11.

      Припарковавшись у входа в универ «БМВ» клаксоном, гудит так, что кучка студенток, притулившаяся около лавочки, пугливо визжит и синхронно поворачивается к машине. Утаить братка в поклонниках безумно сложно. Достаточно появления машины цвета вороньего крыла около университета. Хоть Эля и просила Петьку ждать через дорогу и не отсвечивать своей принадлежностью к криминалу, он нередко парковался у главных ворот института. Элю раздражает Петькина беспечность.       Каждый раз ей приходится идти кинозвездой под заинтересованные, удивлённые и брезгливые взгляды сокурсников и садиться к «стрёмному» парню в тёмном костюме с зализанными кудрями, в чёрных очках, и молиться, чтобы слухи расползались не со скоростью света.       А все шептались…Вся кафедра журналистики жужжит стаей разъярённых пчёл. Парни косо смотрят и почти не разговаривают с ней, сразу отказываясь, если она что-то просит. Девчонки разделяются на два фронта: некоторые спрашивают, где взять таких же «крутых братков», «а у него друзья неженатые есть?», другие — перешёптываются, называя её «бандитской подстилкой». Даже преподаватели смеют высказывать своё пренебрежение к ней. И каждый, буквально каждый решает, что нужно подойти и сказать «куда ты, девонька, смотришь».       Вновь коротко гудит клаксон, уже с явным вызовом. Молодые журналистки прыскают:       — Элька, иди быстрее, а то жених нервничает.       Элла вздыхает, прощается с сокурсницами, что с грустной завистью смотрят ей вслед, силясь разглядеть молодого братка воочию. Левицкая идёт к «бехе» вяло и нехотя. В мыслях ещё витает «беседа» с товарищем майором липкой жижой, прилипшей к душе. Левицкая в тот день до поздней ночи сидела перед телевизором, щёлкая немногочисленные каналы, впитывая все телепередачи, чтобы хоть как-то вытеснить беседу из головы. Помогло.       Но город больше не казался ей безопасным. Тени в подворотнях стали глубже, шаги за спиной — подозрительнее, а случайные взгляды прохожих — слишком пристальными. После беседы с майором Сальниковым Элла поймала себя на мысли, что проверяет, нет ли «хвоста», когда идёт от остановки до дома, и вздрагивает, если кто‑то резко сворачивает вслед за ней. Она никогда не хотела знать, как зарабатывает деньги Петька, и уж точно не желала оказаться в центре противостояния между его миром и законом. Но теперь было поздно — она уже на этом пути, пусть и на самой окраине.       Эля никогда не строила иллюзий насчёт Пети. Это было их негласным правилом. Он не притворялся пай‑мальчиком, не пытался приукрасить свою жизнь. Да, он мог решить проблему кулаками, мог «договориться» там, где другие пасовали, мог заставить кого угодно отступить — но при этом никогда не скрывал, кто он есть. И именно эта откровенность, эта жёсткая честность когда‑то и зацепила её.       Эля полюбила его за эту несгибаемость, хотя душа её сопротивлялась — слишком уж шаткой и опасной казалась та тропа, по которой он шёл. И жизнь не раз подтверждала: здесь не поспоришь, не договоришься. Либо принимаешь его целиком, со всем его миром, без иллюзий и компромиссов, либо — шуруй отседова, освобождай свято место.       Она только-только нащупала эту мысль, почувствовала в себе силы действовать. В груди разливается непривычная уверенность, будто она наконец-то встает на твёрдую почву.       Но почва уходит из‑под ног, когда Петюня появляется в поле её зрения. Въезжает на территорию как барин с Парижу, как ни в чём не бывало, руша все договоренности. И вся её решимость вмиг трещит. Как он может быть таким беспечным?       Дверца открывается изнутри, только Элла дотрагивается до ручки. Девушка плюхается в мягкое сиденье — и тут же оказывается перетянута через консоль к Пете. Ладонью прижимая её затылок, он накрывает её рот жёстким, голодным поцелуем. Язык протискивается между губ, словно хочет забрать себе всю недосказанность за эти дни.       Она пытается оттолкнуться, получить глоток свободы в капкане рук, но Петр только перехватывает девичью талию, притягивая ближе.       — Петь, — судорожно выдыхает она в паузе.       Карасёв пропускает мольбу, снова целует — глубже, настойчивее. Пальцы сползают ближе к груди.       — Всё, всё, хватит, — наконец вырывается она, чувствуя, как щёки горят, а губы жжёт. — Поехали уже, а то на нас весь институт пялится.       — Пусть привыкают, — усмехается он, но девушку отпускает, чмокнув напоследок в уголок губ.       Выпрямившись, Элла машинально поправляет юбку, подол, который задрался слишком высоко. Предатели пальцы немного подрагивают от близости к Петру. Поцелуй ещё горел на губах, а в животе порхали те самые бабочки, которых она так ненавидела за их неуместное появление. Да, она скучала. Да, ей было кайфово от его близости, от запаха Петькинова одеколона. И от того, как он смотрит, будто весь мир для него сейчас — это лишь его Элюня.       Но именно сейчас, когда она больше всего нуждалась в нём, его не было рядом. Ни звонка, ни сообщения — будто Эля для Карасёва просто приятное дополнение к вечеру, а не человек, который переживает, волнуется, ждёт. Обида, которую она пыталась загнать поглубже, снова всплывает на поверхность, смешиваясь с теплом в груди. Хочется и прижаться к нему, и оттолкнуть одновременно.       Она немного резко тянет на себя ремень безопасности, но замечает, что машина никуда не двигается.       Вместо этого Карасёв запускает руку в карман куртки и вытаскивает свёрнутую «дудкой» пачку купюр, перехваченную канцелярской резинкой.       — Держи, — протягивает, гордо улыбаясь. — На девчачьи расходы.       Всё‑таки в Элле чего‑то не хватало — какой‑то бесцеремонной уверенности, той самой наглости, что позволяет девушкам без зазрения совести принимать любые подарки от мужчин, даже если деньги сомнительного происхождения. Она не знала точной суммы в свёртке, но понимала — там явно больше пяти тысяч. И это вызывало не радость, а раздражение.       Почему он не спросил? Почему решил, что ей нужны его деньги? Она не бедствует, живёт как всё: скромно, но достойно. Почему сразу этот покровительственный тон, эта щедрость свысока?       — На какие ещё расходы? — хмурится она, наконец-то пристёгиваясь и обращая внимание на деньги.       — Ну чё вы там девчонки покупаете, — говорит он лениво. — Тушь, помада, стринги. Элла кашляет, едва поперхнувшись воздухом и возмущением. Это же надо, как он быстро решил, что ей нужны деньги на трусы. Обида встаёт булавками в горле. С чего он взял, что у неё нет стрингов? Или теперь Петеньку возбуждает только такое бельё и он решил подстраховаться? Захотел лицезреть привычную для него атмосферу из борделя?       Эля не против стрингов или другого откровенного белья. Но само предложение выглядит отвратительно. Она сама знает, что ей носить.       — Спасибо, у меня всё есть.       Элла чуть отодвигается, не прикасаясь к купюрам, и машинально одёргивает рукав блузки.       – Чё у тебя есть? — в голосе Пети звенит раздражение. Он прищуривается, наклоняет голову набок — точь‑в‑точь коршун перед броском. Плечи расправлены, поза агрессивная. Взгляд теплел ещё секунду назад, теперь обжигает холодом. Ему невыносимо, что его жест щедрости не встретили с восторгом.       — Всё вышеперечисленное и деньги, — спокойно объясняет она. — У меня стипендия и работа, если ты забыл.       — А, ну да, — кивает он. Его нога начинает нервно дёргаться, ударяя по рулю. Скрип оплётки на руле режет слух. — Великая журналистка. Много там платят за твои буквочки? Вон в драных колготках ходишь.       Рука Эллы рефлекторно дёргается к бедру. На тонкой ткани предательски расползается свежая стрелка. Она пыталась остановить её старым дедовским способом — лаком для ногтей. Лак уже подсох неровной блестящей каплей, и теперь эта нелепая заплатка только подчёркивает изъян.       — Колготки только что зацепила по дороге, — опустив взгляд, смущается Элла. — Зачем? — она указывает подбородком на «дудочку». — Я ведь не просила.       — Мне ждать надо, когда попросишь? — Петя чуть подаётся к ней, хищно смотрит ей в глаза. — Или ты может брезгуешь моими деньгами?       От его напора она хочет отстраниться, выбежать из машины и хлопнуть дверью. Но вместо этого она сидит как приклеенная и не может даже дёрнуться. Петька замечает её скованность, и это только распаляет его. Он резко наклоняется ближе, почти касаясь её плеча:       — Я чё своей бабе просто так денег подкинуть не могу, чтобы она покупала, чё хотела? — голос его становится жёстче. — Тебе чё, западло от меня деньги брать? Западло, да? Чё ты глазками хлопаешь? Я вопрос тебе задал.       — Перестань так со мной разговаривать! — рявкает Элла. В голосе всё ещё дрожит отголосок недавнего оцепенения, но она выходит из ступора. — Ты пропал без следа — ни звонка, ни слова, будто меня и нет вовсе. А по городу уже болтают, что на мойке у Жигалинских перестрелка случилась. Думаешь, мне легко было это слушать и гадать, цел ли ты? Я каждый раз боюсь, что вот-вот услышу что‑то неутешительное о тебе. Звоню — в трубке тишина. А потом ты просто заваливаешься в мою жизнь, когда тебе самому захочется, швыряешься деньгами и делаешь вид, что так и надо. Будто парой купюр можно всё исправить! Словно я должна радоваться подачкам, пока ты исчезаешь, молчишь и решаешь за меня, что мне нужно!       Её голос срывается, но она не даёт себе остановиться:       — Мне не нужны твои деньги, Петь. Мне нужен ты живой, целый, рядом. А это… — она кивает на свёрток, — просто откуп. Ты откупаешься ими, чтобы я не задавала вопросов, не волновалась, не лезла в твои дела. Но так не получится. Моё беспокойство деньгами не прикроешь.       Что‑то в его лице дёргается — словно спусковой крючок срабатывает. В следующую секунду он хватает её сумку с колен и рывком дёргает молнию. Сумка недовольно брякает содержимым и стонет металлом, когда её так грубо терзают. Пачку купюр Карасёв зло впечатывает внутрь, захлопывает молнию и швыряет аксессуар обратно на колени девушки.       — Будешь бояться — бойся молча, — глухо твердит он. Ёрзает на кресле, опускает рычаг переключения передач, заводит двигатель. — Моё дело как бабки зарабатывать. Допрашивать меня не надо. — Машина фыркает, заводится резче, чем он сам, нервно выруливает на дорогу. — Чтобы до копейки потратила.       — Нет, — упрямится Элла, рыская в сумке денежную бобину. — Я верну.       — Поздно! — рявкает Петя, прижимая рукой сумку к девушке. Машина дёргается от его внезапного торможения. — Они уже твои. Хочешь — сожги. Хочешь — отдай своему поэту. Но в следующий раз, когда будешь сидеть на телефоне и грызть ногти, вспомни, что я не только исчезнуть могу, но и о тебе подумать. По‑своему, но могу.       Карасёв резко выворачивает руль. Автомобиль рывком вклинивается в поток, устремляется к проспекту. На мгновение он замолкает, будто взвешивая слова. Затем, уже тише, почти неслышно за шумом мотора, добавляет:       — Лады, буду предупреждать, чтобы ты…сцен не закатывала, — он бросает короткий взгляд в её сторону, затем всё‑таки поворачивается и смотрит ей прямо в глаза, — обещал же говорить правду. И меняться.       Элла молчит. Пальцы до побеления костяшек вцепились в ручку сумки. Внутри всё раздирает от горечи этого проигрышного разговора, словно Левицкая одновременно и выиграла спор, и потеряла что‑то важное.       — Куда едем? — спрашивает она сухо, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Петя коротко усмехается, кидает хитрый, чуть насмешливый взгляд на Левицкую: и вызов, и намёк на примирение.       — Сначала на мойку, — говорит он, не глядя на неё. — А потом… — пауза, едва заметная улыбка трогает губы, — потом, может, научу тебя, как надо тратить деньги.

***

      На мойке Элла сразу замечает, что людей больше. Вроде всё как обычно: машины под струями воды, парни в спортивных костюмах перекуривают у стены, кто‑то лениво перебрасывается шутками. Но что‑то не так. Слишком много взглядов скользят по их машине, слишком часто кто‑то подходит к знакомым, шепчется и кивает в их сторону. Воздух словно сгущается, наполняется негласным напряжением.       Карасёв заметно напрягается. Пальцы на руле чуть бледнеют, взгляд мечется по сторонам — быстрый, цепкий, сканирует пространство на предмет угрозы. Элла не понимает причины, но чувствует: он не просто насторожился, он узнал эту расстановку.       Пётр выходит из машины, коротко перекидывается парой слов с одним из парней. Разговор длится считаные секунды: Карасёв кивает, бросает короткую фразу — жест отрывистый, будто отщёлкивает команды. Парень тут же отходит к группе у ворот, делает незаметный знак рукой. Двое других, до этого лениво опиравшихся на забор, выпрямляются и расходятся в разные стороны — один к выезду, другой к дальнему углу мойки.       Карасёв возвращается в машину. Садится, но уже не так расслабленно, как раньше. Плечи чуть приподняты, спина прямая, как струна. Он бросает быстрый взгляд в зеркало заднего вида, затем в боковое окно — проверяет периметр.       — Если хочешь, тут кофеёк можно попить, — произносит он нарочито небрежно, но голос звучит чуть резче обычного.       Элла морщит нос. Ей совсем не хочется выходить. В машине тепло, уютно, она только успела согреться. Но в его глазах её отказ читается иначе.       — Ну ты чё, до сих пор обижаешься, Элюнь? — он мягко сжимает её колено, пытается поймать взгляд.       — О тебе один мент расспрашивал, — тихо говорит Элла, переводя взгляд на Карасёва. — Интересовался, где тебя найти.       В салоне повисает тишина. Карасёв замирает. Пальцы, ещё секунду назад мягко лежавшие на её колене, напрягаются. В Петькиных глазах мелькает тревога, которую он тут же пытается спрятать за привычной маской.       — И чё сказал? — голос звучит ровно, но Элла чувствует, как напряжение в машине стало осязаемым, почти густым.       — Сальников, так его фамилия, копает под тебя, — грустно улыбается Элла, затем её голос приобретает серьёзные нотки. — Вынюхивал, когда мы виделись. Петь, он знает о Риге и о том, что ты мой бывший.       — Уже не бывший, — замечает Карасёв, нервно крутя колёсико зажигалки.       — Значит, у него устарелая информация. Будь аккуратен.       — Где он тебя выцепил? В институте? — закуривает Карасёв. Дым туманом наполняет водительское сиденье, щупальцами дотрагиваясь до Левицкой.       Эля не особо хочет посвящать Карасёва в свои планы насчёт Вити. «Меньше знает — крепче спит», — усмехается она про себя. Но тут же внутри что‑то колет: а разве Карасёв не делает то же самое? Он прячет от неё правду о своих делах, уверяя, что так ей будет спокойнее. Только вот спокойнее от этого не становится. Ни ему, ни ей. Просто оба играют в эту глупую молчалку.       — В милиции, — нехотя говорит Левицкая. Рукой тянется до стеклоподъёмника, крутит его. В салон проникает свежий воздух, вытесняя сигаретный дым. — Мне нужно было с Витей поговорить, думала — поймаю на работе. Представляешь, он там больше не служит.       Тяжёлый вздох, и пепел вылетает из приоткрытого водительского окна. Карасёв корчит недовольное лицо, что-то обдумывает внутри кучерявой головы. Цокнув пару раз и затянувшись вновь, Петя нарочито спокойно спрашивает:       — Ты ему что‑то сказала?       Вопрос вводит в ступор. Разве она могла майору рассказать то, о чём сама не знает? Болотные глаза напротив прощупывают её, будто сканируют каждую мысль, почти так же, как это делал Сальников. У Эллы накатывает ощущение дежавю: те же интонации, тот же холодный расчёт во взгляде. В воздухе повисает угроза — неявная, но ощутимая, словно перед пощёчиной или тычком в рёбра. Левицкая невольно сжимает пальцы в кулаки, стараясь не выдать дрожь.       — Сдала тебя с потрохами, — резко бросает Элла, скрещивает руки на груди и чуть приподнимает подбородок. Каков нахал, ты посмотри! Она оскорблённо фыркает, выдерживая его взгляд. Неужели он и правда ожидал такого ответа?       Карасёв напрягается. Резким движением швыряет сигарету в окно — та улетает в темноту, не успев догореть. Он разворачивается к Левицкой всем корпусом, глаза сверкают гневом. От одновременно взбешённого и уязвлённого вида Петьки по её телу пробегает холодный озноб. Но возмущение берёт верх.       — Серьёзно, Карасёв? — вопит она. — Ты и вправду решил, что я могу тебя сдать? Уму непостижимо! — гневно цедит Элла и резко дёргает ручку двери, собирается выскочить из машины. — Ну и хамство!       — Нет, конечно, нет! — рявкает он, рывком притягивает её к себе. — Просто эти суки знают, как хорошо мозги обработать. Сальников на меня давно прищур имеет. Но не дождётся. Эль, не злись… Просто жизнь сейчас такая, что доверять… — Он осекается, вовремя прикусив язык.       Элла молчит. Внутри всё сжимается от обиды. Она никогда никого не сдавала. Тем более Петьку.       — Как же ты спишь по ночам, если вокруг одни предатели? — тихо, но жёстко спрашивает она.       Он пододвигается ближе, сменив гнев на милость. Лицо теперь совсем рядом — она чувствует его дыхание на своей щеке. Петя осторожно дотрагивается до её лица, гладит по скуле.       — Очень плохо, — снижает тон, на губах мелькает игривая улыбка. — На большой кровати одному холодно и одиноко. Если бы ты рядом была, спал бы как убитый… Или не спал, — другая рука медленно скользят по её ноге, залезает под юбку. Элла резко хлопает его по ладони.       — Не страшно со стукачкой в постель ложиться? — бросает Элла, всё ещё не поворачиваясь к нему. Где-то на дне души отзывается боль, тонкая, как трещина на стекле. Карасёв вздыхает, проводит рукой по лицу.       — Эля, ну я же извинился, — говорит он тихо. — Стал подозрительным придурком, прости, куколка. Куколка.       Старое прозвище отзывается глухим эхо, словно давно нетронутую струну вдруг дёрнули. В то время он так называл её среди пацанов: хвастался трофеем, выделялся перед друзьями. Эля тогда пришла на дискотеку: кудри пышные, локоны вьются, переливаются в свете стробоскопа, а на ней — джинсовая юбка и блузка с воротничком, нелепо-очаровательная смесь дерзости и невинности. «Ты, чё, куколка, здесь забыла?» — в своей манере встретил её на танцполе Карасёв.       Прозвище из тех дней, когда всё было проще, наивнее, когда между ними ещё не было этой стены из подозрений и обид. Элла невольно морщится, но не отталкивает. Внутри что‑то тает — может, лёд недоверия, может, гордость.       Он медленно протягивает руку, осторожно касается её подбородка, поворачивает к себе. Пальцы тёплые, чуть шершавые и такие знакомые.       — Больше не буду так, — повторяет он, глядя ей в глаза. — Никогда.       Левицкая молчит, смотрит на него. В его взгляде нет насмешки, только искренность и раскаяние. И что‑то ещё — то, что когда‑то заставило Элю влюбиться: огонёк, упрямый, неугасимый, как спичка на ветру.       Элла медленно кивает.       Их губы встречаются сначала робко, неуверенно, как будто пробуют на вкус прощение. Поцелуй лёгкий, почти невесомый, словно первый шаг после долгой разлуки или первый луч солнца после затяжного дождя. Но уже через мгновение поцелуй становится глубже, настойчивее, жарче.       А за окном тем временем мойка оживает: струи воды из шланга ударяют по кузову машины, капли стучат по стеклу ритмично, настойчиво, отбивая такт их примирения. Звук воды смешивается с дыханием, тихими вздохами, шорохом одежды, с мягким смешком Эллы, когда Петя шутливо шепчет ей на ухо что‑то совсем неважное.       Мир вновь становится ярким, манящим и завлекающим. Внутренний голос вопит от восторга. Элла мысленно принимает важное решение: завтра всё изменится.