Глава четвёртая

Которую я начну с небольших подсчётных данных и игры в угадайку. Итак: 1. бродяга — 6 раз (бо́льшая часть когда голова уже НЕ болела), разбойник — 1 раз (голова болела), негодяй — 2 раза (голова уже НЕ болела), тать — 1 раз (при объявлении приговора) 2. бродяга — 2 раза (голова болела), разбойник — 2 раза (голова болела) Вопрос: что из какой версии? Кто угадал, тот молодец, кто нет — того палкой по жёпе. Ответ: 2 — финальная версия, 1 — 5ый черновик. Историческая матеша окончена, идёмте далее, mah dudes. С момента Х (икс), когда Пилат приказывает развязать Иешуа руки, и до события У (игрик) между главными героями происходит диалог. Вот что важно знать: Пилат ведёт диалог в одном конкретном направлении. Стремление вернуть себе осознаность и попылка понять, что Иешуа из себя представляет как противник. Да-да, противник, вы не ослышались. Покрытая-непокрытая голова. Пилат не из простого интереса спрашивает о термине «добрые люди», и не потому что ему ебать как вставили Иешуавы мнения про социум: будь оно так, диалог был бы продолжен (так как Иешуа очень поверхностно и расплывчато дал ответ). И вызнать-таки от Иешуа, причастен ли тот к делу, пытается не потому, что это ему очень важно для вынесения приговора. Занимательность речей Иешуа — первостепенная ориентация психической и физической активности Пилата, не потому что он с ними согласен или им тронут. И даже не потому, что он НЕ согласен, а в силу того что Пилат — военный и политик. Язык — одно из его оружий. И Иешуа его, конечно, вылечил, но ещё и заговорил. Заболтал. Пилат с лёгкой руки Булгакова очень верно называет Иешуа философом — тот правда тот ещё теоретик-проповедник, настолько, что Пилат забывает, что он тут действительно самый главный. Что Пилат перестаёт обращать внимание на окружающих людей: например, говорит секретарю не писать, когда тот «и так ничего» уже не записывал. И Пилату требуется услышать ещё некоторое количество раз речь Иешуа, чтобы сделать вывод о том как именно та влияет на него, к каким последствиям приводит, какими трюками и манёврами отвлечения внимания обладает. И в процессе диалога Пилату удаётся-таки вернуть себе частично свою собранность, благоразумность, потому что не заметить, что тебя твоими же мечами бьют — это надо быть дураком слепым. Это происходит, когда он слышит восхитительное «перерезать волосок уж наверно может лишь тот, кто подвесил». Пилат тут же усмехается — как люди обычно это делают, когда понимают, что их дурят немношко — и признаёт вслух своё небольшое поражение: «твой язык подвешен хорошо». Но я говорю «частично вернуть», потому что — так оно и есть. Пилат, всё ещё под властью Иешуевского красного слова, идущего в купе с пленительными глазами и обворожительными поведениями, совершает роковую ошибку. Так в книгах, фильмах и мифах (в том числе библейских — Самсон, например) герои, опьянённые алкоголем и женщиной, выдавали какую-нибудь страшную тайну или свои планы. Пилат, как вы понимаете, иммунитета не имел. Он говорит: «Мало радости ты доставил бы легату легиона, если бы вздумал разговаривать с кем-нибудь из его офицеров или солдат. Впрочем, этого и не случится, к общему счастью, и первый, кто об этом позаботится, буду я». А теперь я напоминаю, что Иешуа — тот, кто руководит ситуацией. Да-да, снова «голубой хитон» в студии. И знаете, что происходит, в то же мгновение, как Пилат произносит сии слова? На террасу влетает грёбанная, сраная ласточка. Но сначала — скрывается за колонной от взглядов (как Иешуа — в тени от солнца). И в недолгие мгновения, пока она летает там далеко, Пилат фантазирует: «игемон разобрал дело бродячего философа Иешуа по кличке Га-Ноцри, и состава преступления в нем не нашел. В частности, не нашел ни малейшей связи между действиями Иешуа и беспорядками, происшедшими в Ершалаиме недавно. Бродячий философ оказался душевнобольным. Вследствие этого смертный приговор Га-Ноцри, вынесенный Малым Синедрионом, прокуратор не утверждает. Но ввиду того, что безумные, утопические речи Га-Ноцри могут быть причиною волнений в Ершалаиме, прокуратор удаляет Иешуа из Ершалаима и подвергает его заключению в Кесарии Стратоновой на Средиземном море, то есть именно там, где резиденция прокуратора». И Боже святый, дева Мария и все её шлюхи, вчитайтесь в этот абзац. И подумайте, как часто и при каких обстоятельствах вам хочется первого встречного утащить к себе, навсегда, закрыть у себя дома, под семью замками, с охраной, в огромном поместье, где у него будет всё, а ещё где всегда-всегда можете быть вы? Присвоить себе человека от и до? Как часто собственничество взыгрывает и вам хочется сказать кому-то «ты — мой», «ты — моя»? И жить вместе остаток дней ваших суровых или счастливых? И что самое главное: как часто вы видите в медии (книги\фильмы\комиксы\мифы\итд), чтобы такой типаж взаимодействия был НЕ между мужчиной и женщиной, которые влюблены обоюдно или односторонне или даже на маньячный манер? До сих пор встретить такие сюжеты про лгбт+ людей — по сути, редкость (собственно из-за чёртового христианства, дери его в жопу аллах). А в 20м ё-моё веке, до 2ой мировой, в ссср? Такой поворот событий, при таких изначальных характеристиках персонажей, с таким чётким подбором лексики, учитывая, что Пилат ещё и в своей фантазии НЕ уточняет, зачем ему Иешуа увозить жить к себе — это абсолютный тотальный подтекст. Ещё и с этой прекрасной пометкой «именно там, где резиденция прокуратора». Абзац весь пропитан вязким «мой». Липким, пошлым, душашим, злым и беспрекословным. Переформулирую: Пилат собирается драть Иешуа в хвост и в гриву на всех горизонтальных и вертикальных поверхностях, потому что у него кинки, потому что он жестокий властный собственник, потому что Иешуа — идеальное попадание в его мечту. Но ласточка. Ласточка, ласточка, маленькая ласточка, как писал Оскар Уайльд. Она уносила с счастливого принца золото, листок за листком. Эта ласточка, символ близкий-близкий к божественности, пролетает над самой головой Пилата и крылом зачерпывает себе его разума. И когда Пилат поднимает глаза, то возле Иешуа на солнце загорается «столбом пыль». А пыль — это прах. Это тщетность. Это провал. А ещё — там, в жарком Ершалаиме, пыль на внешней террасе — это песок. А песок, как известно, сквозь пальцы утёк. И действительно, озвучить придуманное мешает факт того, что по делу Иешуа есть дополнение. Охарактеризовано появление этой информации словом «неожиданно». И это правда до крайности странно, что бумага, суть которой — оскорбление личности императора, только сейчас оказывается передана Пилату. Задумайтесь: она всё это время здесь лежала. Её не только что принесли (так было в 5ом черновике, кстати). Но вот, ровно когда Пилат решает, что проблема есть суть херня и устраняется простейшим «эта жопа — моя, только я могу её лапать», эту бумаженцию «неожиданно»(!) передают Пилату. Выводов тут два: 1) Иешуа вотпрямщс наколдовал красивую бамажку сию 2) Пилат потерял ещё сколько-то процентов осознанности (опять), и не смог догадаться, что с бумажкой что-то не так И вот Пилат читает кляузу, а я напоминаю, что я тут бумагу электронную мараю, дабы посредством анализа текста доказать, что Пилат имеет глубокую НЕдружескую любовь к Иешуа. Остальные тезисы можете перечитать, если забыл кто. Выделю самое главное в реакции Пилата: «глаза как будто провалились». Это — предельно яркая эмоция, которую люди испытывают, когда происходит что-то, ну, абсолютно ужасающее. Так про солдат великой отечественной и других войн писали и пишут, так говорят про тех, кто потерял детей и супругов. Пилат в эту секунду теряет Иешуа — по крайней мере, он в это верит в силу уже упомянутых причин. Вот вы будете убиты, уничтожены, просто раздавлены до глубин души, когда симпатичный вам, но лишь с утра знакомый сосед сообщит, что он, возможно, скоро помрёт? Вряд ли. Испугаетесь, посочувствуете, расстроитесь. Но будете лишены радости жизни? Начнёте выглядеть как труп? У трупов глаза вваливаются, если что. Вряд ли, это же не ваш питомец, не партнёр, не ребёнок, и даже не неожиданная ситуация: он не начал харкать кровью на вас, корчась в муках. Так что слова «Иешуа симпатичен Пилату», «Пилат сочувствует и сопереживает Иешуа», «Пилат эмпатирует Иешуа, потому что тот видит в нём человека, потому что общается с ним на равных, потому что Иешуа вылечил ему голову, потому что Иешуа — интересный собеседник» итд… вот когда те, кто так говорят, начнут рвать на себе волосы и посыпать голову пеплом, при новостях о том, что старушка из соседнего подъезда пропала, а они с ней иногда на лавке вместе турецкие сериалы обсуждали, вот тогда, бля, и поговорим. Кстати, дальше по тексту мы с вами будем наблюдать ещё много страданий Пилата. Но прежде, прежде мы увидим глазами Пилата галлюцинацию, авторство которой я предвзято отдам Иешуа: «Так, померещилось ему, что голова арестанта уплыла куда-то, а вместо нее появилась другая. На этой плешивой голове сидел редкозубый золотой венец; на лбу была круглая язва, разъедающая кожу и смазанная мазью; запавший беззубый рот с отвисшей нижней капризною губой». Молодец, хорошо Иешуа мужика обосраться заставил. Хвалю. Но Пилат всё-таки потерял не все остатки разума, и Булгаков этим пользуется, наконец дав нам первую (и считай единственную) постоянную характеристику внешности Иешуа. Это — «капризная нижняя губа». Как думаете, насколько важно глобально, что Иешуа имеет а-ля губки-бантиком? Ни-сколь-ко. Зачем же тогда эта деталь? Затем, чтобы показать, что Иешуа (капризная стерва) хочет так как он хочет и никак иначе. Показать глазами Пилата, который видит это, но не осознаёт, ловя косвенные детали в этой уродливой и пугающей картинке, которая должна была, видимо, заставить его подписать отмену смертного приговора, НО при этом без заключения в своей резиденции (aka на своём хуе). Переместимся к следующему абзацу: «Мысли понеслись короткие, бессвязные и необыкновенные: «Погиб!», потом: «Погибли!..» И какая-то совсем нелепая среди них о каком-то долженствующем непременно быть — и с кем?! — бессмертии, причем бессмертие почему-то вызывало нестерпимую тоску». Пойду по пунктам, как всегда: 1) «Погиб — Погибли». Кто погиб в единственном числе сомнений не вызывает, поскольку на эшафот ведут только Иешуа, но почему же тогда погиблИ? Пилат, как известно, пока ничего не подписал, и его физическая безопасность цела и невредима. Значит, имеется в виду психическая смерть, а именно душевная боль и горечь такой силы и степени, что жизнь кажется пыткой. Я бы проапеллировал в очередной раз к аналогии муж-жена, родитель-ребёнок и подобным, но мне кажется, всё и без этого очевидно. 2) «И с кем?» Действительно, с кем теперь Пилату быть бессмертным? Тот, с кем он хотел бы закончить дни свои, скоро исчезнет из мира живых. 3) «Нелепая». Бессмертие, после того как дорогой тебе человек умер — это и правда жестокая бессмыслица. 4) «Почему-то вызывало тоску». Кристально ясно понятно, что Пилат всё ещё под колпаком малой осознанности своих чувств. Вывод в очередной раз один и тот же: Пилат втрескался по уши. Но кто мы такие, чтобы остановится на 100500ом доказательстве? Подайте 100501ое! Что происходит дальше? Во1 Пилат пытается взглядами показать Иешуа, что надо отвечать, а что нет (запомните это). Во2 Пилат боится за Иешуа: «придушенным, злым голосом отозвался Пилат». Тоска, страх и боль — три кандидата на сжимание горло тисками: боли нет, тоска была, но Пилат отогнал её, значит — страх. За Иешуа, потому что за себя пока что бояться нет причин — он помилование вслух не оглашал. А вот ещё предложение, где Булгаков делает в словах «гей гей пидорас гомогей» три тонны ошибок: «Никто не знает, что случилось с прокуратором Иудеи». Почему? Потому что то, что Пилат пытается спасти Иешуа (самыми нерабочими, бездарными и, если честно, крайне тупыми) способами — уже понятно. То, что этого не знают секретарь и конвой — тоже очевидно. Значит, либо эта фраза бесполезна и Булгаков дебил на 100%, а не 50%, либо это очередной намёк для тех, кто в теме, и видит дальше своего носа, и понимает, что лгбт+ это не модное новое течение. А тем временем разговор между Пилатом и Иешуа продолжается. И теперь вспомните, что Пилат обнамекался Иешуа взглядами, а Иешуа продолжает пороть неуместную правду-матку. А Пилат, вы думаете?.. Не забывайте, это великий полководец, наместник кесаря, второй после бога, как говорится. Что он-то делает? А он «безнадёжность» в тоне выказывает и… ПРОДОЛЖАЕТ спрашивать вопросы. То есть он прекрасно понимает, что его мегаплан «ответь так как надо» не работает, но продолжает переть вперёд. Поведение ли это умного человека? Нет. А Пилат не глуп, в том числе по словам Иешуа. Но возможно, подумать можно было бы, у него нет выхода? Он же обязан допросить Иешуа! И я отвечу: вот именно, что обязан допросить. А где сказано, что обязан публично позадавать тупые вопросики, а? А? И мы прекрасно знаем, что он может всех выгнать, потому что во1, он так и делает несколькими абзацами позже, а во2, потому что он, повторюсь, ПЕРВЫЙ после бога. И знает это, иначе был был туп и до поста такого не добрался бы. И с поста его кляузы первосвященника кесарю до сих пор не сместили, а значит влияния он имеет много, и возможно кесарь его даже боится. А то, что кто-то написал бы записочку, мол, «аааа, злёй Пилят хосет смистииить тебяяяя, ваше виличестваааа»… Так ебать такие слухи ходят ежедневно, наверняка, это ж двор и политика. Одним больше, одним меньше. А поэтому крик Пилата про власть кесаря интересует меня только своим пояснением: «сорванный и больной голос Пилата разросся». Это — снова про боль потери дорогого человека. Больше Пилату не по чему страдать. И вот Пилат с Иешуа наедине (ммм, а кресло у Пилата для двоих подойдёт? эеххехе). Сначала они молчат (Иешуа по своим каким-то божественно-хитрым причинам, о которых Булгаков вообще не обмолвился ни словом (сам не знает, я уверен), а Пилат — потому что переживает свои ужас\боль от случившегося и, возможно, но не факт, от того, что понял, что сам своими действиями привёл к этому, что надо было ничего не спрашивать и сразу оглашать помилование). Дальше — небольшой диалог, в ходе которого Пилат «странно» усмехается. Пилат и до этого дважды скалил зубы, но без дополнительных наречий. А тут — «странно». С учётом всех предыдущих данных не трудно понять, что это — отголосок внутреннего состояния. А усмешка, все мы знаем, бывает горькой. Соответственно «странно» — это горько. Но ещё «странно» — это «не как обычно», «непривычно». А значит, с некоторой толикой удивления\непонимания. А затем наступает мой, наверное, любимый момент всей книги. Да что уж там, такой экспрессии, такой горечи, такого накала, всегда трудно отыскать. «— И настанет царство истины? — Настанет, игемон, — убежденно ответил Иешуа. — Оно никогда не настанет! — вдруг закричал Пилат таким страшным голосом, что Иешуа отшатнулся. Так много лет тому назад в долине дев кричал Пилат своим всадникам слова: «Руби их! Руби их! Великан Крысобой попался!» » В этом крике — отчаянье. Злость. Бессилие. Борьба. И здесь, сейчас, мука Пилата так велика, страшна и сильна, что даже Иешуа, который способен подчинить себе весь наш голубой, как его одеяние, шарик, отшатывается. Не отходит назад, а именно шарахается. Совершает резкое, дёрганое движение. Абсолютно ему не присущее при обычных обстоятельствах, а этому посвящена целая вторая глава. Не он ли говорил, что все люди добрые? Не он ли не испугался Крысобоя? Не он ли только что был «убеждён»? Но этот вопль, этот вой пробирает его. Пугает, быть может. Заставляет задуматься о бегстве, например. А ещё, наверняка режет сердце ножом, потому что всё-таки кричит — его Пилат. Тот самый, с которым он хочет быть вместе в Ершалаимских садах и с которым он будет в райских. Однако и Иешуа возвращает себе самообладание, и Пилат. Последний при этом всё так же никак не находит своих мозгов, а поэтому играет по Иешуаевскому плану «Б» (Быть, Блять, распятым). И здесь я снова обращусь к цифрам со скобками: 1) «Ненавистный город». Пилат в течение всего текста не отзывается о Ершалаиме ласково, но ненависти его заслужили до этого момента только розовое масло, секретарь и конвой (эти — потому что присутствовали в то время, как Иешуа распинался о власти на земле, то есть компрометировал себя). Логический вывод такой: Пилат ненавидит то и тех, кто причиняет ему боль. И сейчас весь Ершалаим в его глазах хочет отнять его Иешуа и убить. А эта боль беспощадна. 2) «если бы тебя зарезали перед твоим свиданием с Иудою из Кириафа, право, это было бы лучше» — это мгновение слабости. Мгновение «лучше бы я никогда этого не испытывал». Про то так обычно думают? Про любовь, которая вывернулась боком. 3) «А ты бы меня отпустил, игемон, — неожиданно попросил арестант, и голос его стал тревожен». Во1 молчи проститутка тебе слова не давали! Во2 говори ещё, хуй встал. В3 Иешуа говорит это как только слышит Пилатову фразу из пункта 2 и видит, что Пилат руки трёт, «как бы обмывая их». Переводится это как «подожди стой Пилат ты что дурак меня ж реально распнут, давай мы остановимся всё-таки на том, что ты меня просто освобождаешь и не ебёшь, пж. Пж? Пилат, пж!» Но — поздно, Иешуа там-сям слишком сильно спрятал Пилатов мозг, чтоб тот вообще понимал что-то, а там-сям слишком был уверен, что всё будет так как он решил. Ну, я вам всё разобрал выше. 4) «Я вижу, что меня хотят убить», «Лицо Пилата исказилась судорогой». Иешуа, мать твою в сраку, прекрати мучать мужика, проблядь ты эдакая, господи боже мой, он и так уже в ахуе, что убивает тебя, совести у тебя нет. Пилат скоро рябью пойдёт, как вода поутру. 5) « — Игемон…» — самый порнушный момент книги. Все кончили. 6) «Пилат бешеным взором проводил ласточку» — заметьте, не с ненавистью и злобой, а именно с бешенством. Потому что ласточка (Иешуа посредством её крыльев) уже просто душу вынула и обратно засунула. И вот Иешуа уводит конвой, и можно было бы закончить, но я хочу показать вам один последний кусочек перед тем, как оглашу завершение заседания: «Все та же непонятная тоска, что уже приходила на балконе, пронизала все его существо. Он тотчас постарался ее объяснить, и объяснение было странное: показалось смутно прокуратору, что он чего-то не договорил с осужденным, а может быть, чего-то не дослушал.» Такую горечь не испытывают, когда умирает коллега по работе, с которым в курилке обсуждали новости. Так тоскуют по любви.