1. Серия. 3. Проснись

…Вода. Холодная, обжигающая, заполняющая легкие. Он тонет, захлебываясь, пытаясь сделать вдох, но вместо воздуха в горло попадает только ледяная вода. Он барахтается, пытается выплыть, но что-то тянет его вниз, в темную бездну. Сильные руки… или щупальца? Он не может разглядеть, все мутно и расплывчато. Впереди, в глубине, мерцает слабый свет… женский силуэт… Она манит его к себе… Голова раскалывается, словно её сдавили тисками… Что за шум? Где-то вдалеке слышится ржание лошади, скрип колес, гомон голосов… Не похоже на привычный шум шоссе, на гул машин и визг тормозов. Кейджи вздрогнул и резко открыл глаза, закашлявшись, выплевывая несуществующую воду. Он судорожно хватал ртом воздух, словно рыба, выброшенная на берег. Сердце бешено колотилось, готовое выпрыгнуть из груди, в ушах звенело. Перед глазами – пронзительно-синее небо, без единого облачка. Небо… не такое, как в Японии. Более… чистое, что ли? Яркое, ослепляющее. В нос ударил непривычный запах: смесь дыма, навоза, каких-то пряностей и… моря? Совсем не похоже на запах бензина и выхлопных газов. Он резко сел, тяжело дыша, хватая ртом воздух. Боли не было, но сознание всё ещё путалось, словно он только что очнулся от глубокого обморока, после сильного удара. Тело ломит, как будто по нему проехал грузовик, каждый мускул ноет. Но… боли от пули нет. Странно… Что-то не так… «Я что, жив? Это… больница?» – пронеслось в голове. Поднял руку к голове – ни крови, ни дырки. Всё цело. Он провел рукой по волосам, ожидая нащупать бинты, но ничего не обнаружил, только спутанные пряди. Но… что это за место? Он точно не в больнице. Белые стены больничной палаты не спутать ни с чем. И не на улице, где его подстрелили. Там был асфальт, а не… Перед ним встал огромный гнедой конь, фыркая и переступая копытами, остановившись в сантиметрах от его лица. Шерсть лоснилась на солнце, от коня пахло сеном и… силой. Кейджи дернулся назад, уставившись на мощную грудь животного, а потом перевёл взгляд выше. Карета. Настоящая, старинная, деревянная, с тяжёлыми колёсами и искусной резьбой по бокам, изображающей каких-то фантастических зверей, похожих на грифонов. Лошадей было две, обе гнедые, как близнецы, с заплетенными в косы гривами, украшенными яркими лентами. — Эй, ты чего разлёгся? Мешаешь проезду! – раздался раздражённый голос, грубый и хриплый, с сильным акцентом. Из кареты вышел мужчина, лет сорока, в длинном, до пят, плаще из грубой шерсти, подбитым мехом. На голове – широкополая шляпа, бросающая тень на его лицо, скрывая глаза. На поясе – широкий ремень с массивной пряжкой. Он смотрел на Кейджи сверху вниз, так, словно перед ним сидел бездомный бродяга, мешающий проезду, ничтожество, которое можно раздавить и не заметить. Кейджи открыл рот, пытаясь что-то сказать, но не смог выдавить ни слова. Горло пересохло, язык прилип к небу, словно наждачная бумага. Он судорожно сглотнул. Он огляделся, медленно поворачивая голову, чувствуя, как нарастает паника. Вокруг – каменные дома, сложенные из грубо отесанного серого камня, с узкими окнами, закрытыми деревянными ставнями, и черепичными крышами, покрытыми мхом. Шумная улица, мощенная булыжником, неровная и пыльная. Люди в длинных плащах и простых одеждах, совсем не похожих на современную японскую одежду. Кто-то тащил корзину с овощами, от которых исходил резкий, непривычный запах, кто-то ругался на возницу, застрявшего посреди дороги, чья телега, груженная бочками, перегородила проезд, кто-то продавал рыбу с деревянного прилавка, и от этой рыбы несло так, что у Кейджи снова закружилась голова. Женщины в длинных платьях, мужчины в штанах и рубахах, дети, бегающие босиком… Кейджи медленно встал, ощущая, как дрожат ноги, словно ватные, и продолжая озираться по сторонам, словно пытаясь найти хоть что-то знакомое, хоть какую-то зацепку, которая объяснила бы происходящее. «Что за черт? Где я? Это какой-то… исторический парк? Или… съемки фильма? Черт, да не может быть! Это… слишком реально…» Мужчина у кареты скривился, презрительно сплюнул на мостовую, махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху, и уехал, не сказав больше ни слова. Стук копыт и скрип колес кареты постепенно затихли вдали, смешавшись с общим шумом улицы. А Кейджи так и остался стоять посреди улицы, оглушенный и растерянный, чувствуя, как к горлу подступает паника, а в груди зарождается дикий, животный страх. Он не понимал, почему ему так страшно, словно за ним кто-то гонится, словно его хотят схватить… Но эта мысль тут же улетучилась, оставив после себя лишь необъяснимую тревогу.