Глава третья

Смею сообщить вам, что один из моих любимых мемов — это тот маленький серый кот, который летает на фоне луны, с подписью «сонная ночь, но я держусь». Думаю, вы понимаете, к чему я. Так вот. Понтий Пилат жил во времена безмемные, но, как мы видим в романе, ему тоже требовалось иногда держаться: этим он и занимался, когда вводили Иешуа. Итак, Пилат решил не двигать головой. Важно заметить, что Булгаков пишет из нулевой фокализации (или как эта херобара называется), то есть «сверху», с позиции «боХа»: видит и знает всё про всех персонажей и про кого хочет нам дать информацию, про того и даёт. Поэтому-то мы сразу и можем узнать, как Иешуа одет. Как там я писал выше? Это для нас всё постепенно, а для Пилата — в одночасье — кажется, я так говорил? А знаете когда это одночасье происходит? О, вовсе не тогда, когда Иешуа вводят на балкон. Сейчас я приведу цитату: «Прокуратор при этом сидел как каменный, и только губы его шевелились чуть-чуть при произнесении слов» — так пишет Булгаков, когда Пилат произносит свой первый вопрос. Может показаться, что в этом кусочке нет ничего интересного, и что вся информация ограничена неподвижностью Пилата. Тогда ещё цитирую: «Вспухшее веко приподнялось, подернутый дымкой страдания глаз уставился на арестованного. Другой глаз остался закрытым» — этот кусок происходит достаточно нескоро. Иешуа успевают увести и ударить, а после они с Пилатом обмениваются… нЕ одной фразой. Сведений о том, что Пилат закрывал глаза между этими двумя моментами, Булгаков не предоставляет, из чего мы можем сделать вывод: «шевелились только губы» — это не преувеличение. Пилат, дабы не моргать и не видеть яркого света, опустил веки (кстати, я вам как человек, страдающий от болей скажу, что это даже иногда работает). И именно в этот момент всё меняется. Характерная черта речи Пилата «до» (того как он открыл глаз) — это краткость и четкость изложения мысли, отсутствие эмоциональности («монотонно» встречается три раза, а больше — вообще ничего). Он не произносит дополнительных слов и не повторяется, идёт по протоколу опроса. Но «после» в глаза (фить-ха) сразу же бросается разительное изменение: первая же фраза более развёрнута, а вторая того больше. В ней Пилат рассказывает Иешуа подробности, которые тому, как подсудимому, знать вовсе не обязательно. И наконец открывает второй глаз. Попробуйте угадать, какое наречие появляется в тексте сию же секунду. Буквально первая же реплика Пилата после того, как он видит Иешуа обоими своими кристалликами, имеет его в пояснении. Подскажу, оно антонимично Пилатским характеристикам из первой главы. Кто угадал, тот угадал, а вот ответ: «мягко». Прокуратор Иудеи, кровожадный полководец, чудовище Ершалаима Понтий Пилат говорит… мягко. Я бы предложил подышать с минутку, чтобы до конца осмыслить это противоречие и задуматься над тем, делал ли Пилат такое хоть раз в жизни. А как вы считаете, часто Пилат на больную голову интересовался у преступников, кто там за оным сбродом неверно записывает? Или выслушивает длинные истории, учитывая, что с первых же слов понятно, что эти самые истории, ну, вовсе не относятся к делу и не повернут его ни «против» обвиняемого, ни «за» него. Чтобы вы не сомневались я приведу ещё цитату: «Секретарь перестал записывать и исподтишка бросил удивленный взгляд, но не на арестованного, а на прокуратора». Вообще единственная функция этого секретаря — показывать читателю НАСКОЛЬКО поведения Пилата необычны, нестандартны, просто поразительны до глубины души. А сейчас я продемонстрирую вам, что Пилат делает обычно, в том случае если коса находит на камень (башка раскалывается во время суда), и сделаю я это цитатой: «вдруг в какой-то тошной муке подумал о том, что проще всего было бы изгнать с балкона этого странного разбойника, произнеся только два слова: «Повесить его». Изгнать и конвой, уйти из колоннады внутрь дворца, велеть затемнить комнату, повалиться на ложе, потребовать холодной воды, жалобным голосом позвать собаку Банга, пожаловаться ей». И встаёт вопрос: что же он так… не делает? Если вы скажете «патаму что Иешуа — бОх», я вас дистанционно чем-нибудь херакну. Ибо во1 цель всей божественной эпопеи (распятия за грехи) — это быть, собственно, распятым: в рамках этого было бы и-д-е-а-л-ь-н-о, если бы Пилат так сделал. Во2: вы мне хотите сказать, что бог всемогущий у нас с каких-то пор может только через зрительный контакт действовать? Точно-точно? Короче, соль в том, что несмотря на то что Иешуа действительно является божеством единолично и даже с большой буквы Б, факт остаётся фактом: желай он воздействовать на Пилата так, чтобы тому понравиться, то достаточно было бы голоса. Кстати говоря, о воздействиях тут ещё будет. А вот Пилату, чтобы что-то ощутить к человеку, голоса недостаточно. А теперь давайте в очередной раз вспомним, что же увидел Пилат. Вспомнили? Тогда, я уверен, вы уже понимаете, что внешность и поведения Иешуа попадают в Пилатские потребности Очень и Очень точно. Но тем не менее у Пилата раскалывается мразотно мозг и череп, а потому он вряд ли сие осознаёт. Но действует — прямо противоположно своим привычкам и тому, что мы читали до «прозрения». Отсутствию осознаний и пониманий со стороны Пилата я тоже приведу подтверждение из текста: «прокуратор подумал: «О, боги мои! Я спрашиваю его о чем-то ненужном на суде… Мой ум не служит мне больше…» «. А дальше происходит великое волшебное врачевание. А конкретно Иешуа вслух рассуждает о мучающей Пилата его собственной голове. И, буду честен, сама по себе эта речь не столь интересна. Но если брать в сравнении с 5ым черновиком, то мгновенно глаз замечает интересный моментик: «тебе трудно даже глядеть на меня» и «тебе даже и смотреть на меня не хочется». Ну, кто внимательный тут: какой кусок из 5ого черновика, а какой из итогового варианта? Конечно же «смотреть не хочется» — это черновик. Это грубое суждение, резкое. И что самое главное, это же конкретно бы значило, что Пилат именно не хочет смотреть на Иешуа. И Булгаков марает бумагу (хорошо, что с бумагопроизводством в ссср всё было збс), дабы показать иное: Пилат хочет глядеть, возможно даже жаждет, учитывая, как качественно Иешуа попадает по его кинкам, ОЙ ПРОСТИТЕ, по потребностям. Что уж там, он ТАК сильно хотел узреть Иешуа, что открыл ОБА глаза. И Иешуа и говорит, что ему «трудно». Это, коли на то пошло, мягко, ебать, сказано. Вы представляете КАКАЯ это адская боль? Те, кто представляют, к вам вопросов нет. А сейчас вы второй раз за всю мою эту мысь, по древу растёкшуюся, станете свидетелями моего искреннейшего и чистосердечнейшего признания в том, что я нахуй в сраку не ебу, что блять Булгаков имел в виду. Извините, я наврал. Ну, очень хотелось куда-нибудь запихать а-ля кольцевую композицию. Буду стараться не лгать так нагло больше, клянусь здоровьем Гоши. К тексту тем не менее подкатимся. Вот он: «Пилат поднял мученические глаза на арестанта и увидел, что солнце уже довольно высоко стоит над гипподромом, что луч пробрался в колоннаду и подползает к стоптанным сандалиям Иешуа, что тот сторонится от солнца. Тут прокуратор поднялся с кресла, сжал голову руками, и на желтоватом его бритом лице выразился ужас. Но он тотчас же подавил его своею волею и вновь опустился в кресло». Читатель средней внимательности может предположить, что Пилат ужаснулся тому, что Иешуа вылечил ему голову. Ну, шок у человека: как это такое волшебство возможно??? Но дело в том, что во1 это было бы верно для 5ого черновика (каким образом все кстати трактуют именно… черновик, хотя читали финальную версию? I don’t get it). А во2 если бы Пилат приходил в шок и ужас от таких приколов, то не смог бы быть ни на этом посту, ни сохранить свою военную походку, ни терпеть за работой, сидя на солнцепёке, жутчайшую боль. Такие дела. Чему же тогда он ужаснулся? Отвечу: подсознательной неоформленной мысли, что теперь у него есть за кого бояться. Потому что до этого он мог испытывать страх только за себя: за свою жизнь и свой успех. А теперь есть ещё кое-кто. И этот кое-кто уже в опасности, связан и побит. Но будьте внимательны и не путайте это со страхом за близкого! Во1, Пилат в свой силе не сомневается (як минимум на этот момент книги), во2 он испытал ужас не за судьбу Иешуа здесь и сейчас, а за то, что тот теперь для него имеет значимость, за то что отныне и впредь он, Понтий Пилат, уже не безразличен, не равнодушен, а… compromised. Впрочем, конечно, за Иешуа некоторый страх он наверняка испытывает, ведь если тот ему не безразличен, то без эмоционального сопровождения уже никак. Он это просто до конца в мысль «я боюсь за него» оформить не может. Ну да это лирика. А теперь когда у Пилата наконец прояснилось зрение и разум, ведь агония не сжирает их коррозией… давайте посмотрим сюда: «Лучи освещали почти весь двор и подползли уже к босой ножке Катерины — она посторонилась от солнца, мягко потянув за собой корзину с бельём». Картинку представили? Помогу: Катерина юна, волосы русые, время года лето, жара, век не наш. Что-то грациозно-нежное, ласково-эротическое получается. А теперь сюда: «луч пробрался в колоннаду и подползает к стоптанным сандалиям Иешуа, что тот сторонится от солнца». Выводы? Вот они: Иешуа в очередной раз предстаёт во всей своей пикантной аккуратности и соблазнительной скромности движений. Но не забываем про то что он сучк-...... Вы это не видели. Короче, вдаривает по потребностям (кинкам и фетишам) Пилата аки профессиональный бдсмщик, конкретно: покорность, захваченность в плен, хрупкость, ссадина на губе как от пощёчины итд итп, всегда можно отмотать назад и перечитать мои буквицы. Однако важно ещё то, что Иешуа остаётся не освещён. Особенно яркий контраст, когда смотрим 5ый черновик: «солнце уже на балконе, печет голову арестанту, он щурит благожелательный глаз, а синяк играет радугой». Образ (несмотря на то, что Ешуа мне крайне неприятен) действительно с-в-е-р-к-а-е-т силой. Иешуа же отходит в тень, не показывает что-то важное: скрывает свою власть. Да, для читателя висит громадный баннер «голубой хитон», но Пилату-то знать, что Иешуа контролирует происходящее, не надо. Тень — область действия исподтишка (это потом будет продемонстрировано… а, нет, прям щас). Иешуа, как только Пилат оказывается «в форме», мгновенно идёт в контрнаступление: «Ну вот, все и кончилось, — говорил арестованный, благожелательно поглядывая на Пилата, — и я чрезвычайно этому рад. Я советовал бы тебе, игемон, оставить на время дворец и погулять пешком где-нибудь в окрестностях, ну хотя бы в садах на Елеонской горе. Гроза начнется, — арестант повернулся, прищурился на солнце, — позже, к вечеру. Прогулка принесла бы тебе большую пользу, а я с удовольствием сопровождал бы тебя. Мне пришли в голову кое-какие новые мысли, которые могли бы, полагаю, показаться тебе интересными, и я охотно поделился бы ими с тобой, тем более что ты производишь впечатление очень умного человека». Такое, знаете, как когда «муж пришёл домой усталый и злой, но поел приготовленного женой ужина, и теперь можно наконец шубу ему красивую показать на сайте снежной королевы» (пример, кнчн, гетерастный кабздец, плюс очень стереотипный, зато повсеместно известный). «Приготовленный ужин» — это вот здесь: «поглядывая» — стреляет глазами, «с удовольствием» — удостоверяет Пилата в том, что всё их (и любое) общение приятно ему, «полагаю» — оставляет за Пилатом последнее мнение и слово, «бы» — условное наклонение, поддатливое. Для контраста дам слова Ешуа из 5ого черновика: «Я, прокуратор, с удовольствием бы ушел с этого балкона, потому что, сказать по правде, не нахожу ничего приятного в нашей беседе… Мы, собственно говоря, могли бы отправиться вместе.» Ешуа — полная противоположность Иешуа, ёмоё. Сей товарищ всегда себя подаёт ведущим, главным, задающим темп, без всяких экивоков. Вернёмся к моей предыдущей цепочке мысли. Иешуа имеет некие планы: умирать ему вовсе не хочется (шуба), но и исполнять Пилатские фантазии он готов лишь до определённой границы (ужин приготовил и всё, больше ничего). И он пытается к «исцелению» присобачить (фить-ха в контексте Пилата) постоянную ассоциацию равноправия (щс снова будет смешно: как с собакой Павлова, фииить-хА): «благожелательно» — то есть с авторитетом в том числе, «советовал» — без комментариев, это всегда «я знаю больше» или «я имею статус выше» (не шеймлю советы, есе шо! знать больше — это нормально), «сопровождал» — двоякое слово, оно устанавливает рамку и «я тебе подчинён» (значение: следовать ЗА человеком), и «я в достаточной степени тебе равен» (значение: СОпутсвовать, синхронность = одинаковость), «ты производишь впечатление умного человека» — оценка, которая сформулирована с позиции статуса «выше», либо «такого же». И упомяну на всякий пожарный, что то, что я тут расписал, не имеет ничего общего с панибратством и бравадой. Тут, думаю и надеюсь, понятно большинству читающих почему. Секретарь это всё целиком, кстати, (и судя по всему в отличие от большинства прочитавших книгу) понимает прекрасно: «Секретарь смертельно побледнел и уронил свиток на пол». Дальше Иешуа выдаёт вообще пулю: «Ведь нельзя же, согласись, поместить всю свою привязанность в собаку. Твоя жизнь скудна, игемон, — и тут говорящий позволил себе улыбнуться». Скажу без обиняков, тупо финальный ход в игре «кнут и пряник» (демонстрация авторитета и подчинения, в данном случае). Кроме этого — вновь крошечное Иешуевское циничненькое смотрение «сверху». НО ещё это означает «теперь ты можешь свою «привязанность» направить в мою сторону», которое в купе со «скудна» и всем тем, что я выше разжевал, рождает одно специфическое понимание сего намёка: «я могу быть и буду тем человеком подле тебя, который вернёт тебе потерянную страсть жизни». И именно поскольку страсти и увлечения Пилата, ебать, слегонца так жёсткие и жестокие, Иешуа и проворачивает всю эту манипулятивную конструкцию «ты мне, я тебе», в попытке сшить в психике Пилата две константы: «Иешуа возвращает мне радость жизни» и «Иешуа неприкосновенен для меня». Если проще: «смотреть разрешается, но руками не трогать». И знаете я тут пипец как согласен с секретарём Пилата: то, что произносят блядские губы Иешуа — это реально «неслыханная дерзость». Обосраться просто. А дальше — дальше Пилат приказывает развязать Иешуа руки. А я порекомендую перейти к четвёртой главе.