10.

             — Проходите, Элла Ренатовна.       Высокий, худощавый мужчина в чёрной водолазке, цвет которой подчёркивает круги под глазами, коротко и цепко ощупывает её взглядом и только потом делает рукой приглашающий жест в сторону двери.       Левицкая шагает внутрь и сразу чувствует духоту и тяжесть воздуха, пропитанного табаком, кислыми щами и чужой усталостью. Занимающий почти весь кабинет стол завален папками и бумагами. Пепельница полна недавних и свежих окурков, от которых всё ещё тянется слабый дымок. За спиной девушки щёлкает замок.       — Вы по поводу Самохина? — спрашивает он, не предлагая девушке сесть.       — Да. Он обещал дать мне комментарии для дипломной работы.       — Комментарии, — повторяет тот с усмешкой. — По каким именно вопросам?       — По криминальной статистике города… — голос Эллы чуть дрожит, а пальцы нервно теребят ручку лакированной сумки.       Впервые в жизни Левицкая в кабинете следователя, да и в целом она никогда не имела дела с милицией. Не её сфера. Но именно поэтому так манит возможность хоть краешком глаза увидеть повседневную жизнь среднестатистического блюстителя закона. И так пугает обстановка вокруг, где звучат совсем несветские разговоры.       — Я исследую, почему люди встают по разные стороны закона. Не для того, чтобы вешать ярлыки. Хочу через реальные истории разобраться: что ведёт одних в ряды борцов с преступностью, других — в мир преступности, и как эти пути меняют их жизнь.       После долгих и проникновенных уговоров подруги Витя в конце концов уступил: согласился поделиться экспертным мнением и парой житейских историй из своей практики. С одним строгим условием — всё строго инкогнито: ни имён, ни фамилий, ни каких-либо узнаваемых деталей.       Сальников кивает на стул.       — Садитесь.       Элла осторожно опускается на стул, ощущая, как под ладонями холодеет лакированная ручка сумки. Майор Сальников садится не напротив, а чуть сбоку — так, что ей приходится поворачивать голову в его сторону. Мелочь неприятная, но явно профессиональная: продуманный приём, призванный слегка нарушить равновесие.       — Самохин у нас больше не служит, — говорит Сальников. — Так что с интервью, считайте, не вышло.       — Жаль, — спокойно отвечает Элла.       Зря она попёрлась к Самохину прямо в местное УВД. Следовало пересилить себя и выведать у Юрки новый адрес Виктора — тогда бы ей не пришлось оказываться на глазах у майора с прилизанными волосами и усами, чей внешний вид едва ли соответствовал образу типичного служащего правоохранительных органов.       Элла невольно задаётся вопросом: а не играет ли Сальников на две стороны? В органах хватает изворотливых людей. Здесь словно два полюса: с одной стороны, такие, как Витя — настоящие супергерои, одержимые жаждой справедливости, сгорающие стремительно, будто спичка в костре. С другой — подобные Сальникову: осознавшие, что всех не спасти, а собственная безопасность важнее всего. Они выбирают извилистые, тёмные, непролазные пути, лишь бы удержаться на плаву в этом мире.       — Интересно… — майор неторопливо встаёт, подходит ближе и, отодвинув кипу бумаг, устраивается на краю стола. Взгляд его не отрывается от собеседницы. — И давно вы с ним дружите?       Элле Левицкой крайне неудобно. Беседовать с гражданином майором у неё нет ни малейшего желания даже ради дипломной работы. Она замечает, как его цепкий, словно вынюхивающий взгляд скользит по её ногам, подбирается к краю юбки, выискивает лазейку. Элла старается не обращать внимания на этот нескромный интерес, но всё же накидывает плащ на стройные ноги, скрывая их от любопытных глаз.       — Достаточно, чтобы прийти сюда лично.       Она улыбается ему искренне, насколько может и хватает её терпения и воспитания хорошей приличной девушки. Сальников хмыкает. Его забавляет её фраза.       — Лично — это смело, — будто с уважением кивает майор Левицкой. — Не каждая девушка решится прийти в милицию без сопровождения.       — А зачем сопровождение? — спрашивает она нарочито легко, стараясь придать голосу беспечность. Однако едва уловимая тень неуверенности всё же мелькает на её лице. Спина непроизвольно натягивается струной. Элла берёт тело под жёсткий контроль. — Я ведь не нарушаю закон.       — Пока нет, — небрежно бросает Сальников.       На секунду в помещении становится тихо. Сальников неторопливо тянется за пачкой сигарет и коротким, почти автоматическим жестом предлагает её Элле. Та молча качает головой отказываясь. Он вынимает одну сигарету, задумчиво крутит её между пальцами. Медленно, размеренно, с какой-то нарочитой неторопливостью он не спешит поднести к ней огонь.       — Вы ведь из Риги вернулись, верно? — как бы невзначай бросает он, не отрывая пристального взгляда от её лица.       Элла старается сохранить спокойствие. Почти преуспевает. Лишь едва слышно кряхтит стул, когда она незаметно переносит вес на другой край сиденья, чуть отодвигаясь от майора: инстинктивно желает увеличить дистанцию. Ей откровенно неприятна и его близость, и эти вопросы — слишком личные, слишком нацеленные вглубь, туда, куда она не готова впускать посторонних.       — Верно.       — Что вы там делали? — он смотрит внимательно, словно не столько ждёт ответа, сколько пытается уловить едва заметную паузу перед ним, поймать тень сомнения или мимолётную заминку, выдающую скрытое.       Пульс у Эллы учащается. По нервам, как по гитарным струнам, пробегает тонкая вибрация. С каждым новым вопросом она становится всё ощутимее, отзываясь лёгкой дрожью в пальцах. Если бы Элла сейчас не поглаживала лакированный бок сумки, эта дрожь давно передалась ногам, выдав волнение с головой. Но Элла крепко держится за холодную кожу изделия, как за спасительный якорь. Опираясь на эту нехитрую опору, она старается собраться с мыслями, продумывая, что и, по возможности, как ей ответить.       — Я стажировалась в рижском журнале, — чётко говорит она и, подумав, добавляет до пущей убедительности. — Полтора года.       — А с Петром Карасёвым вы когда снова увиделись?       Вот теперь Элла окончательно понимает, куда он клонит и догадывается, что майор, по-видимому, о ней кое-что знает. Иначе зачем ему являться с этой холодной, выверенной улыбкой — прямо после того, как она задала дежурному вопрос о Викторе через мутноватое полукруглое окошко дежурной части? В этом совпадении читался чёткий расчёт.       Элла чуть наклоняет голову, обдумывая странный вопрос. В тишине ей кажется, будто опер отчётливо слышит не только учащённый стук её сердца, но и топот мурашек, пробежавших по коже. Ощущение уязвимости становится почти осязаемым, словно невидимая нить натянулась между ними, и каждое движение, каждая мысль теперь на виду.       — С кем?       Элла старается выглядеть равнодушной. Говорит небрежно, делая вид, что упомянутое имя ей едва знакомо, затерялось где‑то на задворках памяти и вообще не играет никакой роли в её жизни. Однако игра выходит неубедительной. Сальников откровенно усмехается.       — Не прикидывайтесь, Элла Ренатовна. Вы же не настолько наивны.       В ответ Левицкая наивно и чуть обиженно пожимает плечами. Напряжённая дрожь, зарождавшаяся где‑то внутри, добирается до ног. Элла незаметно скрещивает лодыжки, а туфли едва-едва трутся друг о друга, словно это механическое движение способно притормозить панику, рвущуюся наружу.       — Я просто не понимаю, зачем вам это.       — Хочу помочь вам написать работу без ошибок. Подсказать, на какие аспекты преступности стоит обратить внимание. Но для этого нужно знать ваш круг общения. Сальников, наконец, закуривает. Дым выдыхает в сторону приоткрытого окна, не к ней — почти вежливо. И на том спасибо.       — Пётр Карасёв — ваш бывший, так? — продолжает чеканить факты он. — Или вновь действующий кавалер?       Элла на секунду опускает взгляд, скользит им по рукам, столу, полу — куда угодно, лишь бы не встречаться глазами с Сальниковым. Мысли в голове мечутся, кричат, путаются, и ей приходится приложить усилие, чтобы собрать их в кучу и сосредоточиться. Сейчас каждое её слово может стать фатальным не только для Петьки, но и для неё самой. Глубоко вдохнув, она принудительно гасит растерянность и поднимает взгляд на Сальникова — ровный, спокойный, без лишних эмоций.       — Мы не встречаемся.       — Но видитесь?       Звучит как факт, а не вопрос. Он произносит это спокойно, без нажима, и именно эта невозмутимость пугает больше всего.       — Пару раз подвёз по старой памяти.       Сальников чуть прищуривается, внимательно наблюдает. Он ждёт, не сорвётся ли она, не начнёт ли оправдываться слишком поспешно. Элла отчётливо чувствует этот расчётливый взгляд. И потому она нарочито расслабляется, чуть округляет глаза, делает выражение лица чуть более наивным и простодушным, чем обычно, словно не видит в вопросе никакой ловушки.       — Он вам что-то рассказывал? — спрашивает майор. — Хвастался, наверное, деньгами, делами, связями?       — Говорил о машине…И что теперь может кутить на широкую ногу, — Элла усмехается, чуть морщит нос и небрежно бросает: — Обычные понты.       — И всё?       Элла растерянно пожимает плечами, хлопает ресницами с искренним недоумением:       — А должно быть больше?       Сальников недовольно стучит пальцами по столу, цокает, отворачивается, погружаясь в раздумья. Элла молится про себя, чтобы он, наконец, отвязался, понял: от неё, как от паршивой овцы, даже шерсти клок не состричь. Она мысленно посылает ему сигналы: Ну пожалуйста, хватит. Отстань. От меня же ничего не получишь — пустая трата времени. Телепатия, увы, не её суперспособность. Сальников резко поворачивается, чуть наклоняется вперёд, пододвигаясь ближе. Его глаза теперь в считаных сантиметрах от её лица.       — Слушай меня внимательно, Эллочка: если хочешь жить, держись от бывшего как можно дальше. Не пиши ему, не звони, не ищи. Если он ещё раз появится рядом — не раздумывай, беги.       — Вы не так поняли…– начинает Элла, но Сальников не даёт ей продолжить.       — Видел я таких дурочек, — он кривится на последнем слове, давая понять, что Элкина игра его не впечатлила. — Сначала им кажется, что всё под контролем. Что с ними ничего не случится и рядом тот самый, который поймёт, защитит, не тронет. А потом их же благоверные и затыкают, и ломают. И это ещё в лучшем случае. В худшем — девах потом по частям собирают, если вообще находят, куда он их прикопал. Так что не стройте иллюзий, Элла Ренатовна. Вы ему не единственная и неособенная. Для таких, как он, все вы — одно и то же.       Монолог озадачивает. Всё ясно: её игра раскрыта. Сальников ни капли ей не верит, но пока бессилен — доказательств нет. Он не добился точного ответа, но и не собирается идти у неё на поводу, что демонстративно показывает: взгляд холодный, поза расслабленная, но напряжённая. Элла тихо выдыхает, стараясь не выдать облегчения.       — Вы всегда так разговариваете с гражданами? — произносит она настороженно, слегка отстраняясь. В голосе звучит лёгкая дрожь, в глазах дрожит пугливый блеск. Пусть верит, что его слова её напугали. На самом деле она просто тянет время.       — Только с теми, кто мне симпатичен, — улыбается он.       Фраза звучит почти как шутка, но в кабинете веет холодом. Элла на мгновение замирает, затем быстро берёт себя в руки. Она слегка смягчается, выдавливает кокетливую улыбку, делает вид, что не поняла намёка.       — Тогда вам повезло. Я просто пишу диплом.       — Вот и пишите про что-нибудь безопасное: юбки, туфли, сумки. Вы же умная девушка, должны понимать, что блатная романтика плохо заканчивается.       — Я подумаю, — говорит она тихо.       — Подумайте, — кивает он. — И если вдруг решите рассказать мне что-нибудь полезное про Карасёва, я буду только рад.       Он говорит это не как просьбу, а как заранее известный исход.       — Спасибо за беседу, товарищ майор.       Элла встаёт слишком резко и натыкается бедром на край стола, едва сдерживает вздох. Плащ, который она не успевает подхватить, сползает по ногам и бесформенной кучей оседает на полу. Она тут же наклоняется, резко поднимает вещь, натужно встряхивает, потом проводит ладонью по ткани, будто хочет смахнуть не только пыль, но и весь этот тяжёлый, напряжённый разговор, оставить его здесь, в кабинете.       — Не за что, – лениво бросает ей вслед Сальников. — И запомните: Самохин вам вряд ли уже поможет. А вот я — могу.       Элла осознаёт, что Сальников играет вдолгую. Его цель — не просто напугать, а переключить её страх на Карасёва. Майор методично создаёт в её сознании образ Петьки как потенциальной угрозы. Чтобы она начала видеть проблему. А когда страх перед Карасёвым станет сильнее лояльности, товарищ милиционер надеется, что Левицкая сама обратится к нему. И выложит всё, что знает, в обмен на «безопасность».       У двери Сальников останавливает её голосом:       — Элла Ренатовна.       Она нервно оборачивается.       — Осторожнее с бывшими. Особенно с такими.       Она выдерживает его взгляд твёрдо, почти вызывающе, и только потом медленно опускает глаза, искусно играя в смущённость.       — Постараюсь.       Когда дверь закрывается за спиной, Элла позволяет себе вдохнуть глубже. Затем резко оборачивается, всматриваясь в полутёмный коридор. Никого. Пока никого. Она набрасывает на плечи плащ, окидывает взглядом пространство и быстрым шагом направляется к выходу — туда, где ещё есть шанс затеряться в толпе.