Глава 6

Разместились в доме они с удобствами. Дом не был заброшен, в нем просто никто не жил. Обычный деревенский сруб с верандой, добротный, строили, видимо, для себя, а не на продажу. По словам Степана, хозяева переехали в город к детям, но продавать родовое гнездо не стали — летом иногда наведывались. Внутри было чисто, пахло деревом и немного — застоявшимся воздухом. Две спальни, просторная кухня с печкой, гостиная с потрёпанным, но всё ещё крепким диваном. Андрей сразу же занялся распаковкой оборудования. Ещё до того, как Вера успела выбрать комнату, он уже расчертил на листе бумаги схему размещения приборов и теперь методично раскладывал всё по своему плану. Кухонный стол быстро превратился в импровизированную лабораторию — разноцветные провода, мониторы, датчики, коробки с инструментами. Каждый предмет он размещал с педантичной точностью, периодически поправляя положение приборов на миллиметры, словно малейшее отклонение могло испортить всю работу. — Свет слишком тусклый, — он поморщился, глядя на старую лампочку под потолком. — А ты знаешь, что в таких деревенских домах годовая смертность от бытовых травм в три раза выше среднего? После отъезда из Москвы они как-то незаметно перешли на «ты» — Неисправная проводка, печное отравление, падения... — Он бросил быстрый взгляд на Веру. — Но нас, вероятно, убьют не эти банальности, а что-нибудь более экзотическое. Какая-нибудь квантовая аномалия, которая засосёт нас в черную дыру. По крайней мере, будет оригинальный некролог. Вера только качнула головой, пряча улыбку. К его чёрному юмору она уже начала привыкать. В каком-то смысле эта циничная прямота даже освежала — после многих лет работы с коллегами, тщательно взвешивающими каждое слово. Она разместила свои вещи в меньшей из спален и вернулась на кухню. Разговор с Силантьевой не выходил из головы. — Что скажешь об интервью? — спросила она, поставив чайник на плиту. В доме была проведена вода, но газ подключали только летом, так что приходилось пользоваться электрической плиткой. Андрей на мгновение оторвался от настройки какого-то прибора, тщательно пометил в блокноте текущие показания и только потом ответил: — Очень показательный случай. Классическое изменение эмоциональной памяти. — Он иронично хмыкнул. — Кто бы мог подумать, что первобытный лес окажется эффективнее семидесяти лет развития психофармакологии и психотерапии. Может, нам всем стоит распустить клиники и просто отправлять пациентов на прогулку в зону? Вера укоризненно посмотрела на Андрея и промолчала. — Шучу, конечно. Морально-этический аспект, все дела, — он махнул рукой, потом внезапно стал серьёзным. — Но как она говорила об этом маньяке... Ни следа травмы. Полная диссоциация эмоциональной окраски от фактических воспоминаний. Удивительно. — Именно. — Вера достала из рюкзака пакет с чаем и два металлических походных стакана. Андрей отложил инструменты, аккуратно выровняв их по краю стола, и взял предложенный стакан с чаем. — А что ты думаешь о её последних словах? О том, что «лес видит боль и убирает её»? Вера задумалась, глядя в окно на сгущающиеся сумерки. За стеклом виднелась кромка леса — тёмная, молчаливая, манящая. — Не знаю, — честно призналась она. — Возможно, зона как-то воздействует на структуры мозга, связанные с эмоциональной памятью, нарушает связи между фактическими воспоминаниями и их эмоциональной окраской. — Она сделала глоток чая. — Но некоторые аспекты по-прежнему не поддаются объяснению. — Какие? — Почему только травматические воспоминания? Почему не все эмоциональные связи? Почему эффект настолько избирателен? — Вера покачала головой. Андрей отставил чай и снова взялся за настройку приборов, недовольно цокнув языком при виде неровно лежащего провода. — Возможно, травма — это инфекция личности, а зона — что-то вроде иммунной системы леса, — он поднял взгляд, в его глазах мелькнула ирония. — Или это просто галлюциногенные грибы. В конце концов, она собирала грибы, верно? Вера улыбнулась. Странно, но эта его манера всё переводить в шутку, этот цинизм, за которым явно скрывалась настоящая увлечённость, начинали ей нравиться. Было в нём что-то настоящее, какая-то стержневая подлинность, несмотря на все эти защитные механизмы. — Может, завтра узнаем больше, — продолжил он, идеально выравнивая мониторы. — Я почти закончил с настройкой базовой станции. Сигнал со спутника устойчивый, наши датчики смогут передавать данные даже из глубины зоны... теоретически. — Теоретически, — повторила Вера. — Ты ведь знаешь, что теория и практика часто расходятся. — Потому и всё проверяю по десять раз, — кивнул Андрей. — Кстати, вот, — он протянул ей небольшое устройство размером с пейджер. — Это локатор-маячок. Если мы вдруг потеряемся, он будет передавать координаты. Радиус действия около трёх километров. И вот ещё, — он вынул из кармана второй такой же прибор. — Они образуют пару. Всегда ищут друг друга. Надёжнее, чем GPS в условиях зоны. Вера приняла устройство, повертела его в руках. — Спасибо, конечно, но мне казалось, мы собираемся держаться вместе. — Разумеется, — быстро ответил Андрей, что-то мелькнуло в его глазах. — Это просто на всякий случай. Мало ли что. — Он помолчал, потом добавил: — Я не люблю сюрпризы. Всегда готовлюсь к худшему. Тогда реальность, как правило, оказывается приятнее ожиданий. Вера заметила, как напряглись его плечи, когда он произносил фразу про сюрпризы. В его голосе промелькнула та особая интонация, которую она хорошо знала по интервью с людьми, носящими в себе тяжёлую травму. Его маниакальное стремление всё контролировать обретало новый смысл — обычно человек, потерявший что-то или кого-то из-за собственной, как ему казалось, небрежности, больше не мог позволить себе ни малейшей ошибки. Вечер они провели, готовясь к завтрашнему дню — составляли маршрут, сверяли карты, проверяли оборудование. Вернее, Андрей составлял маршрут, с точностью до метра рассчитывая каждый отрезок пути, нанося на карту временные отметки и точки для размещения датчиков. Вера наблюдала, как он составляет подробнейший график, предусматривающий буквально каждый шаг, и думала, что такая тщательность может быть как благословением, так и проклятьем в непредсказуемой среде зоны. Когда стрелки часов перевалили за одиннадцать, Вера отправилась в свою комнату. Лёжа в темноте, она слышала, как Андрей ещё долго возился с приборами в гостиной. Что-то жужжало, пищало. Иногда до неё доносилось его недовольное бормотание — похоже, не все системы работали так, как ему хотелось. Вера поймала себя на том, что прислушивается к этим звукам с каким-то странным удовольствием. Было что-то успокаивающее в методичности его действий, в том, как серьезно он относился к каждой детали. Эта его дотошность, которая днем казалась чрезмерной, сейчас вызывала у неё невольную улыбку. За ироничными комментариями и педантичным контролем скрывался человек, который по-настоящему увлечен своим делом. И это... привлекало? Вера перевернулась на другой бок, пытаясь отогнать непрошеные мысли. Она здесь для работы, для исследования, возможно — для того, чтобы найти какие-то следы отца. Ни о каких отношениях и речи быть не могло. И всё же... было в Андрее что-то, что заставляло её задерживать взгляд дольше необходимого. Та уязвимость, которую она заметила сегодня, когда он говорил о своей нелюбви к сюрпризам. Вера поймала себя на мысли, что думает о форме его рук, когда он аккуратно настраивал приборы, о том, как свет лампы отражался в его очках, о том, как он забавно морщил нос, когда был чем-то недоволен... «Господи, остановись, — мысленно одернула она себя. — Ты знаешь его всего неделю. Вы едете в опасную зону. Сейчас не время». Но сон не приходил, и мысли продолжали возвращаться к Андрею, к его внимательному взгляду, к тому, как он пару раз незаметно, как ему казалось, наблюдал за ней через стекла своих очков. К его рукам на приборах, к полуулыбке, которую он иногда не мог сдержать, когда она поддерживала его шутку. «Это просто тревога перед экспедицией, — убеждала себя Вера. — Защитная реакция психики, которая цепляется за что-то приятное перед лицом опасности». С этими мыслями она наконец погрузилась в сон.