2. баклофен

Иногда у меня спрашивают про мои программы тренировок. Нечасто, но бывают такие вопросы. Некоторые люди считают меня готическим качком, настоящим повелителем железа и протеина, и задают вопрос: Дерек, как получить такие же банки? Я не занимаюсь в зале — точнее, в специализированном зале извне моего дома. У меня нет твердой программы по типу: десять отжиманий по пять подходов, двадцать приседаний по два, три куба тестостерона пропионат в поджопную мышцу, немножко куриной грудки и колы без сахара. (Можно и с сахаром, но тогда в процессе распития нужно делать отжимания с прихлопом, чтобы сжечь лишние калории). Нет, я ориентируюсь на звериное чутье. И мое замечание в скобках забудьте нахуй — это жирная ирония, мои калориедрочеры. Отжимания. Планка. Подтягивания на перекладине. Скручивания на пресс и спину. Конечно, есть упражнения и на ноги: приседания, прыжки, выпады. Я тренируюсь в своем подвале, в котором и живу. Включаю музыку (в основном клубняк, по типу зубодробящего техно или мажущего хауса) на магнитофоне и начинаю свою сессию тренировок, как в передачах восьмидесятых. Работаю босой, топлесс, в старых адидасовских спортивных штанах. Есть у меня и гантели, и перекладина, и стальные брусья, и велотренажер. В плане технического оборудования выбор не широк, но я не жалуюсь. Штангу я пару раз тягал в школе, от груди жму килограммов восемьдесят или девяноста, не помню — полгода назад дело было. Режим? Правильное питание? Саморазвитие? Мне поебать. В целом, все мои тренировки нацелены на одно — на успешное исполнение теракта в конце учебного года. Форма мне нужна не для того, чтобы много-много лет прожить: я ебал это. Не для того, чтобы заниматься профессиональным спортом: я ебал это. И не для того, чтобы нравиться телкам: я ебал это. И самая главная проблема в моих тренировках то, что я отказываюсь ради них бросать наркотики. Я ебал это. Я могу закончить крутить педали на велотренажере или встать после пятиминутной планки и пойти чертить на учебном столе дороги остатками мета. Тренировки лучше всего у меня прут, когда я на баклофене. Я жру все, что дает мне жизнь. От маминой недоеденной пиццы до таблеток, которые продают в школе мутные личности. Все мое естество нацелено на успешное исполнение новой «колумбины» в моей школе. Я тренирую свое тело. Я знаю планировку здания: входы, выходы, пожарные и тревожные кнопки, ключевые инфраструктурные точки, даже некоторую информацию о построечных материалах. Я умею стрелять — и это не удивительно, когда ты сын травмированного ветерана Ирака, с болями в ноге и душе: еще в одиннадцать-двенадцать лет мы с отцом выезжали в поле «пострелять». Сколько банок было изрешечено тогда. Из оружия у меня уже есть полицейское помповое ружье Remington 870 и пистолет-пулемет Tec-9. Дюжины четыре дробовых патронов, дюжина пулевых патронов для ружья и два магазина для пистолета-пулемета. «Ремингтон» у меня семейный — полученный отцом по блату и перешедший в наследие мне. «Тек» мне подкинул за бесценок мой черный приятель Том: оружие сняли с производства в 2001, поэтому мой пистолет-пулемет, очевидно, не первой свежести. С парой трупов на счету. Но кого ебет? Зато на такой можно накопить со школьных обедов. Я могу долго описывать свои приготовления. У меня есть охотничий нож. Патронташ. Трусы UNIQLO. Все, что нужно, начинающему скулшутеру. Нужно только дождаться. И преумножать свои навыки и телесные ресурсы. Сегодня я просыпаюсь и с утра решаю, что нужно закинуться баклофеном. Я его пью не каждый день, чтобы не взвинтить толер до высот «Эмпайр-стейт билдинг». Сегодня я думаю, что 50 мг баклофена не помешает моему животику. И баночка «Редбулла», оставшаяся со вчера. Я иду в школу, во мне две таблетки и ни единого кусочка еды. Мать нихуя не приготовила и спала все утро, отец поехал на работу в автосервис таким же голодным, как и я. Пью «Редбулл». Возможно, сегодня будет относительно хороший день. Терпимый. Благодаря баклофену. В школе за мной увязывается Итэн. Неуклюжий, пухловатый (скорее, skinny-fat) эмо-пацан с косой челкой на правый глаз и безразмерной одеждой. Малой думает, что я ему друг. Это имитация, как и во всех прочих случаях: я нормально общаюсь с Итэном на баклофене и прочих веществах, выжимающих из моего дырявого мозга крохи нейромедиаторной эмпатии. Малой путает аптечную эйфорию с дружелюбием, убийство скуки — с дружбой, и какая-нибудь сердобольная пизда могла бы подружиться с ним — знаете, ведь у самого старины Крис-чана были только податливые собственным эмоциям женодруги, а токсичные мужланы как-то не выдерживали общество аутичного соникоеба — и я, может, посочувствовал бы судьбе Итэна, но моя судьба сама похуже будет, и сочувствие мне чуждо. Был случай, когда я вылетел из нашего блядского клуба «Тайга», закинутый экстази+перкосетами, и мне под ноги подвернулся малой Итэн. Черт знает, что он делал в два часа ночи возле «Тайги». Меня размазало на такие душевные беседы… знаете, про людское. Я был объебан так, что чуть не сплавлялся со стеной и моя челюсть плясала танго. После этого Итэн видит меня своим другом и вечно увязывается за мной. — У меня сегодня спина так болит, что я в школу идти не хотел, но меня мать заставила, — говорит Итэн, пока я покупаю новый энергетик в вендинговом автомате. — Кажется, нужно снова к врачу сходить. — Сходи. — Прошлый раз мне в больнице какая-то старая бабка нахамила, мне некомфортно туда ходить. — Забей. — Она сказала, что я выгляжу как нелюдь. — Ты эмо, ты реально нелюдь. Я нагибаюсь, беру банку и открываю. Шипит пена. Итэн ошивается возле меня как неприкаянный, не знает, какой стороной подступиться. — Тебе следует помириться с Робертсоном, — говорит он. — Не, пускай идет на хуй. Меня бесит этот педик. — Он наш друг. — Это ты так думаешь. — Пригубливаю банку. — Что он наш и что он друг. Сейчас мне даже по-своему хорошо. Немного шатает, как пьяного, и разок врезался в мусорку, но состояние такое, будто я даже люблю общаться с людьми. — Ну бро… мы же должны держаться вместе… — давит Итэн. — Мы живем в свободной стране, никто никому не должен. Нужную поправку в Конституции сам найдешь. Конфликт с Робертсоном — такая высосанная поебень из пальца, что мне даже стыдно это обсуждать. Я иногда ошиваюсь с их душной компанией нефоров — и если вы смотрели серии «Южного парка» про тамошних готов, то вы понимаете, о каком роде депрессивных и выебистых пиздюков идет речь. Они сплошь душнилы и воздуханы. Пару дней назад Робертсон (чьего имени, блядь, никто не знает, а кличка у него максимально уебанская — Кроули, нутыпонимаешь) ныл о несправедливости сосаети и о том, как его унизила какая-то нормисная телка, на что я — на ебанутых отходосах, трезвый и более человеконенавистнический, чем обычно, — сказал ему захлопнуть ебало и поменьше обсуждать людей, которые и строчки в некрологе не заслуживают. Робертсон сказал, что я обесцениваю его переживания и постоянно веду себя как мудак, следовательно, мне нужно извиниться. Я охуел, заявил, что ни перед кем не извиняюсь, и пошел томно курить Lucky Strike у парковки, как обычно. — Робертсон может пососать моего хуя, — продолжаю, — приползти и припасть к моему огромному конскому хую, как к распятию в церкви. Это не они мне нужны, а — это я нужен им. — Я продолжаю. — Малой, ты не понимаешь, что я, может, и не самая сильная и самодостаточная личность, но достаточно силен, чтобы не страдать от бойкота со стороны эмогот-детишек, понимаешь? — Блин, бро, я просто хочу, чтобы все дружили. Глупый, глупый Итэн думает, что должен заниматься мою сторону в этом «конфликте», типа брат за брата, но его никто и не просит ходить за мной хвостиком и канючить, как ребенок за мамкой в магазине игрушек. На баклофене меня несет на многословные тирады, и я продолжаю: — Моя официальная позиция: я ебал. Вторая моя официальная позиция: мне сосали. (Глоточек «Редбулла»). — Я почти единственный интересный человек в их компании, — говорю. — Сами приползут, нытики ебаные. Никому со мной сраться не нужно, кроме Робертсона, остальные мне, сука, в рот заглядывают. Вот Нина, бля, влюблена в меня очевидно. И тому педику Бладстару я, кажется, нравлюсь. Как минимум, он точно дрочил разок на меня. — Про Бладстара я тоже слышал, что он сосался с каким-то готом-студентом. — Мне поебать. Я не автор «Дневников вампира», меня не волнуют драмы готов-пидоров. — Да, бро, ты прав. Иногда я вспоминаю службу отца в Ираке. Горячие пески. Палящее солнце. Военные внедорожники, пулеметы, авиаудары, удушливый запах подожженой нефти. Анаша, которую продают арабские дети, ошивающиеся у базы. То, что отец резал арабов в пустынях, не могло не отразиться на нем. Его первая, но, мне кажется, не последняя служба. После того, как отца демобилизовали с ранением в ногу и тяжелым пережитым шоком, он изменился и долго осваивался на гражданке. Он пережил настоящую мясорубку: бомбардировка, выстрелы из пулемета, горячий песок во рту скрежечет между зубов, и над головой возвышается дуло какого-то припизднутого ваххабита, чумазого, как навозный жук. В 2004 отец состоял в организации, которую позже признали нацистской и террористической. Один из других «ираковцев», состоящий в их политгруппе, устроил теракт в школе для арабских беженцев. Обычный взрыв. Его, «ираковца», даже лично не было в школе в тот момент. Пострадало около тридцати человек. Умерло семнадцать. Экстремист записал видео про Америку, которую мы потеряли, и самоликвидировался. Многих тогда приняли в мусарню, но мой отец, бывший у шерифа на хорошем счету, был отпущен под обещанием больше ультраправыми идеями не увлекаться и чуркорез не устраивать. На всякий случай. Представьте себе сцену: вам тринадцать. Вы просыпаетесь ночью. Идете в туалет, справляете малую нужду и — вам хочется пить. Идете на кухню. На кухне папа. Хромая, рыскает по кухне с ножем в руке, заглядывает в окна и шкафчики в поисках невидимого врага. И взгляд отца такой безумный, будто он вот-вот начнет убивать. Делать то, чем занимался в палящей иракской пустыне. У вас дома, на кухне. Где мама готовит свою невкусную стряпню и играет музыка по радио каждое утро. Через четыре года сцена повторяется. Представьте: вы заходите на кухню поздним вечером. И видете своего взрослого сына. Он ходит по комнате с ножом в руке, проверяет шкафчики и озирается по сторонам с безрассудным взглядом. У сына слепая паранойя, что давит на мозг, будто тиски. Кожа бледная, как у мертвеца. На нем нет футболки, в которой он уходил гулять с другом, и на торсе непонятные царапины, возможно, от человеческих ногтей. Тем днем мы с моим черномазым приятелем Томом курили «соли для ванн». Том говорил, мол, это легал драг. Его изомер не запрещен — следовательно, разрешен. Это бытовая химия. Представь, что мы нюхаем клей, но курим соли для ванн. И после этой дряни мой мозг придавила такая паранойя, что даже дома не отпускало. С тех пор я не употребляю дизайнерские наркотики — старый добрый мет лучше, надежнее. Думаю, вы сами видете, как рифмуются эти две сцены. Сыновья так похожи на своих отцов. Мой папа воевал в Ираке и вернулся домой в состоянии войны. Я живу всю жизнь в состоянии тихой городской войны, холодной, как лед. И в моей голове каждую ночь ебучий Холокост. Планомерное уничтожение клеток мозга прицельными авиаударами психики. У меня есть панички. У меня есть тахикардия. У меня есть резкое пропадание аппетита на сутки и более. Наркотики ломают меня до конца, но мне поебать: я не планирую сохраняться дольше одного блядского выпуска. Хочу ли я стать военным, как папа? Хотел. Хотел тоже резать муслимов в Ираке, курить афганку и вдыхать пары горящей нефти. Однако, в армии есть дисциплина, правила, дедовщина — и я в рот ебал кому-либо подчиняться. В лучшем случае я окончу как рядовой Куча: дуло в рот — и свободный полет мысли. К тому же я не нужен американской армии. Я недисциплинированный нарик и псих. Убиваю не ради демократии и родины, а ради своих сдвигов нейромедиаторов, ради священной пустоты, ради удовольствия и просто потому что. Однако, я последовательный сын своего отца. Рожденный в состоянии войны и пустой головы, будто хорошо выдрессированный солдатик.

*

На баклофене меня несет на хорошо покушать, пробуждается аппетит, и я беру себе тако, сок, какое-то печенье и горстку нарезанных овощей (морковка, огурцы, томаты). Тако залетает ко мне в живот как родненькое. Мою трапезу прерывает та новенькая. Д, д… Дина? Джека? Джессика. Остроязыкая сука. Благодаря ей, ранним утром среды мой телефон известил смачный дикпик Кайла. Его мне переслал Итэн, ему же его переслала Нина, Нине его переслал Кирк, и я вообще уже не разбираюсь в иерархии и структуре пересылок, но в итоге мне даже Томас написал и спросил, че за форс хуя, — а Томас из школы выпустился два года назад и толкает травку на квартале, поэтому его вообще не должно ебать, чем занимается тупая школота. С Джесс у нас даже был какой-то диалог на парковке. Про Кайла, про жизнь Джесс, про школу. Она сменила пять школ. Я бы ебанулся уже на третьей. Еще больше, чем сейчас. Джессика садится напротив меня за пустой стол. У нее черные длинные волосы, бледное лицо с белесыми ресницами, не сильно большие сиськи, в общем-то. Глаза большие. Грустные, плаксивые, как у щенка, но губы стервозные настолько, что хочется откусить. В принципе, симпатичная. Мы одной категории. Я смазливый фрик, она смазливая фрикачка (фриковизация в процессе, еще не окончена). — Приятного аппетита, — говорит она. — Не хочешь затусить со мной и Холли? — Почему я? — спрашиваю, вытирая рот салфетками. — Ты входишь в топ десять по адекватности в этой школе. Этого мало? Мало, естественно. Моя адекватность переоценена. Это ширма. То, что телки называют у меня адекватностью, — это похуизм и тихушничество. — Ты недавно гуляла с тем ебалаем Кирком и… — Я морщусь. — …и еще с Иори. — А, поняла, к чему ты, — мрачнеет Джесс. — Если ты такой принципиальный, я им не дала. Я вообще нетронутая, так-то! Не шалава какая-то. — Не обижайся, но мне просто реально противны люди, которые с прямым лицом могут тусоваться с Кирком или Иори. Они оба конченные. Особенно когда вдвоем в одной комнате… Я пригубливаю апельсиновый сок, и меня до сих пор мажет баклофен. — Как говорится, скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты. Я бы даже сказал: скажи, кто твой ебырь, и я скажу, кто ты… — Ты сам тусуешься с нефорами какими-то. — Я себя не ценю и якшаюсь из жалости с людьми, которые считают меня крутым. Джесс издает краткое «о!» и задумывается. Я думаю, насколько искренняя моя реплика. Жалость? Скорее, скука. Мне сложно разграничить свои мотивы. — С нами ты потусуешься? — спрашивает Джесс. — Только давай без жалости, а на равных. — Могу, почему бы и нет. — Круто. Когда ты свободен? — Вечер четверга давай. Вторник и среда у меня рабочие. Джесс удивляется. — Ты работаешь? — Да, в бургерной «Старый мясник». Халтурю. Денюжки нужны. — Может, к тебе на работу сходим? — А вот и не. Она же меня заебет. Пойдем в кофейню, я люблю кофеин, я, сука, зависим. — Договорились! Я новенькая, вы с Холли мне покажете. Пока, мальчик-гот. — Да-да… удачи, малышня. Я провожаю Джессику взглядом, и гормоны в моем теле говорят: что-то в ней есть. Есть интерес узнать, что у нее под трусиками. Может, это взрывчатый пластид под полосатой тканью нижнего белья, а? Женщины коварны. В нужный день перед выходом я принимаю две таблетки баклофена, заливаюсь «Редбуллом» и надеваю самую чистую футболку «PARTY LIKE A SLUT», без понятия, откуда она у меня. Я во всем черном, будто траур. Заряжен на действие. Возможно, вы не знакомы с такими существами, как женщины. Вы могли видеть так называемые вагины в хентае и определить, что это женщина, но рисованная аниме-блядь — это симулякр женщины, а я говорю про реальных женщин. Типа вашей мамы (как она мне охуенно сосала), но страшнее. Но я весьма самодостаточный человек, чтобы осилить разговор с двумя женщинами. И баклофен нужен не чтобы заглушить тревогу, я не пусси, он мне нужен, чтобы пропало желание разъебать им череп отверткой после того, как они начнут говорить о каком-нибудь «N'Sync». Я сижу в кофейне и жду, когда малявки придут. Опаздывают они уже на полчаса где-то. Джесс прислала смс, что Холли срочно заставили драить полы дома, она старается изо всех сил, но любому придурку понятно, что обычный пол сильнее и грязнее самой сочной бимбы, так что борьба неравна. К семи часам мои подопечные приходят в кофейню и садятся на против меня. Я сижу вальяжно, меня мажет, и я спрашиваю: — Какой кофе? Холли говорит: — Мне айс-латте на кокосовом молоке. — Нихуя себе. — Дерек, я не сомневалась в твоей реакции. Джесс? Джессика немного мнется, берет ламинированный листок меню и говорит: — Можно обычный эспрессо? Я вообще не знаток кофе. Говорю: — Здесь подают еще чаи, молочные коктейли, лимонады. Посмотри. — Тогда мне молочный коктейль. Ванильный. Без вопросов. Я угощаю. Иду и делаю заказ. На кассе до сих пор работает Тимоти. Он меня узнает, но не братается, молча принимает заказ. Пока кофе (и молочный коктейль) готовится, я сажусь к своим куколкам и говорю: — Я здесь раньше работал. Холли спрашивает: — Правда? Приготовишь нам кофе на дому? Отвечаю: — Да, но недолго. Я ушел. Кофе не приготовлю. — Почему? — вклинивается Джесс. — Я готовил дерьмовый кофе, — признаюсь я. — Плюс мелкие конфликты с руководством и коллективом. — Обломал ты нас, Дерек, — цокает языком Холли. — Что поделать? Бургеры выходят лучше кофе. Могу вас накормить сочным бургером. — Очень сочным? — Да, Холли, очень сочным. В рот не поместится. — У меня во рту обычно все помещается. Джесс одергивает Холли, и я чувствую, как маленькая бледная ножка Джесс пинает ножку Холли, загорелую и побольше. Холли стыдливо краснеет и отворачивается. Джессика говорит: — Холли вредно есть много бургеров. Мама запрещает. — Тебе не вредно? — спрашиваю. — Нет, вот кому-кому, а мне бургер не навредит. Согласен. Если бургер есть осторожно, то он безопасен. — Дерек, не перегибай. Хватит шуток про хуй. — Мы все это время говорили про члены? Фу. Дамы. Опять за старое. Я не Кайл вообще-то. Холли громко смеется и чуть не сшибает плечом Джесс. Джесс вздыхает и прикрывает лицо рукой. Бариста приносит нам все напитки и ставит на стол. Я отваливаю братишке чаевые в виде мелочи-монеток, которая валялась в кармане вместе с ключами. Отпив немного своего айс-латте на кокосовом молоке, Холли говорит мне: — Извини за мое поведение. Вообще-то это Джесс больше интереснее с тобой поговорить, а я мешаю. У меня флирт по инерции идет... — Холли, я знаю, кто ты такая, не надо объясняться. — Какой ты крутой, Дерек. Я тебя тоже знаю! Выебываться любишь. — Кто не любит? — пригубливаю кофе. Джессика выглядит немного смущенной, хлопает белесыми ресницами и признается: — Ощущаю себя как-то чуждо. Но определенно лучше, чем с Кирком и Иори. Они вообще позорники. — Определенно, — соглашаюсь. Мы некоторое время мусолим личности и зашквары Кирка и Иори: оба те еще овощи, с каждого есть где угарнуть, поэтому разговор идет гладко. Джесс приходит в тихий ужас от наших с Холли рассказов о том, кто ее звал потусоваться. Холли советает подруге быть осторожнее в выборе друзей. Я с ухмылкой соглашаюсь. Во время разговора я пытаюсь поглаживать кончиком кеда голую ножку Джессики (она пришла в юбке), но Джесс слегка пинает меня и смотрит с укором. Я прикладываюсь к кружке кофе как ни в чем не бывало. Холли шутливо улыбается и явно рофлит с ситуации. Она из тех телок, у которых два режима: флирт и рофл. Блядство и угары. В принципе, классный типаж. Аттракцион. Холли говорит, что ей нужно попудрить носик, и уходит в уборную. Мы с Джесс остаемся наедине. — Ты немного наглый, но интересный, — говорит она. — Мне нравится ваша прямолинейность с Холли. Редко найдешь телку, которая не пиздит намеками и не извивается, как змея. — Я из-за своей прямолинейности не вписываюсь в женские коллективы, так что профитов особых не вижу. — Профит — ты не тупая пизда. Этого мало? — Да, а как ты думаешь? Ваш опытный ловелас сразу просекает, что время комплимента. Похвалить Джесс за сиськи сейчас рано и типаж у нее не тот, она определенно не страдает от того, что ее не признают как сексуальную женщину. Значит, метим либо на лицо, либо — более рискованно — на ножки. — У тебя еще милое личико, все в сборе, — говорю я. — Милое, значит. — Да. — Выдерживаю паузу. — Очень. Джесс сверлит меня взглядом, потом говорит: — Ты тоже милый. Даже не милый, а красивый. Для милашки ты слишком выебистый. И мышц у тебя многовато. — Может быть. Это вам, девочкам, судить. После кофейни мы немного гуляем. Холли между делом говорит, что я машина и что некоторым стоит поучиться моему примеру сочетать вид вечно страдающего гота и форму спортсмена. Я отвечаю: «Спасибо, сис». Джесс спрашивает: — Ты когда-нибудь дрался? Отвечаю: — Было дело, но пару лет назад. Я тогда не тренировался. — У тебя сильные руки. — Знаю. Спасибо. Расходимся на позитивной ноте. Баклофен меня уже отпускает. Обе подружки меня обнимают, но Джесс задерживается подольше и дышит глубоко возле моего уха. Они мне по плечи, но Холли чуть выше, может ударить лбом в подбородок. Может, это каблуки, не уверен. Дома я вырубаюсь и сплю одиннадцать часов.