9.

      Петя брякает ключами, открывая замок. Дверь скрипит старушечьим голосом, зазывая в недра пыльного коридора. Голая лампочка мигает, не с первого раза освещает помещение. В тусклом свете видны пылинки, кружащиеся от потолка к полу. Пахнет старым деревом и краской.       Размашистые шаги слишком громкие в пустой квартире. Каждый скрип эхом отскакивает от стен.       — Прошу в мои хоромы, — говорит Петька, широко расставляя руки, будто хочет обнять помещение.       Эля с интересом разглядывает обстановку, продвигаясь по коридору. Квартира пуста. Только потемневшие обои указывают на то, что некогда здесь стояли предметы чужой жизни. В гостиной Левицкая натыкается на одинокий рояль. Он выглядит грустной забытой игрушкой, оставленной повзрослевшим ребенком.       Петька вальяжно, барином, подходит к инструменту и по‑хозяйски кладёт на него руку.       — Пока здесь только я и рояль. Ну, смотри, что я думаю, — он указывает на распахнутые двери одной комнаты, куда нещадно светит солнце. — Там кабинет сделаю: стол, кресла кожаные, сейф, естественно. Вот эта комната как раз для спальни., — он на мгновение широко улыбается. — А в кухне поставлю этот… сейчас модно, — щёлкает пальцами, чтобы вспомнить, — диванчик угловой, мягкий.       Эля задумчиво ходит по квартире, лишь вполуха слушая его. Ей куда больше хочется ощутить эту пока еще первозданную свободу, голость пространства, которое не набито вещами, не скованно привычным укладом.       С удовольствием она стучит каблучками по полу, пока деревянные покрытия не натерли до блеска. Подходит к немытым стёклам, вглядывается во двор и живо представляет, как краски заиграют, когда окна помоют водой с уксусом.       В воображении уже кружатся идеи: она ломает голову над тем, как удобно расставить мебель, где найдёт своё место торшер, а в каком — прибить книжную полку. Хотя какая книжная полка у Петьки? Эля едва заметно усмехается. Если он хоть что-то кроме коньяка поставит на видное место — уже будет маленькая победа.       — Когда обставляться будешь? — невзначай спрашивает она, пока удаляется в другую комнату. В ней балкон — недавно покрашен, у шпингалета скопились подтёки свежей краской.       — На днях. Мне тут пацаны хорошего плотника подсказали. Мужик на заказ и мебельные гарнитуры мастерит, и гробы делает. Причём не понятно, на что спрос выше, — он хмыкает, и в голосе слышится смесь иронии и житейской мудрости.       Левицкая выходит в коридор, мельком заглядывает в санузел, идет на кухню. Помещение встречает её аскетичной пустотой: вдоль одной стены примостилась старая газовая плита с потускневшими конфорками — пережиток давно ушедших времён. Рядом раковина с жёлтыми следами ржавчин, скопившимися вокруг сливного отверстия.       До неё доносится протестующий скрип дверцы шкафа и Петькино ворчание. Он шариться в нем. Затем раздаётся приглушенный хлопок. Эля вздрагивает, чуть прислоняется к косяку окна, поворачивается.       Петька уже откупорил шампанское, которое притаранил с собой и сейчас хмурит брови. В ящиках не нашлось посуды. Бывшие хозяева вывезли драгоценный хрусталь, а новый барин пока ничего не принёс.       — Из горла придется, — он протягивает липкую бутылку. От тряски шампанское взбунтовалось и пролилось, оставив сладкие подтеки на бутылке.       — За тебя, Петь. Поздравляю!       Элю липкость не смущает, она аккуратно, чтобы вдруг не облиться, подносит горлышко к губами и выпивает шипучку. Затем, не отдав обратно бутылку Пете, уходит в гостиную.       — Шикарная квартира, — произносит она, медленно обводя взглядом просторное помещение. — В наше время мало кто может себе позволить трешку в центре города. Она доходит до окна, всматривается в шумный проспект внизу: на трамваи, звонко подающие сигналы в потоке машин; на людей, спешащих по делам с озабоченными или, напротив, мечтательными лицами; на птиц, кружащих в голубом небе и будто танцующих под тёплыми лучами солнца. Свет ложится на её лицо, подчёркивая задумчивый изгиб бровей.       — Тётя Флора оценила твоё жилище? — оборачивается она к Петьке, слегка приподняв бровь. У Эллы искренний интерес: ей правда важно знать, что сказала его мать, чьё мнение для Петьки всегда много значит.       Радость быстро покидает Петра. Он понуро идет к роялю, ведя в своей голове однобокий монолог. Тот отражается на его лице заметными ужимками: Пётр хмурит брови, нервно играет желваками, то и дело трогает линию губ, сдерживая рвущиеся слова наружу.       Забрав у девушки бутылку, Петя поспешно сделает глоток, немного проливает на себя шампанское. С грохотом ставит бутылку на лакированную крышку рояля и тяжело опирается на инструмент. Карасёв выуживает из кармана пачку сигарет, вытряхивает одну, закуривает. Дым вырывается порывистыми выдохами.       — Тёте Флоре некогда, — глухо произносит он, глядя куда-то в сторону. — Она занята морализаторством. Слишком больно ей смотреть на мой успех…Коза драная, — выплёвывает он слова вместе с дымом. В голосе звучит горькая, колючая обида, за которой прячется давно ноющая рана.       Эля молча наблюдает за ним, слегка поджав губы. В глубине души она понимает Флору Борисовна: криминальная трясина засасывает Петьку всё глубже и требует крови литрами. Все боятся, что однажды его «вынесут вперёд ногами» — не как неудачника, не как проигравшего, а как того, кто знал слишком много, кому не повезло оказаться не в том месте, не в то время. И самое страшное — похоже, сам Петька уже свыкся с этой мыслью.       — Она лучше последний хрен с солью доедать будет, чем у Петеньки деньги возьмёт и жить нормально начнет, — язвит Карасёв, постукивая ботинком по полу.       Вдруг он срывается с места и широким шагом уходит в кухню. Слышно, как он грохочет ящиками, что-то отодвигает. Через минуту Петя возвращается с тарелкой, испачканной в табачной саже. Гневно, он вбивает окурок в фарфор, затем небрежно ставит тарелку на рояль. Она покачивается, с нее летит пепел на глянцевую поверхность.       — А я, может, богато жить хочу, — резко бросает он, снова закуривая и погружаясь далеко в свои мысли. Пальцы всё сильнее сжимают сигаретный фильтр, чуть ли не сминая его. — Достала эта нищета. Надоело считать копейки. Хочу на машине дорогой ездить, в центре жить, жрать нормально. И вон, бабу свою в меха одевать, — он коротко кивает в сторону Эли, но пялиться куда-то в окно.       — Мы просто не хотим, чтобы с тобой что‑то случилось, — тихо, но твёрдо говорит Эля. В голосе — не упрёк, а искренняя тревога, накопленная за все эти годы. — Ни тётя Флора, ни я…— Она вздрагивает, когда видит, как в неё метнул молнии Карасев. Он прищуривает глаза, смотрит ядовито, недоверчиво. Левицкая понимает, что заходит на минное поле: бомба, нашпигованная обидами, травмами и гневом, близка к разрыву. Бомбанет — ей мало не покажется, обдаст так, что по кусочкам собирать придётся. Но она всё‑таки решает продолжить мысль, иначе просто не умеет. — Мы боимся, что однажды ты ошибёшься в своих расчётах. Что кто‑то решит, будто ты слишком высоко поднялся, или вспомнит старые долги, или просто захочет занять твоё место.       — Не надо меня лечить! — рявкает он, кулаком ударив по крышке рояля. — Я этот мир как пять пальцев знаю, вдоль и поперёк. Тут либо ты, либо тебя. И я держусь на плаву, потому что понимаю эти правила. Поняла?       Он отходит от рояля, делает несколько шагов по комнате, будто меряет её шагами своей новой реальности.       — Да, риски есть. Они всегда были и будут. Но я контролирую ситуацию. Поверь мне хотя бы в этом. Обещаю, что тебя это не коснётся. Лично прослежу, — он улыбается, расслабленно прислоняется к роялю. — Мир меняется, Элюня, и мы с тобой в нём заживём счастливо.       Элла машинально кивает, но это движение выходит на автомате, пока разум лихорадочно пытается осмыслить сказанное. По ногам проходит небольшая дрожь. Ей вдруг судорожно становится неуютно: воздух будто сгустился, стал тяжёлым, пропитанным фальшью его заверений. Но Эля молчит, хотя в голове стей птиц проносятся аргументы не в пользу Карасёвской деятельности. Она запоздало понимает: что‑то внушать и переубеждать уже поздно. Пётр слишком глубоко увяз, вжился в роль, поверил в собственную неуязвимость. И тут уже она должна подстраиваться: уйти или научиться жить в этой новой реальности.       Чтобы сбросить на время груз ответственности, она дотрагивается до инструмента. В квартире Левицких стоит немецкое пианино еще со времен Отечественной войны. Ходила даже байка о том, что ее дед привез его из самого Берлина, как трофей. За инструмент часто садиться Марина Андреевна играть джаз или блюз в дождливые вечера. Сама Элла пробовала себя в роли пианистки, но долго не продержалась. Слишком неинтересны сонаты и этюды. Она любит слушать музыку, но не разучивать её нота за нотой.       — Рояль зачем? — пробует снизить градус разговора Эля. Она не без труда открывает крышку и пару раз нажимает по клавишам: белые, черные, белые, черные. Какофония. — Для антуража или ты подпольный пианист?       Петя напрягается. Вся былая раскрепощенность по щелчку исчезает. Он горбит спину, мнется, сначала фыркает, но потом глаза на миг прячет, делает глоток. В нос летят пузырьки, он морщится, обдумывает что-то. Его немного растерянный вид контрастирует с черным одеянием и блеском золота на шее. Пригубив ещё, он как-то резко ставит шампанское на крышку инструмента и заявляет:       — Чтобы по вечерам оперу петь, — Петя вдруг отталкивается от рояля, расставляет руки шире и, пародируя оперного певца, тянет: - Сего–о-о-о-дня ты-ы-ы, а за-а-а-а-втра я-я-я.       Его баритон проносится по помещению, заполняя пространство густым, насыщенным звуком. Стены вторят строчке, эхо подхватывает ноты, на мгновение превращая пустую комнату в подобие концертного зала. Но звук быстро гаснет. Тишина возвращается, ещё более ощутимая, чем прежде.       У Эллы вырывается смех — звонкий, нервный, почти истеричный. Петька, вечно слонявшийся в спортивном костюме, с подбитым глазом, кастетом за пазухой и острым как бритва языком, стоит перед ней, распевая романс. Если бы ей рассказал об этом кто‑то другой, она бы не поверила. Эля даже сближает ладошки для весёлых аплодисментов, но осекается на полудвижении, замирает и растерянно смотрит на него. До неё доходит: Петя не шутит. Совсем.       Она видит: он искриться новогодней ёлкой от гордости — глаза горят, плечи расправлены, голос звучит гуще и увереннее, чем обычно. Но, не получив восхищения в ответ, а только её растерянность, моментально подавляет улыбку и напрягается. Вся бравада будто осыпается с него старой штукатуркой.       — Тебе опера нравится? — осторожно спрашивает она, старается сгладить неловкость.       — Эта в частности, — бурчит Петя, вновь закуривая. Его восторг быстро гаснет, и лицо вновь становится угрюмым. — «Пиковая дама». Герман и Лиза, — он делает паузу и добавляет уже тише, почти про себя — Там всё про ставки, про риск. Про то, как хочется всего и сразу. Знаешь, в чём разница между Германом и мной? — вдруг спрашивает он, не глядя на Элю. — Он проиграл, потому что хотел обмануть судьбу. А я… я просто хочу её переиграть. По правилам. Но по моим правилам.       Разговор не продолжается, молчание затягивается. Левицкая растеряна от такой откровенности, не знает куда деть руки: то теребит пальцами одежду, то скрещивает за спиной. Нужно что-то сказать, подбодрить и похвалить, может даже восхититься, поспрашивать о таком невероятном для братка хобби. Но все фразы разлетаются, как куры, когда их застали врасплох в курятнике.       — Почему раньше не сказал? — решается она наконец, медленно, почти лениво двигаясь к нему ближе. Шаг, ещё шаг — расстояние между ними сокращается. — Могли бы в оперу ходить, а не боевики с Джеки Чаном смотреть.       Пётр чуть вскидывает брови — и сам удивлён, что эта тема всплыла. Пожимает плечами, отводит взгляд в сторону, будто разглядывает что‑то за окном.       — Джеки Чан‑то нормально всех гасит, — отвечает он, и в голосе слышится тень прежней насмешливой лёгкости. — Я даже хотел карате заняться, но передумал.       Она останавливается на расстоянии вытянутой руки от него, но он рушит дистастанцию, подходя в плотную. Воздух между ними словно сгущается, становится жарким. Внутри груди разливается непривычное тепло, руки подрагивают от такой близости — настолько ощутимой, что, кажется, можно уловить биение его сердца.       — Чё, стрёмно да? — хрипловато спрашивает он.       Левицкая понимает, что он далеко не о карате. Опера его почему-то волнует, возможно даже сильнее, чем что-либо другое. Что‑то личное, глубоко спрятанное, почти стыдное в его нынешнем мире жёстких правил и грубых слов. Поэтому он заглядывает ей в глаза, ищет там не просто одобрение, а принятие его таким сяким и жутко боится её отказа.       — Необычно, — она честна. Ее рука ласково дотрагивается до его груди, медленно ползет к воротничку рубашки, осторожно, пробуя на ощупь этот новый, непривычный образ. — Но пел ты неплохо.       Карасёв искренне улыбается, на долю секунду он вновь становится мальчишкой, которого похвалили за старание. Его пальцы дотрагиваются до её щеки, нежно гладят. Затем он убирает волосы ей за ухо, спускаясь по темным прядям до шеи, затем поднимается к губам, большим пальцем едва ощутимо проходится по ним, слегка смазывая вишнёвую помаду.       — Подходит тебе такой жених? — глухо спрашивает он, нависая над ней.       — А можно всех посмотреть? — она слегка отстраняется от него, игриво улыбается, пытаясь разрядить напряжение, вернуть разговор в лёгкое русло.       Но тут же тихо вскрикивает, когда он мягко, но властно тянет её за волосы назад — не больно, но достаточно, чтобы она замерла, осознала эту новую грань его прикосновений.       — Ты моя, Элюня, хер отнимешь, — проговаривает он и впивается ей в губы.       Петя втягивает Элю в страстный поцелуй, глубокий, жадный, не терпящий сопротивления. Он слишком долго ждал. С того самого пьяного вечера, когда она выскочила из его тачки, когда точки над «i» были расставлены. Он с ума сходил.       Не понимал и не принимал её увиливаний от прикосновений и поцелуев, какой-то дурацкой, детской, непорочной дистанции. Ну чё комедию ломать-то? Все ж было уже. Подумаешь, два года прошло, надо же наверстать упущенное. Но Левицкая держала оборону, целовала в щёчку, отшучивалась, отводила взгляд. И раздражала его до зубного скрежета. Все сначала, значит сначала. И чё теперь как малявки за ручки держаться. Ему мало.       Он прижимает её нестерпимо к себе, словно давно не видел и теперь хочет ощутить каждую линию девичьего тела. Осознать: вот она рядом, и это не сон, не галлюцинация. Его губы не отпускают её губ, целует глубоко, настойчиво, с какой-то первобытной жаждой, стирая все эти месяцы разлуки одним движением. Язык скользит по нижней губе, дразнит, требует ответа. И наконец получает его.       В момент, когда воздух на секунду заканчивается и они разъединяются, Эля сама тянется к нему. Вцепляется в рубашку, тянет на себя, целует крепко, пьяно, до дрожи в коленях и тесноты в паху. Её дыхание сбивается, смешивается с его дыханием, становится общим, прерывистым.       Руки Элли скользят под пиджак, сбрасывают его, и тот падает на пол бесформенной тенью. Дальше ладони уже гладят, поднимаются по рукам, ощупывают напряжённые плечи — ласково, почти благоговейно, словно хочет запомнить каждый миллиметр, ничего не пропустить. Сравнивает свои ощущения с памятью той девочки, впервый поцеловавшей дворого хулигана: тогда было страшно, волнующе, непозволительно сладко. Сейчас — всё то же самое, но умноженное на годы тоски, невысказанных слов и сдерживаемых желаний.       Петя терпит такую нежность недолго. Рывком он прижимает её роялю, забирая инициативу. Непорядок, если женщина в танце ведёт. Его руки оживают, пальцы вцепляются в бедра, скользят по джинсам, проклиная их. Юбка бы уже давно была задрана. Руки пробираются дальше по блузке вверх, рыщут, дотрагиваются и сжимают грудь.       Он слышит приглушенный стон. И от этого звука в голове взрывается что-то, отключая последние остатки самоконтроля. Ещё немного и ширинку разорвет от тесноты. Карасёв отрывается от губ и пробирается к тонкой шее, жадно вдыхая аромат кожи, пахнувщей васильками, пленяющими и будоражащими, сводящими с ума. Губы касаются мочки уха, зубы слегка прикусывают нежную кожу, вызывая волну дрожи. Пальцы хватаются за пуговицы. Они такие маленькие и юркие, которые сложно блять зацепить и расстегнуть!       — Погоди, – её дрожащий голос, вяло молящий, пробивается в затуманенную от желания голову. Руки, смелые и тонкие, отталкивают мужскую грудь. — Петь, стой.       Он бурчит что-то в ответ, припадая губами к холодной коже шеи. Она трясёт его за плечо и он, недовольно рыча отрывается от тела, жадно смотрит ей в лицо. Глаза тёмные, почти чёрные от желания, дыхание рваное.       — Не на грязном полу же, — замечает она, пытается выскользнуть из его захвата, но он не даёт. Прижимает ещё сильнее к инструменту, слегка покачивается бёдрами, чтобы ощутила, что натворила.       — А рояль для чего? – смеется он и тут же получает легкую пощёчину. Переборщил. Забыл, что с Элей надо аккуратнее — не девка же из притона. — Ладно, чистоплюйка, — шепчет, чуть смягчаясь, проводя большим пальцем по её щеке. — Будет тебе кровать.

***

      Элла Левицкая вновь превращается в ту семнадцатилетнюю девчонку, которую у подъезда ждет сивым мерином Петька Карасев, от которого полдвора шарахается в страшном припадке.       Только теперь всё иначе: не та сутулость, будто он готов в любой момент броситься в драку; не тот загнанный блеск в глазах, когда он пытался казаться опаснее, чем есть. Сейчас он сидит расслабленно. Поза — нарочито небрежная: одна рука на руле, другая — лениво стряхивает пепел из окна машины. Дым тонкой змейкой уносится в сторону, смешиваясь с вечерним туманом. Из динамиков гремит музыка так, что асфальт дребезжит в такт мелодии.       Эля возмущается, про себя, конечно: «Тайно — не значит под аркой стоять и греметь колонками на всю Ивановскую!» Но Петька делает вид, что не понимает намёков. Бросает вызов одним взглядом — дерзким, насмешливым, провокационным. И прежде чем она успевает вымолвить слово, впивается в её губы жадным поцелуем до искр в глазах. А потом увозит куда-то далеко, по своему непредсказуемому маршруту.       Он привозит её то на заросшие камышом пруды, где вода кажется чёрной в свете луны, а вокруг витает запах тины и свежести. Они сидят на старом деревянном причале, ноги болтаются над водой, и Петька рассказывает истории — интересные и страшные одновременно.       Как-то они забираются на крышу давно заброшенного НИИ. Ржавые лестницы скрипят под ногами. Где‑то внизу воет бродячая собака. А сверху открывается вид на уставший за день город: огни улиц, редкие фары машин, тёмные силуэты домов. Петька курит, облокотившись на парапет, а взгляд его прикован к лицу Эли. Они ворошат обрывки прошлого. Перебивают друг друга на полуслове, горячатся, каждый отчаянно силится отстоять свою правду в той старой истории. Слова сыплются, голоса звучат всё резче, пока Петьке наконец не надоедает. Он резко замолкает, в два шага оказывается рядом и затыкает ей рот поцелуем: властным, безоговорочным, ставящим точку в споре.       Однажды они чуть не попадаются на глаза Родиону. Забыв о причине приезда на дачу Левицких, они неистово, до боли в губах, целуются на скрипучем диване в старой гостиной, где пахнет прошлогодними яблоками. Благо, братец приехал не один, а с кучей таких же загнанных в угол этой жизнью поэтов. Они так голосили, скандируя стихи на весь дачный посёлок, что выпроводить Карасёва не составило труда.       Петька злой, плюётся ядом «Хер дымит уже, Эля!» и теряется где‑то в кустах, выныривая к пыльной машине у обочины. Ждёт её, нервно курит, постукивая пальцами по рулю. А Элла тем временем на ходу сочиняет брату лапшу про уборку дома и покраску фасада. Говорит быстро, сбивчиво, стараясь не смотреть в глаза. Внутри всё дрожит: от стыда, азарта и особенно от максимально спокойного взгляда Роди с чуть прищуренными глазами, словно он давно обо всём догадался.       Когда надоедают прятки, они укрываются в Петькиной квартире, захламлённой коробками, нераставленной мебелью в полиэтилене и строительным мусором. Красят окна, драят полы. Элла полощет тряпку в ведре с мыльной водой, а Петька, без рубашки, демонстрирует рельефные мышцы спины — наклоняется, выжимает тряпку и исподтишка поглядывает на неё. Она старается не смотреть, но взгляд невольно скользит по его плечам, венам на руках и капелькам пота на груди. Его близость будоражит: он опасен не только из‑за пистолета за пазухой, но и потому, что отчётливо осознаёт свою силу и влияние на неё.       Эля с того дня задумывается каждый раз, что же она творит? Почему так быстро голову отключает, ныряет в бездну без страховки. У неё разве нет никаких страхов, никаких вопросов? В голове всё ещё живо предупреждение Вити «вдруг он захочет отомстить за расставание». Она ведь хотела присмотреться, понять, сможет ли с новым Петькой что‑то построить по‑настоящему, всерьёз. Сможет ли она вписаться и закрывать глаза на его мир?       Эти сомнения накатывают волнами. Особенно когда мельком слышит его телефонные разговоры — короткие, отрывистые фразы, брошенные вполголоса: «Рыбалка с бетоном…», «Копай глубже — чтоб не выбрался…». Или когда он перекидывается парой слов с Жориком или Костяном. В их глазах мелькает что‑то такое, от чего внутри всё холодеет.       Ей становится страшно. Не за себя даже — за то, во что она ввязывается. За то, что, восстанавливая отношения с Петькой, она невольно ломает что‑то с Юрой. Эля наехала на него из-за тайны, обвинила в недоверии, а сама… сама поступает ещё хуже. Скрывает, недоговаривает, прячется — точно лицемерка, которая боится посмотреть правде в глаза и покаяться.       Внутри неё борются два начала: одно — мощное, почти животное — тянет к Петьке канатом, туго натянутым и готовым порваться; другое — осторожное, напуганное — кричит об опасности, о том, что нельзя так слепо бросаться в омут. Но она не выдерживает. Тянется, целует горячо, отчаянно, сбрасывая все мыли, все оковы, которые так долго держала на себе. В этот миг ясно: бежать некуда, прятаться незачем. Она покоряется — себе, ему, моменту… А он пропадает. Без объяснений, без прощания, с коротким телефонным: «Занят, дела». И вот она уже одна, а время тянется мучительно медленно. День. Два. Три… А на четвертый приходит тот, кого она меньше всего ожидает увидеть.