9

      Ангел не спился, не стал наркоманом, не обозлился на окружающий мир больше, чем среднестатистический человек. Он не позволял своей жизни развалиться – регулярно латал и чинил то, что можно было подлатать и починить. Даже женился. Дважды.       Нелепее его первого брака был только второй брак. С первой женой Ангел развёлся потому, что она хотела детей, а он нет. Они не обсудили это заранее, вот и вышел конфликт. Со второй женой Ангел развёлся потому, что она не хотела детей, а он уже захотел. Она напомнила, что они обсудили это заранее и договорились не становиться родителями, Ангел ответил, что он передумал, жена ответила, что она не передумала.       Поразительно, до чего незначительным событием в жизни, оказывается, может быть супружество. Уже лет через пять после второго развода Ангелу требовалось две-три секунды, чтобы припомнить, как звали одну его жену, как звали другую, и какая из них была первой, а какая второй.       Его главной радостью и гордостью был сын. От природы далеко не слабак и не дурак, с годами Коннор становился умнее и сильнее, причём сильнее не только физически, но и морально. Это счастье – видеть не только, что в твоём ребёнке есть твои черты, но и что они становятся лучше, превращаются во что-то более достойное, более правильное, более полезное для мира. Ангел гордился Коннором, когда тот закончил учёбу, когда успешно работал, когда женился. А уж когда у Коннора появились дети, Ангел практически плакал от счастья, хотя и понимал, что ему не позволено быть для них полноценным дедушкой; полноценным дедушкой стал Лоуренс Райли – приёмный отец Коннора, не подозревающий ни о какой «приёмности». Это было горько, но справедливо. Ангел готов был мириться с тем, что видит внуков лишь иногда, и что они не знают, кто он на самом деле. Однако для него стало ударом требование Мэдди, жены Коннора, исчезнуть из жизни их семьи раз и навсегда.       Мэдди знала о вампирах, когда познакомилась с Коннором, но он не сразу рассказал ей о своей настоящей семье, а она потом не сразу навела справки о биологических родителях супруга. Мэдди пришла в ужас от биографии Дарлы и в тройной ужас от биографии Ангелуса. Никакие заверения, что Ангелус и Ангел – совершенно разные личности, не помогали.       - Не пытайтесь убедить меня, что Ангел не имеет к Ангелусу никакого отношения! - воскликнула Мэдди. – То, каким будет вампир, очень даже зависит от того, каким был человек. Каждый вампир когда-то был обычным человеком, в которого засунули обычного вампирического демона. В мире были и есть миллионы вампиров, а прославился больше всех почему-то твой отец. Пусть он не приближается к нашим детям! И вообще к нашей семье, включая тебя!       - Ты просишь, чтобы я перестал видеться с отцом?       - Не прошу, а требую. Если я узнаю, что ты хоть раз с ним встретился, или что он хоть раз находился поблизости от кого-то из нас, пусть даже просто наблюдал, я подам на развод, заберу детей и вернусь в Чикаго. Ты будешь видеть их только по праздникам. И, поверь мне, я старательно объясню им, почему мы с тобой развелись, объясню, что между ними и своим отцом ты выбрал своего отца. И о подвигах этого отца я тоже расскажу, в красках. Дети замучаются с ночными кошмарами, но зато будут целиком и полностью понимать, почему мне пришлось расстаться с тобой и зачем я держу тебя на расстоянии.       Никогда прежде Мэдди не была такой категоричной и такой суровой, практически жестокой. И никогда больше не будет, осознал Коннор. Сейчас - тот единственный раз, когда она не пойдёт ни на какой компромисс, не уступит ни на йоту и воплотит в жизнь все свои угрозы, если он не выполнит её требование.       Через месяц Мэдди и дети уехали в Чикаго. Коннор уехал вместе с ними. Он попрощался с Ангелом, попросил никогда не искать его, не оставил адреса и на всякий случай сменил номер сотового телефона.       Ангел прекрасно понимал Коннора, но временами обида так поступала к горлу, что хотелось рыдать и выть. И он невольно, порой вовсе неосознанно думал, что вот тот – тот, другой, который должен был быть первым – ребёнок уж точно никогда бы так не поступил. Что уж он-то (или она) любил бы отца всем сердцем и хоть попробовал поспорить со второй половинкой и убедить изменить решение, и даже если б не получилось, нашёл бы способ общаться с отцом. Ничего не поделаешь: то, что могло бы быть, очень часто кажется лучше того, что есть, ведь с реальностью не поспоришь, а фантазии ничем не ограничены.       Всё чаще и чаще Ангел рисовал картины, на которых он, Баффи и их ребёнок – иногда девочка с его носом, иногда мальчик с её глазами – были вместе. Просто зарисовки из повседневной жизни – прогулка в парке, семейный завтрак, утро в спальне, катание на велосипеде, школьный спектакль…       Иногда рисовал почти что комиксы – о том, как уходит от Оракулов, не уговорив их снова сделать его вампиром, или как уже после перемотки времени назад всё-таки решает ничего не менять, повторяет прежние действия и снова становится человеком. В некоторых сюжетах нынешний Ангел приходил к Ангелу из прошлого и убеждал не отказываться от человечности.       - Она не простит, - прошептал Ангел однажды, глядя на рисунок, где он, по человеческим меркам уже пятидесятилетний, стоял напротив себя, по человеческим меркам ещё двадцатишестилетнего, помятого после схватки с Морой и только что вышедшего из дома, чтобы поговорить с Оракулами. – Она никогда тебя не простит. – Может, написать это на рисунке, впрямь сделать как в комиксах? – Нет, не так. Хуже. Однажды она простит тебя и поблагодарит. И это будет конец. Действительно конец, навсегда. Не ходи, идиот! – Он швырнул альбом в дальний угол комнаты, а потом долго сидел и молчал, глядя в пустоту и вслушиваясь в тишину.       Случалось, он рисовал своих друзей. Дойл, Корделия, Уэсли, Ганн, Фред, Лорн, сам Ангел - на рисунках все были живы, здоровы; смеялись, сражались, заботились друг о друге. И никто не был убит или загублен, никто не был сломлен или обозлён, никто не был поглощён древним божеством. Никем не пожертвовали ради красивого жеста, который в итоге не помог ни единой душе, а лишь убил тридцать тысяч мирных жителей и ещё столько же, если не больше, сделал инвалидами.       Шли годы, десятилетия, и нарисованная им жизнь становилась для Ангела всё важнее настоящей. В нарисованной он мог увидеть Баффи, в настоящей – нет, даже на фотографиях или на экранах её изображение для его глаз отсутствовало, превращаясь в белый силуэт. Это было жестоко, но он не смог бы пожаловаться, – ни Баффи, ни её близкие теперь не видели и не слышали его, ни вживую, ни по телефону. Он пробовал писать письма, и обычные, и электронные, но ответа не было. Скорее всего, тексты «размывались» до полной нечитабельности.       Сперва рисунки копились в папках, но потом их стало столько, что пришлось складывать в коробки. Бывало, Ангел с ужасом и горечью думал, что эти коробки с рисунками – единственное, что останется от его жизни, когда он умрёт. Самое страшное: после его смерти всё это никому не будет нужно, кто-то чужой, пришедший освобождать жилплощадь от вещей прежнего арендатора, небрежно, даже не задумавшись, выбросит всё это либо сожжёт – уничтожит мечты Ангела, его воспоминания, надежды и мысли, словно их никогда и не существовало. Нет. Нет! Ангел позаботится, чтобы этого не случилось!       Но вообще-то, у него оставалась надежда, что ему не придётся заботиться о «посмертной» судьбе своих рисунков. Надежда, что он сумеет всё исправить. Естественно, повернуть время вспять не выйдет – наверное, ни у кого в мире нет таких ресурсов, учитывая, сколько этого самого времени уже прошло. Однако, возможно, есть способ вернуться в прошлое… вернуть своё сознание в прошлое, и исправить ошибки. Ангел надеялся на это. Ему нужно было на что-то надеяться, к чему-то стремиться. Однако приходилось быть очень осторожным, балансируя на тонкой грани, чтобы не рухнуть ни в сторону одержимости навязчивой идеей, ни в сторону отказа от мечты, который приведёт к всепоглощающей безнадёжности.       Иногда надежда была единственным, что помогало Ангелу не сойти с ума. А иногда он смотрел правде в глаза и почти признавал, что мечтает о невозможном. Но всё равно продолжал изыскания, исследования, попытки.       И, кажется, однажды у него получилось…