не упустил манипуляции, тихую власть, которую она оказывала на каждую ситуацию, даже сейчас. Но что он мог сказать? Как бы сложно это ни было, Кайе нужно было говорить. «Мама, это не то, о чем мы договаривались...» Его голос слегка дрогнул, зная, каким контролем обладала его мать, но он не мог стоять в стороне, не сказав ни слова. Он не мог отрицать крепнущую связь между ним и МиниДжи, но беспокойство от того, как все это формировалось, было удушающим. Шеввал подняла правую руку, заставив его замолчать, прежде чем он успел отругать ее еще сильнее. «Вы оба должны быть мне благодарны», — сказала она холодным и резким голосом. «Я позаботилась о том, чтобы эта ситуация сработала. Но чего я могу ожидать от неблагодарных людей?» «Мама!» Разочарование Кайи усилилось, но он знал, что это ничего не изменит. Шеввал уже давно приняла решение. Отвернувшись от него, Шеввал взглянула на Аниту, которая быстро двинулась к своему инвалидному креслу. «Анита, отведи меня в... мою комнату... я устала». Когда Анита двинулась за ней, Шеввал перевела свой острый взгляд на Суну. «Когда закончишь здесь... поднимись наверх», — сказала она пренебрежительным тоном. Не дожидаясь ответа, она дала Аните знак подтолкнуть ее к лифту, оставив Каю и Суну в тяжелом молчании. Пелин также вышла из комнаты, направляясь обратно на кухню. Суна, с другой стороны, чувствовала, как в ее груди нарастает жар разочарования. Кайя хотела как лучше — она знала это — но это была не та жизнь, которую она представляла себе для себя или своей дочери. Их загнали в ловушку, загнали в угол и заставили играть роли ради видимости, ради контроля над всем, за что Шеввал хотел держаться. Она взглянула на Кайю, наблюдая, как он нежно держит МиниДжи, его любовь к маленькой девочке была очевидна. Но внутри нее бушевала тихая битва — битва, в которой она не была уверена, что сможет победить. Что будет с ее дочерью, когда все это закончится? МиниДжи, блаженно не осознавая напряжения, закручивающегося вокруг нее, потянулась за еще одним печеньем, ее маленькие руки теперь были покрыты грязным шоколадом. Она посмотрела на Кайю с невинным обожанием, ее присутствие принесло в комнату мимолетный момент покоя. Кайя, все еще держа МиниДжи близко, чувствовал тяжесть его противоречивых эмоций, давящих на него. Он любил этого ребенка больше, чем когда-либо ожидал, но натянутые струны контроля матери пугали его. Однажды все рухнет, и он не был уверен, как они из этого выйдут. Суна тихо подошла, осторожно подняв МиниДжи с колен Кайи. Пока она держала свою дочь на руках, она взглянула на него, чувствуя его смятение. Кайя посмотрел на нее с извиняющимся выражением на лице. «Мне жаль за все это... Я не знала, что она так сделает...» «Тебе не нужно извиняться», — ответила Суна, ее тон был ровным, но с оттенком смирения. «Она права. Она помогала нам. Мы должны быть благодарны». Ее энергия угасла, не оставив сил спорить или продолжать дискуссию. Она посмотрела на МиниДжи, у которой все лицо и руки были измазаны шоколадом. Мягкая улыбка тронула ее губы. «Давай вымоем тебя, утенок. Ты весь в шоколаде!» Целуя ее в обе щеки: «Ммм, мой восхитительный утенок!» Малышка хихикнула, обхватив маленькими ручками шею матери, размазывая шоколад по платью Суны. Но Суне было все равно. Она поцеловала МиниДжи в лоб, унося ее от напряжения комнаты, оставив Каю позади с его мыслями. Кая посидел немного, тяжесть всего произошедшего тяжело легла на его плечи. Это еще не закончилось — далеко не закончилось. Его мысли метались, пытаясь разобраться в запутанных эмоциях и давлении, окружавших его. Он медленно выдохнул, собираясь с мыслями. Ему нужно было пространство, передышка от удушающего контроля матери над всеми ними. Слегка кивнув, он решил выйти, встретиться с друзьями и сосредоточиться на своем новом проекте — все, что угодно, чтобы вернуть себе чувство нормальности, хотя бы ненадолго. Вставая, он взглянул на дверь, за которой исчезли Суна с МиниДжи. Он не мог избавиться от ощущения, что, как бы он ни старался, их всех все глубже затягивает во что-то, что никто из них не может контролировать.

===

Шевваль вернулась в свою комнату, ее сердце было тяжелым, а эмоции бурлили. Реакция Кайи раннее ранила ее сильнее, чем она ожидала. Она просто пыталась помочь, сгладить ситуацию с иммиграционными офицерами, даже если ее методы были нетрадиционными. Ее намерения были хорошими — по крайней мере, так она себе говорила, — но никто, казалось, этого не понимал. Холодность Кайи, в особенности, заставила ее чувствовать себя одновременно разочарованной и грустной. Она уставилась на стены своей комнаты, чувствуя, как тяжесть ее урезанной жизни давит на нее. Ее некогда могущественное присутствие было сведено к этим четырем стенам, где она сидела в тишине, неспособная управлять своим миром, как раньше. Одиночество терзало ее. Она жаждала какой-то связи, чего-то, что заставило бы ее почувствовать себя полезной, чего-то, что заставило бы ее почувствовать себя нужной. Ее мысли переместились к маленькой девочке Майе. Она была искрой тепла в этой в остальном унылой жизни. Ее невинность, ее сладость — все это тронуло Шеввал так, как она не ожидала. Вспоминая несколько часов назад, когда Пелин и Анита вошли в комнату, их тонкие улыбки скрывали дискомфорт, который они чувствовали. Шеввал почувствовал их нерешительность еще до того, как они заговорили. «Миссис Морган, пора спускаться вниз, прибыл иммиграционный офицер», — мягко сказала Пелин. Шеввал пренебрежительно махнула рукой, ее голос был тихим, но твердым. «Приведите...малышку сюда... Я хочу ее увидеть». Анита колебалась, но, после взгляда Пелин, кивнула и пошла за Майей. Когда маленькую девочку внесли, выражение лица Шеввал тут же смягчилось. Она протянула свою хрупкую руку, ее пальцы дрожали, когда она поманила ребенка поближе. Майя сначала колебалась, стоя вне досягаемости, ее большие глаза внимательно наблюдали за Шеввал. Шеввал тепло улыбнулась, протягивая ей руку. «Иди сюда... милая девочка», — нежно уговаривала она. «Я не... укушу». С тихим смехом Майя наконец забралась на колени к Шеввал, ее крошечные руки легко покоились на ногах пожилой женщины. Строгое поведение Шеввал мгновенно смягчилось, ее пальцы нежно гладили волосы Майи. «Ты такая... умная», — сказала Шеввал, ее голос был теплым. «Знаешь... как тебе повезло... что у тебя есть Кая?» Майя неуверенно наклонила голову. «Кая...?» «Да», — кивнула Шеввал, ее глаза засияли озорным блеском. «Но он не просто... Кая для тебя». Она наклонилась, ее голос упал до игривого шепота. «Он твой папочка». Майя моргнула, нахмурив брови, на мгновение замешкавшись, затем повторила: «Папа?» «Правильно, моя умница. Скажи это за меня. Скажи «папочка». После короткой паузы Майя улыбнулась, снова пробуя слово. «Папашка». Ее яркие глаза сверкали любопытством. Улыбка Шеввал становилась шире, ее настроение поднималось с каждым слогом. «Идеально... моя дорогая... Абсолютно идеально». Она была быстрой — быстрее, чем большинство детей ее возраста. Шеввал удивлялась, как легко девочка схватывала все, как ее разум, казалось, впитывал все вокруг нее, как губка. Умнее любого ребенка, которого когда-либо знала Шеввал, умнее даже ее собственного сына в этом возрасте. Пелин и Анита обменялись беспокойными взглядами. Они оба переминались с ноги на ногу, явно испытывая дискомфорт от происходящего. Пелин, обычно более прямолинейная, осторожно шагнула вперед. «Миссис Морган, может, нам не стоит...» Шеввал заставила ее замолчать строгим взглядом, ее глаза сузились. «Разве вы не хотите... помочь Суне и... ее дочери?» Ее голос был резким, разрезающим воздух, как нож. Пелин тяжело сглотнула, закусив губу. Она ничего не сказала после этого, и Анита отвела глаза, тоже молча. В комнате снова стало тихо, и внимание Шеввал полностью переключилось на Майю. Маленькая девочка слегка пошевелилась у нее на коленях, ее маленькие руки коснулись щеки Шеввал, словно почувствовав ее печаль. В этот короткий, нежный момент Шеввал вспомнила тот день, когда ребенок впервые вошел в ее комнату. Мать запретила Майе входить в комнату Шеввал, но любопытство взяло верх над ребенком. Дверь скрипнула, чтобы она смогла заглянуть внутрь. Шеввал, слишком слабая в то время, чтобы поднять стакан с водой у ее кровати, поймала широко раскрытые, внимательные глаза Майи, когда она зависла у двери. Не говоря ни слова, маленькая девочка медленно подошла, ее крошечные ножки едва издавали звук. Она забралась на стул рядом с кроватью, и ее руки, хотя и маленькие, осторожно обхватили стакан и поднесли его к губам Шеввал. Это было действие настолько нежное, настолько доброе, что оно лишило Шеввал дара речи. Сделав глоток, Майя вытерла оставшиеся капли с губ краем собственной футболки, подражая действиям матери. Это был такой простой жест, но он оставил отпечаток в сердце Шеввал. Никто так давно не заботился о ней. Теперь, прижимая Майю к себе, Шеввал чувствовала, как та же нежность нарастает внутри нее. Невинность девочки была бальзамом для ее израненной души. Майя посмотрела на нее широко открытыми, вопросительными глазами, словно пытаясь понять что-то далеко за пределами ее лет. «Ты такая хорошая девочка», — пробормотала Шеввал, ее голос был тихим, почти надломленным. «Так мило, как в тот день с водой». Майя улыбнулась, ее маленькие пальцы сжали платье Шеввала, хотя она не полностью поняла смысл слов. Она кивнула, ее губы изогнулись в невинной улыбке, чувствуя комфорт в тоне Шеввала и его коленях. Шеввал нежно поцеловала Майю в лоб. «С тобой все будет в порядке», — прошептала она, слова задержались в тихой комнате. Ее рука нежно погладила волосы маленькой девочки, и в ней вспыхнуло яростное желание защитить эту хрупкую, чистую маленькую душу. Никто не причинит вреда Майе — пока она может что-то сказать. Откинувшись назад, Шеввал снова прошептала, больше для себя, чем для ребенка: «Никто не причинит тебе вреда. Пока я здесь». Теперь, сидя одна в своей комнате, чувствуя тихую гордость за свое маленькое достижение, горечь Шеввал начала угасать. В этом хрупком воспоминании она была не просто могущественной женщиной, которая когда-то контролировала каждый уголок своей жизни. Она была не просто пациенткой, пойманной в ловушку и зависящей от других, чтобы справляться со всеми ее потребностями. На короткий, яркий момент она стала чем-то большим — источником утешения, защитницей для этой маленькой девочки. Она была значимым человеком, и в этом она нашла кусочек покоя среди хаоса.

===

К тому времени, как Кая вошла в большой дом, было уже поздно. Ночь уже наступила, отбрасывая тени в тускло освещенные коридоры, и в доме было жутко тихо. Пелин и Анита ушли несколько часов назад, и теперь единственными звуками были ручьи старого пола под его ногами. Дом казался странно пустым, что резко контрастировало с хаотичной энергией, которая наполняла его с утра. Его разум ненадолго отвлекся от суматохи во время его дневной встречи с друзьями, обдумывающими новые идеи для фильма, но теперь, когда он переступил порог, утренние события стремительно вернулись. Он испустил долгий, усталый вздох, его глаза сканировали тихую обстановку. Тиканье часов на стене было единственным признаком жизни, когда он двинулся к лестнице, ведущей в подвал. Как раз когда он собирался спуститься, тихий голос пронзил тишину — MiniJee, ее тихая болтовня на смеси корейского и турецкого, эхом отдающаяся из кухни. Затем он услышал смех Суны, легкий и искренний, чего он давно не слышал. Заинтересовавшись, он повернулся и пошел на звуки, его шаги стали тише, словно он не хотел нарушать мирный момент. Когда он дошел до кухни, он остановился в дверях, оглядывая открывшуюся перед ним сцену. МиниДжи сидела за обеденным столом, ее крошечные ножки болтались под ней, и она оживленно разговаривала с матерью. Суна грациозно двигалась по кухне, одетая в спортивные штаны и свободную футболку, ее влажные волосы были заколоты сзади. Должно быть, она только что вышла из душа, ее кожа все еще сияла от тепла. МиниДжи тоже была в пижаме, мягкий, энергичный взгляд окутывал ее, пока она возбужденно болтала. Запах сытной готовки наполнял воздух, теплый и насыщенный, идеально подходящий для холодного осеннего вечера, который установился снаружи. Кая на мгновение замерла, любуясь сценой — мать и ее дочь, окутанные простым комфортом обычной ночи, напряжение дня тает с каждой секундой. Его грудь сжалась, когда он наблюдал за ними. Было что-то идеальное в этом моменте, что-то настолько простое и чистое, что это заставляло его сердце болеть. Смех Суны и то, как МиниДжи наклонялся к ней, ловя каждое слово, были картиной мира и любви. Мысли Каи кружились со смесью эмоций — облегчением от того, что они, казалось, в порядке, виной за то, как прошел день, и чувством тоски по той же простоте, которую он видел перед собой. Он молчал, прислонившись к дверному косяку, не желая вмешиваться, но не в силах отстраниться. Тепло кухни, тихий шепот голоса МиниДжи, смешивающийся со смехом Суны, и насыщенный аромат домашней еды окутывали его, как успокаивающие объятия. Это был идеальный пузырь нормальности, который он не осознавал, что так сильно жаждал. Хаос и шум утра казались теперь далекими, замененными этим простым, прекрасным моментом. Пока он стоял там, Кайя обнаружил, что погрузился в свои мысли, его разум переместился к идее семьи. Эта сцена — мягкий свет кухонного света, мать и дочь, разделяющие интимный момент — была тем, что он давно представлял себе, но никогда полностью не осознавал. Это была идеальная картина, идеал того, какой может быть семья. Суна, ее волосы влажные после душа, легко двигающаяся, и МиниДжи в пижаме, все еще полная энергии, несмотря на поздний час, — все это казалось правильным, естественным. Внезапная тоска наполнила его грудь. Он хотел быть частью этого, сидеть за столом и разделять их смех, чувствовать тепло принадлежности. Но сейчас он был доволен просто наблюдать, позволяя чувству окутать его. В этот тихий, неподвижный момент он увидел семью, о которой он не знал, что тосковал.

===

MiniJee заметила Кайю, стоящую у кухонной двери, ее глаза мгновенно загорелись. «Кайя!» — воскликнула она взволнованно, подбежав к нему с протянутыми руками. Она все еще называла его по имени, и хотя это немного кольнуло — он снова скучал по тому, как она называла его «папой», — ее радость была заразительной. Суна подняла глаза от плиты, когда MiniJee бросилась к нему. В ее взгляде не было никакого удивления, только мягкое признание и что-то похожее на умиротворение. Кая наклонилась, чтобы подхватить MiniJee на руки, тепло ее маленького тела на нем было успокаивающим напоминанием о далеких воспоминаниях, связанных с отцом. «Что готовится? Здесь пахнет потрясающе», — спросил Кая, его голос был легким, когда он вдыхал насыщенный, пряный аромат, наполнявший кухню. Суна одарила его небольшой, закрытой улыбкой, хотя в ее глазах не было и следа расстройства или раздражения — только простота и намек на искренность. «Любимое блюдо МиниДжи», — ответила она. «Топокки!» — радостно закричала МиниДжи, ее волнение заставило Кайю усмехнуться. «Я обещала ей, что приготовлю топокки на ужин, если она согласится надеть свое платье сегодня утром», — объяснила Суна, взглянув на МиниДжи, которая теперь счастливо извивалась в объятиях Кайи. Он снова рассмеялся, звук все еще был настоящим. МиниДжи прижала свои крошечные руки к его щекам, хихикая над шершавостью его щетины. «Значит, ее нужно подкупить, чтобы она делала то, что ей говорят, да?» «Все время», — ответила Суна, игриво закатив глаза, что казалось естественным, как будто напряжение между ними немного ослабло. МиниДжи повернул свое лицо к ней, ее маленькие руки по обе стороны от его головы, ее выражение было серьезным и сосредоточенным. «Кая, ешь топокки!» — настаивала она, ее произношение было очаровательным. «Спасибо за приглашение, но я никогда раньше этого не пробовала, утята», — призналась Кая, слегка приподняв бровь, так как идея присоединиться к ним за ужином застала его врасплох. «Почему бы и нет?» — предложила Суна, ее голос был непринужденным, но приглашающим. «Мы приготовили много, и вам будет полезно попробовать. Это любимое блюдо МиниДжи». Кая была поражена тем, как легко она произнесла эти слова — без напряжения, без настороженности, просто простое предложение. Он улыбнулся, его грудь сжалась так, что это его удивило. «Я могу попробовать», — сказал он, глядя на МиниДжи, которая все еще держала свое лицо в своих руках. «Спасибо за приглашение, утята», — поддразнил он, оставляя на ее щеках преувеличенные поцелуи, заставляя ее визжать от смеха. «Тебе лучше переодеться и вернуться, пока не стало холодно. Топокки может быть... грязным», — добавила Суна с полуулыбкой, ее глаза смотрели на него с проблеском игривости, которого он давно не видел. «Конечно», — ответила Кая, и тепло разлилось по нему, когда он поставил MiniJee, последний раз поцеловав ее в щеку, прежде чем направиться в подвал, чтобы переодеться. Когда он спускался по лестнице, его охватила волна удовлетворения. Он не осознавал, как сильно он скучает по таким моментам — быть частью чего-то, что ощущалось как целое. Простое приглашение и легкость их разговора были признаками того, что Суна наконец-то снова открылась ему. Это было похоже на шаг вперед, на небольшой, но значимый мост, восстановленный между ними.

===

Кая вернулся на кухню, теперь уже одетый в более удобную одежду, и обнаружил, что его место уже накрыто за маленьким столиком. МиниДжи сидела между ним и Суной, ее яркие глаза сверкали от волнения. Стол был скромным, но гостеприимным, с мисками пропаренного риса, чашками воды, кимчи и кипящей кастрюлей ттокпокки, сверху которой тянулся расплавленный сыр. Тепло от еды наполнило комнату, смешиваясь с уютной атмосферой. Когда Кая занял свое место, Суна начала объяснять блюдо, ее голос был тихим, но заинтересованным. «Это ттокпокки. Это рисовые лепешки в остром соусе, но мы добавили немного сыра, чтобы немного охладить. Берешь немного риса, немного ттокпокки с кимчи и перемешиваешь, или ешь отдельно». Она указала на намазку, показывая ему, как сочетать элементы. «Только будь осторожен — он горячий». Кайя улыбнулась, когда он взял палочки для еды, готовый сделать первый укус. Как раз когда он собирался вгрызться, МиниДжи положила свои крошечные ручки ему на предплечье, останавливая его. «Нет, Кайя! Горячо!» воскликнула она, ее голос был смесью беспокойства и настойчивости. Она наклонилась ближе, надул щеки, нежно подула на еду, ее губы мило надулись, гарантируя, что она достаточно остыла, чтобы он мог ее съесть. Кайя усмехнулась, чувствуя, как его охватывает теплая волна привязанности. «Спасибо, милая», — сказал он, искренне тронутый ее вдумчивым жестом. Его согревала не только вкусная еда; его согревала чистая, неподдельная любовь, исходящая от этой маленькой девочки. «Могу ли я теперь есть?» МиниДжи с нетерпением кивнула, ее глаза сверкали от восторга, взволнованная тем, что Кайя присоединилась к ним за ее любимым блюдом. Он взглянул на Суну, и вид ее нежной улыбки заставил его сердце наполниться. Она посмотрела на MiniJee с тихой гордостью, явно лелея этот нежный момент, который они разделили. «Она заботится о тебе», — сказала Суна с тихим смехом, ее глаза мерцали теплом. «Как ее мать», — ответил Кая, не сводя глаз с лица Суны. Комплимент заставил ее покраснеть, и она быстро отвернулась, почувствовав укол дискомфорта. «Я имею в виду, конечно, мою мать», — добавил он, прочищая горло. Суна улыбнулась, переключая свое внимание на помощь MiniJee с едой. Кайя откусил первый кусочек, наслаждаясь насыщенным, пряным вкусом, который танцевал на его нёбе. Он кивнул в знак признательности, вкус разжег в нём чувство ностальгии. «Это действительно вкусно», — сказал он, хотя тень беспокойства мелькнула на его лице, когда он взглянул на MiniJee. «Не слишком ли это остро для неё?» Суна покачала головой, и на её лице появилась игривая улыбка. «О, совсем нет. Теперь она полностью кореянка. Она справляется с острой пищей лучше, чем я». Кайя рассмеялась, искренне впечатлённая этим. «Крутая девчонка», — сказал он, ласково взъерошив волосы MiniJee, отчего она захихикала от восторга. Комната ожила от тепла и смеха, той семейной связи, о которой он так мечтал. Пока они продолжали есть, между ними воцарилась уютная тишина. Прошла неделя с тех пор, как в последний раз упоминалась неловкая тема с того вечера, когда они оба слишком много выпили. Никто из них больше не поднимал эту тему, позволяя воздуху между ними медленно проясниться. Теперь, когда они сидели вместе, разделяя тихий ужин, они напоминали идеальную картину семьи. Осознание этого сильно ударило по Кайе — насколько сильно изменилась его жизнь всего за несколько месяцев. Он вспомнил свою жизнь раньше — в своей квартире, до того, как инсульт его матери потряс его мир. Тогда его дни были беззаботными. У него была свобода и собственное пространство, он жил той жизнью, которую, как он думал, хотел. Он путешествовал, когда ему хотелось, оставался с друзьями до раннего утра, пил и тусовался, не думая о завтрашнем дне. Он погрузился в свою страсть, работая над фильмами и сочиняя музыку, посвящая все свое внимание и время творческим занятиям, которые его удовлетворяли. Обязанности казались такими далекими, далекими проблемами, с которыми должен был разобраться кто-то другой. Он просыпался поздно, с похмелья, но свободным, без обязательств, кроме как перед самим собой. Его жизнь была спонтанной — роскошные ужины, дорогие поездки и вращающаяся дверь из лиц, которые ничего не значили. Все было быстро, мимолетно и волнующе. И вот он здесь, сидит на теплой кухне своей матери, перед ним тихий ужин, звук тихого смеха МиниДжи наполняет воздух. Он наблюдал, как она с удовольствием ест, не обращая внимания на тяжесть своих мыслей, и взглянул на Суну, чье присутствие теперь принесло ему неожиданное спокойствие. Контраст между его прошлым и настоящим был ошеломляющим. Он понял, что живет тем, что никогда не считал возможным — жизнью, которая была простой, размеренной и полной смысла. Разделить ужин таким образом, даже в его обыденности, было тем, чего он тайно жаждал. Он всегда завидовал тем идеальным семьям, которые видел в фильмах или издалека, тем, которые садились вместе каждый вечер, разделяя свою жизнь. Это была мечта, которую он когда-то лелеял для себя, возможно, даже та, о которой он надеялся со своими родителями, пока жизнь не разлучила их. И вот он здесь — ведет себя как семьянин, кем он никогда не думал, что станет, но это казалось таким естественным. Может быть, в конце концов, он был больше похож на своего отца, чем когда-либо представлял — типичный семьянин в душе, жаждущий тепла и связи, которые с этим приходили. Все еще чувствуя тепло этого вечера, Кая не мог отделаться от вопроса, который уже некоторое время вертелся у него в голове. Его взгляд переместился с MiniJee, с удовольствием жующей свою еду, на Суну. Поколебавшись мгновение, он наконец спросил: «Могу ли я спросить тебя кое о чем?» Суна подняла глаза, замерев на середине укуса, когда она проглотила большой кусок ттокпокки. «Конечно», — сказала она, осторожно вытирая рот, ее глаза были любопытными, но спокойными. Кая поерзал на своем месте, не уверенный, было ли это подходящее время, но вопрос не давал ему покоя с самого полудня. «А как насчет ее отца? Он... он не планирует вернуться в ее жизнь?» Суна слегка замерла, услышав вопрос Каи, ее палочки для еды зависли в воздухе. Она не ожидала, что он поднимет этот вопрос, и на мгновение слова, казалось, повисли между ними. Хотя ее застали врасплох, она быстро взяла себя в руки, отвернувшись, и ее взгляд на мгновение упал на МиниДжи. Маленькая девочка оставалась блаженно сосредоточенной, жуя и отрывая крахмалистый сыр от рисового пирога, не замечая тихого напряжения, наполняющего комнату. Суна тихо выдохнула, ее голос был ровным, но твердым. «Нет, он не вернется. Он не собирается вмешиваться». Ее тон был полон окончательности, не оставляя места для дальнейшего обсуждения. Что бы ни произошло между ней и отцом МиниДжи, это была закрытая глава, к которой она не хотела возвращаться. Кая заметила перемену в ее поведении и почувствовала, что это тема, которую она не хотела обсуждать. Он тихо кивнул, понимая, что некоторые вещи лучше пока оставить в покое. Тем не менее, краткий обмен мнениями оставил в нем новое любопытство, желание узнать больше о прошлом Суны и жизни, которую она построила до того, как их пути пересеклись. Разговор вернулся к более легким темам, когда они закончили есть, вечер протекал мирно — короткая передышка от хаоса внешнего мира. Суна начала убирать со стола, ее дочь все еще сидела, счастливо играя со своими игрушками. Кая подошла к ней у раковины, готовая помочь. «Все в порядке, я справлюсь, не волнуйся», — сказала она, потянувшись, чтобы взять тарелку из его руки. Но он удержал ее, покачав головой. «Ты приготовила вкусную еду. Помочь с посудой — это самое меньшее, что я могу сделать». Она ухмыльнулась, пожав плечами. «Ладно». Они стояли рядом, тихо убираясь. Тишину заполнил легкий стук посуды и теплый гул кухни. Через несколько минут заговорил Кая, его голос стал тише и серьезнее. «Суна», — сказал он, надеясь привлечь ее внимание. «Да?» — ответила она, не глядя на него, ожидая небрежного комментария. Он колебался, его мысли кружились, пока он тщательно взвешивал свои слова. Стоит ли ему это сказать? Стоит ли ему вообще спросить? Наконец он перевел дух. «Я тут подумал... Я бы хотел усыновить МиниДжи. Я хочу дать ей свое имя». Губка выскользнула из руки Суны, упав в мыльную воду с глухим всплеском. Ее тело замерло, тяжесть его слов проникла в нее. Она медленно повернулась, ее глаза встретились с его глазами, широко раскрытыми от шока и гнева. Комната погрузилась в густую тишину, и мгновение между ними, казалось, растянулось, тяжелое и неразрешенное.