Часть 30

Зима подкралась почти незаметно. Снег медленно ложился на крышу, на подоконники, на задний двор, укрывая всё вокруг плотным белым светом, а внутри было тепло: потрескивал камин, пахло травяным чаем, свежей выпечкой и чем-то новым — ожиданием. Катерина всё сильнее привыкала к мысли, что совсем скоро станет матерью. Сначала это ощущалось странно. Почти нереально. Иногда она просыпалась ночью, долго лежала, положив ладони на уже большой живот, и просто прислушивалась к себе, к этим двум отдельным движениям внутри, к лёгким толчкам, будто малыши уже пытались заявить о своём характере. А характер у них определённо был. Один особенно любил активничать ночью. Второй начинал двигаться каждый раз, когда рядом звучал голос Сириуса. Со временем разговоры через живот стали чем-то совершенно естественным. Утром, сидя у окна, она тихо рассказывала малышам, какой сегодня день. Иногда делилась тем, как падает снег за стеклом. Иногда жаловалась, что из-за них снова не удалось нормально поспать. Иногда просто гладила живот и шептала: — Ну что, маленькие, дайте матери хоть немного спокойно посидеть... В ответ обязательно следовал толчок. Сириус обычно смеялся. Особенно вечерами, когда сам опускался рядом, прикладывал ладонь и начинал почти серьёзно разговаривать: — Так, слушайте сюда. Папу ночью будить нельзя. В ответ живот тут же отзывался движением. — Вот видишь, они уже не согласны, — улыбалась Катерина. — Это заговор против меня. Он говорил это с таким видом, будто действительно считал себя жертвой маленького семейного заговора. Но в его глазах каждый раз было столько мягкости, что Катерина ловила себя на мысли: она никогда раньше не видела его таким. Иногда молчаливым — особенно когда он думал, что она не замечает, как долго он смотрит на неё, будто до сих пор не веря, что после всего пережитого они действительно дошли до этого момента. Рождество прошло в кругу самых близких. Дом был полон голосов. Лили смеялась почти весь вечер, пока маленький Гарри пытался добраться до праздничных украшений. Джеймс спорил с Сириусом, кто быстрее соберёт детскую кроватку, и в итоге оба умудрились собрать её неправильно. Римус , как всегда, пытался сохранить здравый смысл в этом хаосе. Ванда только качала головой, наблюдая за происходящим: — Я смотрю, дети ещё не родились, а хаос уже официально прописался здесь. Даже Северус , появившись ненадолго, ограничился сухим: — Надеюсь, хотя бы дети унаследуют интеллект матери. На что Сириус тут же ответил: — Завидуй молча. И даже это теперь воспринималось почти по-семейному. В ту ночь, когда все разошлись, Катерина долго сидела у камина одна. Смотрела на огонь. Положив ладони на живот. И мысленно благодарила родителей. За силу. За шанс. За этот подарок. Пусть даже тяжёлый. Пусть тело всё чаще уставало. Пусть каждый новый день давался труднее. Но внутри жила новая жизнь. Сразу две. И это стоило всего. Хотя беременность действительно становилась всё тяжелее. Выбросы магии усиливались. Сначала это были мелочи: сами собой открывались окна, дрожали свечи, двигались предметы. Потом сильнее. Однажды утром весь дом буквально отреагировал на её резкую боль внизу живота: на кухне разлетелась посуда, в гостиной погас камин, а наверху сами собой захлопнулись двери. Сириус тогда влетел в комнату так быстро, будто снова оказался на поле боя. — Что произошло?! — Ничего... просто один из ваших наследников решил напомнить, что ему тесно. — Один? — Или оба. Уже не различаю. Несмотря на усталость, прогулки оставались спасением. Особенно в снег. Тихие зимние дни, когда воздух был чистым, холодным, а под ногами мягко хрустел снег, приносили удивительное спокойствие. Сириус всегда шёл рядом. Иногда слишком внимательно следя за каждым её шагом. — Если ты ещё раз посмотришь на меня так, будто я сейчас упаду, я специально пойду быстрее. — Даже не думай. — Я беременна, а не стеклянная. — Ты беременна двойней, это хуже. Подготовка дома тоже заняла всё время. Появлялись новые вещи: маленькие кроватки, одежда, пледы, бутылочки, магические защитные руны в детской, которые Ванда лично проверяла дважды. Сириус спорил даже при выборе цвета покрывал. Катерина впервые увидела, как серьёзно он может обсуждать детские пелёнки. — Почему эти лучше? — Потому что эти мягче. — Ты это серьёзно сейчас сказал? — Я вообще теперь очень серьёзный человек. Но чем ближе подходил срок, тем заметнее становилось напряжение. Весна встретила их уже совсем иначе. Не лёгкостью. А усталостью. Тяжёлой. Почти вязкой. Катерина всё чаще просыпалась разбитой. Сил уходило всё больше. Даже дыхание временами сбивалось. Магия внутри уже не просто бушевала — она словно искала выход. Иногда по ночам воздух вокруг буквально дрожал. Иногда сама кровать покрывалась тонким серебристым свечением. Лекари всё чаще приходили без предупреждения. И каждый раз повторяли одно и то же: — Осталось совсем немного. А сама Катерина чувствовала: тело уже на пределе. И дети тоже. Будто уже готовились появиться. Оставалось совсем чуть-чуть. И весна, едва начавшись, уже несла с собой ощущение: очень скоро всё изменится снова. С приближением срока всё вокруг постепенно переходило в состояние постоянной готовности. Слишком нестабильной оставалась магия Катерины. Слишком мощно реагировали дети ещё до рождения. Поэтому в госпитале заранее подготовили отдельную палату — просторную, с усиленными удерживающими чарами, защитными контурами на стенах, полу и даже потолке. Несколько уровней древних стабилизирующих рун накладывались друг на друга, потому что колдомедики открыто признавали: обычные роды это точно не будут. Миссис Блэк лично настояла, чтобы лучшие специалисты были готовы в любую минуту. Каждый день кто-то из лекарей повторял одно и то же: — Как только начнётся — ни секунды промедления. Но, как это часто бывает, всё произошло в тот момент, когда день казался совершенно спокойным. Весенний воздух был удивительно мягким. Сад дышал тишиной. Солнечный свет ложился на дорожки, на беседку, на молодую зелень. Катерина сидела рядом с Лили в беседке, укрытая лёгким пледом, одной рукой машинально поддерживая уже тяжёлый живот. Разговор шёл спокойно — о доме, о детях, о том, как странно быстро теперь меняется жизнь. На лужайке неподалёку и были полностью заняты шестимесячным . Малыш уже уверенно ползал по траве, цеплялся за всё подряд, пытался вставать и, кажется, искренне считал себя главным исследователем мира. — Осторожно, Гарри, не туда, — смеялся Джеймс, пока ребёнок упрямо полз к кустам. — Он определённо твой сын, — бросил Сириус. — Почему это? — Потому что упрямый. В беседке Катерина уже собиралась ответить Лили, когда внутри резко всё сжалось. Необычно резко. Боль пришла сразу, сильно. Настолько неожиданная, что воздух вырвался коротким болезненным выдохом. — Ах... Лили сразу повернулась. — Кат? Следующая волна боли была ещё сильнее. Пальцы Катерины вцепились в край скамьи. Дыхание сбилось. — Сириус... начинается... Но Лили уже вскочила. — Сириус! Начинается! Хотя кричать действительно не было необходимости. Он уже почувствовал. Резкий магический всплеск прошёл по саду ещё до слов. Сириус оказался рядом почти мгновенно. — Смотри на меня, — быстро сказал он, опускаясь перед ней. — Дыши. Новая схватка,боль прокатилась так сильно, что вокруг беседки дрогнул воздух. Стекло в окнах дома задрожало. Листья на деревьях поднялись резким вихрем. Сириус мгновенно понял — времени нет. — Джеймс, сумки! Сейчас! уже подхватывал заранее подготовленные вещи, пока Лили, удерживая Гарри одной рукой, другой помогала Катерине подняться. Сириус одновременно вызвал патронуса. Серебристый пёс сорвался в воздух. — Матери: началось. Следующая боль пришла почти сразу. Катерина уже едва держалась. — Всё, больше нельзя ждать. Он подхватил её на руки. Несмотря на риск. Трансгрессия в таком состоянии считалась опасной. Тем более с двойней. Но другого выхода не было. Мир резко сжался. И уже через мгновение они появились в госпитале. Их действительно ждали. У входа уже стояли Вальпургия и её супруг вместе с командой колдомедиков. — Быстро в палату! — сразу скомандовал один из лекарей. Палата вспыхнула защитными рунами, как только Катерину уложили. Первые выбросы пошли сразу. Свет дрожал. Воздух буквально искрил. Стены удерживали магию с заметным напряжением. Роды оказались тяжёлыми с самого начала. Схватки усиливались быстро. Часы шли мучительно медленно. Лекари несколько раз пытались вывести всех. — Здесь нельзя оставаться! Но Сириус даже не посмотрел на них. — Я никуда не уйду. И на этот раз даже Вальпургия была непреклонна: — Если мой сын остаётся, я тоже остаюсь. Никто уже не спорил. Сириус сидел рядом всё время. Держал Катерину за руку. Дышал вместе с ней. Повторял одно и то же: — Смотри на меня... ещё немного... ты справляешься... я рядом... Иногда его пальцы буквально белели под её хваткой. Иногда она почти ломала ему руку, но он даже не замечал. Вальпургия стояла у изголовья. Аккуратно убирала волосы со лба. Промакивала пот прохладным полотенцем. Говорила тихо: — Ещё немного, девочка... держись... ты сильнее, чем думаешь... Почти как мать. За пределами палаты время уже давно потеряло смысл. За окнами сгущалась ночь. Полночь давно прошла. И когда часы приблизились к первым минутам нового дня — 9 апреля — всё вокруг изменилось сразу. Последняя схватка пришла почти вместе с магическим ударом. Первый крик ребёнка прорезал воздух. Потом второй. Один за другим. Мальчик. Девочка. Лекари только успели принять обоих. И в ту же секунду магия рванула. Не просто всплеск. Настоящий выброс. Ослепительный. Белый свет залил всю палату. Руны на стенах вспыхнули до предела. Стекло задрожало. Воздух буквально разорвался. Сириус инстинктивно прикрыл глаза. Вальпургия резко отступила. И когда свет исчез... Наступила тишина. Почти нереальная. На кровати осталась только смятая простыня. Пустое место. Катерины не было. Только два громко кричащих младенца в руках ошеломлённых колдомедиков. Полная тишина в комнате длилась несколько секунд. Пока Сириус медленно не открыл глаза. Посмотрел на пустую постель. Не понимая. Не принимая. Не веря. — Нет... Голос сорвался почти шёпотом. Потом громче: — Нет. Он резко поднялся. Оглянулся. Будто она могла оказаться рядом. За дверью. За светом. Где угодно. — Где она?! Никто не ответил. Потому что никто не понимал. Даже Вальпургия выглядила потрясённой. А рядом уже звучал новый крик двух новорождённых детей. Живых. Здоровых. Мальчика и девочки. И в этот момент стало страшно ясно: Катерина исчезла. Сразу после того, как дала им жизнь. Один из колдомедиков нервно сделал шаг назад. Главный медлекарь, седой мужчина, всё это время стоявший у изножья кровати, тихо выдохнул: — Я предупреждал... Слова прозвучали почти неслышно. Но Сириус услышал. Медленно повернул голову. Очень медленно. В глазах уже не было растерянности. Только что-то страшно холодное. — Что ты сказал? Лекарь заметно побледнел. Но было поздно. В один шаг Сириус оказался рядом и резко схватил его за мантию, прижимая к стене. — Что. Ты. Сейчас. Сказал. Голос сорвался на низкий, опасный рык. По палате снова дрогнул воздух. — Мистер Блэк, успокойтесь— — Отвечай! Седой лекарь окончательно потерял самообладание. — Я... я предупреждал мисс... что... что она может не выжить... Тишина. Даже детский плач будто на секунду стал тише. Сириус замер. Будто смысл слов дошёл не сразу. — Что?.. Пальцы на воротнике только сильнее сжались. — Почему я слышу это впервые?! Голос уже почти сорвался. — Почему?! Лекарь испуганно задыхался: — Она... она просила не говорить... сказала, что вы... что вы не позволите... Эти слова ударили сильнее любого заклинания. Сириус медленно разжал пальцы. Лекарь буквально сполз вниз, тяжело хватая воздух. А сам Сириус стоял неподвижно. Будто внутри всё только что окончательно оборвалось. Вальпургия Блэк всё это время молчала. Лишь медленно подошла к детям. Колдомедик осторожно передал ей сначала девочку. Маленькую. Тихо всхлипывающую. Потом мальчика. Совсем крошечного. Едва открывающего глаза. Вальпургия долго смотрела на них. Её лицо тоже оставалось непривычно тихим. Даже строгие черты будто смягчились. — Сириус... Он не сразу отозвался. Стоял, не двигаясь. — Она знала, как ты отреагируешь. Её голос был ровным, но в нём слышалось настоящее человеческое тепло. — Поэтому и не сказала. Сириус поднял взгляд. Очень медленно. — Посмотри на них... Вальпургия слегка качнула младенца на руках. — Такие крохи... Словно через огромную тяжесть он сделал шаг. Потом ещё один. Подошёл ближе. Взгляд наконец упал на детей. И в этот момент всё внутри окончательно сломалось. Два маленьких лица. Такие беззащитные. Такие живые. В одном — едва заметные черты Катерины. Во втором — уже что-то его. Такие крошечные пальцы. Такие слабые движения. И её больше нет рядом. Он медленно протянул руку. Коснулся сначала ладони девочки. Та едва сжала его палец. Совсем слабо. Но этого хватило. Сириус резко вдохнул. Будто воздух впервые стал невыносимо тяжёлым. Слёзы уже не удавалось сдерживать. Он опустился на колени прямо возле кровати. Почти бессильно. Как человек, которого наконец догнала вся боль сразу. Сначала просто тяжёлое дыхание. Потом дрожь в плечах. А потом всё сорвалось. Слёзы. Без попытки скрыть. Без сил держаться. Он согнулся, закрыв лицо рукой, и из груди вырвался крик. Глухой. Сломанный. Полный такой боли, что даже находившиеся в палате лекари опустили глаза. Это уже был не просто плач. Это был крик человека, у которого только что вырвали часть души. — Нет... нет... Кат... Имя сорвалось почти хрипом. Будто сам звук причинял боль. Вальпургия стояла рядом, всё ещё держа малышей, и впервые не пыталась сказать ничего лишнего. Потому что слов здесь действительно не существовало. Только два новорождённых ребёнка. Пустая постель. И мужчина, который в один момент стал отцом… и одновременно потерял женщину, которую любил больше собственной жизни. А дети, словно чувствуя всё это, вдруг оба снова заплакали. Тихо. Почти одновременно. И этот звук заставил Сириуса поднять голову. Через слёзы. Через боль. Потому что теперь, как бы ни было больно, они остались. Её часть. Её жизнь. Её последнее дыхание в этом мире. Несколько долгих минут в палате слышались только тихие всхлипы новорождённых, сбивчивое дыхание и приглушённые шаги лекарей, которые старались двигаться как можно тише, будто любое лишнее движение могло окончательно разрушить то хрупкое равновесие, что ещё держалось в комнате. всё ещё стоял на коленях, пытаясь заставить себя снова дышать ровно. Слёзы не прекращались. Но постепенно сквозь эту боль начала пробиваться другая мысль. Та, от которой теперь уже нельзя было отвернуться. Дети. Их дети. Её дети. Он медленно поднялся. Руки дрожали, когда Вальпургия осторожно передала ему сначала девочку, затем мальчика. Два маленьких свёртка. Такие лёгкие, будто сама жизнь пока ещё только училась удерживаться в этом мире. Он прижал их к себе так осторожно, словно боялся причинить боль даже дыханием. Девочка почти сразу затихла. Мальчик ещё тихо всхлипывал, но постепенно тоже успокаивался, чувствуя тепло. Сириус смотрел на них долго. Затем прикрыл глаза. Память сразу ударила слишком живо. Вечера у камина. Их споры. Катерина с серьёзным видом перебирала варианты имён, утверждая, что имя должно не просто красиво звучать, а нести силу. Он тогда смеялся: — Главное, чтобы ребёнок потом не возненавидел нас за излишнюю фантазию. — Учитывая, кто его отец, шансов много. — Очень смешно. — Нет, серьёзно, Блэк, если ты ещё раз предложишь имя из древних звёздных карт, я уйду выбирать одна. — Но это традиция. — А я хочу, чтобы имя не звучало как название древнего проклятия. Они спорили долго. Меняли варианты. Возвращались к ним снова. Катерина искала смысл. Он — звучание. В итоге они всё же нашли те два имени, на которых неожиданно оба согласились. Сириус посмотрел сначала на девочку. Очень осторожно коснулся её крошечной ладони. — Ариадна... Имя прозвучало тихо. Почти шёпотом. Будто боялся, что если сказать громче — всё исчезнет. Потом перевёл взгляд на мальчика. Тот открыл глаза, словно в ответ. — Кассиан . Вальпургия рядом едва заметно кивнула. Даже она понимала: эти имена выбраны давно. Вместе. С любовью. С мечтой о дне, который должен был быть другим. Дверь палаты осторожно открылась. Внутрь начали входить близкие. первой вошла Лили с улыбкой — ещё не зная. Рядом Джеймс , за ним Регулус , чуть позже —Ванда и Римус . Они входили с той самой осторожной радостью, с которой обычно приходят поздравлять после долгих тяжёлых родов. С улыбками. С облегчением. С готовыми словами. Но всё исчезло в одно мгновение. Потому что они увидели только Сириуса. С двумя младенцами на руках. И пустую постель. Улыбка Лили исчезла первой. Медленно. Почти болезненно. Она перевела взгляд на кровать. Потом снова на Сириуса. — Где... Даже договорить не смогла. Сириус молчал. Только взгляд. И этого оказалось достаточно. Лили резко прикрыла рот ладонью. Слёзы выступили мгновенно. — Нет... застыл так, будто его ударили. опустил голову. Ванда медленно остановилась у двери. В её глазах впервые промелькнул настоящий шок. — Нет... нет... Лили уже не сдерживалась. Подошла ближе, слёзы текли открыто. — Нет... только не она... Тихие всхлипы быстро наполнили палату. Кто-то отвернулся. Кто-то просто не находил слов. Даже обычно сильная Ванда стояла с влажными глазами, не двигаясь. Радость от появления новой жизни столкнулась с такой тяжёлой потерей, что обе эмоции существовали одновременно, не давая ни одной перевесить другую. Скорбь и счастье буквально делили эту палату пополам. Плач детей. Плач взрослых. Новая жизнь. И пустота, которую уже никто не мог заполнить. Лили всё же подошла ближе. Посмотрела на малышей сквозь слёзы. — Какие красивые... Голос дрожал, Регулус подошел с красными глазами , легким движением поглаживая своих племянников , замичая в них ещё едва заметные черты родителей . Сириус впервые за всё это время чуть крепче прижал детей к себе. Словно теперь только они удерживали его здесь. — Ариадна... и Кассиан ... Лили тихо всхлипнула ещё сильнее. — Вы уже выбрали имена... — Мы давно выбрали. И именно в этих словах снова прозвучала вся тяжесть утраты. Потому что за каждым из них стояла Катерина. Каждый выбор. Каждый спор. Каждая мечта. Теперь оставшаяся только в памяти. И в двух маленьких сердцах, которые мирно спали у него на руках, даже не зная, какую цену пришлось заплатить за их первый вдох.