12.

      В квартире концентрированный запах праздника. Туда-сюда шныряют по коридору Руслан с Юркой, разносят хрусталь с праздничными блюдами. Флора разрывается между наведением марафета и потрескивающей сковородкой на плите. Сопровождает радостную кутерьму незамороченная музыка из колонок.       Трель звонка и уверенный голос Петьки, заставляет небольшое семейство выскочить на улицу в одних тапках. Красная машина приковывает растерянные и ошарашенные взгляды своей дороговизной.       Радостная мать не может скрыть восхищения и удивления, трясущимися руками поглаживает бок «БМВ», словно побаиваясь, что машина зарычит на незнакомку. Сыновья с ярым любопытством без разрешения суют носы в салон, принюхиваются к новой коже, трогают, ощупывают панели, не забывая, делится впечатлениями.       Улыбка не сходит с Петиного лица. Угодил, в кои-то веки угодил. Вон как мать сияет от счастья. Тяжелый букет алых роз прижимает к себе, пытается зарыться в них и спрятать робкую улыбку. Глазками стреляет в него и в отца, который в своей манере со скрипом посмеивается.       — Сюда садись, — хлопает Флора по плечу Петру, указывая на стул рядом с собой, когда семейство возвращается в квартиру. Петька хмыкает. Ну как в детстве — провинившийся около мамки, чтобы вел себя культурно. Но сегодня Петя не против. Главный подарок был за ним, поэтому не обессудьте, восседать Карасёв будет рядом с именинницей. Напротив тут же примостился батя, чинно опуская на еще пока белоснежную скатерть, хороший, дорогой коньяк и водку. И пока остальные суетятся, Карасёв-старший откупоривает бутылку и разливает себе с сыном по стопочке.       Блюда вынесены, тарелки расставлены. Флора застревает где-то между кухней и телефоном. Он трещит, не переставая поздравлять именинницу. Петька от безделья пересчитывает тарелки, прикидывая, кто соберется на праздник.       — Слышь, Юр, – тянет он брата за рубашку. — Кто еще придет?       – Лаша ждем, — говорит вошедшая Флора, продвигаясь к своему месту – главному за столом, попутно ставя отвратительно скромный букет белых хризантем, подаренный худым Генрихом Павловичем. Он сам в старом пиджаке с рынка и наглухо застегнутой рубашке входит вслед за бывшей женушкой, скромно всех приветствуя.       — Еще Элла обещала прийти, поэтому веди себя прилично, — советует мать на ухо сыну, и Петька удивленно крякает. Ну точно! Флора решила проконтролировать его поведение.       Элка о приглашении ему не сказала. Он упоминал юбилей матери, хвастаясь подарком, который буквально позавчера доставили в их задрипанный городок. Левицкая молчала. Отнекивалась, когда Петя предложил пойти с ним, говоря: «неудобно без приглашения». Значит, мать где-то Элку перехватила и без его ведома позвала. Артистки!       Небрежно Петя встает со своего места, протискивается между Чехословацкой стенкой, добытой еще его отцом в далеких восьмидесятых годах, и полноватым для своих пятнадцати Русланчиком, который пытается незаметно стиснуть бутерброд со шпротами. Удаляясь из зала, Петя ловит заинтересованный взгляд отца и ныряет в туалет.       Старое зеркало вымыто до блеска, отражает по-ребячески милое лицо, с малозаметной родинкой над губой, и быстро повзрослевшим волчьим взглядом. Контраст, с которым Пете теперь приходится жить. Возможно, как раз из-за миловидного личика его до сих пор не воспринимают всерьез местные завсегдатаи.       Выудив из кармана плоскую расческу, Карасёв мимолетно прочесывает зализанные кудряшки, руками помогая разгладить мелкие недочеты в волосах. Оглядывая себя придирчиво, он все же расстегивает пару пуговиц, обнажая цепь, поправляет пиджак — сидит, как влитой — и щурится от удовольствия. Недаром переманил чудо-закройщиков. Вон какую красоту по итальянским лекалам создали. Не чета всяким аристократам Булкиным. По костюмчику сразу видно у кого власть.       Удовлетворившись своим видом, Петя выходит и натыкается на грузина, щебечущего Флоре что-то на ухо. Блевать хочется от сцены, словно застукал парочку в постели. Заметив Петра, Лаша отстраняется от Флоры и протягивает руку для пожатия.       — Здравствуй, Пётр.       Карасёв брезгливо куксится, выдыхает через щелку стиснутых зубов. Еще не хватало с ним ручкаться. Но строгий взгляд матери напоминает ему, что именно до Петра снизошли, и в этот счастливый день забыли о его «подвигах».       — Здорово, Лаша! — обмениваются рукопожатием. — Как дела рыночные?       — Вертимся, крутимся, — улыбается грузин для приличия, чуть стряхивая руку. Не ожидал он такого крепкого приветствия.       Наконец-то все рассаживаются по местам, стучат хрусталем, вилками, перебрасываются сдавленными фразами. Компания подобралась — цирк, да и только. Три бывших мужика сидят напротив своих же сыновей, а во главе стола в накрахмаленной блузке — их любовь давняя, забытая, свидетельством о расторжении брака подытоженная. Кажется, только ей состав присутствующих мил.       Пока бывшие мужья с разной интеллигентностью пытаются выдумать тост, Петя посматривает на часы. Опаздывает его латышечка, придет ли? Мысли крутятся только об этом. Зайдет вся такая легкая, цветущая, словно с луга, где васильки. Сядет рядом, плечом к плечу с теплым родным взглядом. И тогда можно встать, взять её за руку и громко, уверенно сказать: «Мы снова вместе». От фантазии внутри всё сладостно сжимается, и от нетерпения дрожат коленки. Только бы пришла.       Но заявившиеся гости, как раз после первой выпитой рюмки, мгновенно гасят вспыхнувшую в Карасеве надежду: он резко ставит рюмку на стол, чуть громче, чем нужно, а пальцы непроизвольно сжимаются в кулак.       В зал торопливо входит Виктор с букетом и выпрямленной спиной, словно до сих пор в погонах. Здоровается со всеми, мельком кивая Петру. Ответа, естественно, не получает. За парнем, утыкаясь в его спину, спешит девушка в цветастом платье. В руках у нее плюшевый заяц, которого она вручает Флоре Борисовне с нелепым пожеланием. Карасёв тихо прыскает от смеха. Додумалась, взрослой женщине медведя дарить, еще бы куклу притащила.       Пётр вновь окидывает гостей взглядом и с удовольствием отмечает, что у девчонки со странным прозвищем Умка — ну детсад честное слово — красивые, стройные ножки. Хоть посмотреть на что будет, если Элка не явится. А так баба — доска доской. Скучно.       От созерцания женских прелестей Петю отвлекает мать, шепотом вещая что-то о соседке. Сначала Карасёв хочет отбрить матушку. Затем шестеренки в голове приходят в движение, проворачивая мысль: Борисовне нужна его сила — та самая, которую она порицала. Жар разливается по груди, щекочет нервы. Даже водка так не греет, как это осознание. Знает, к кому бежать, когда милиция бессильна. Не к захудалому Витеньке, а к Петеньке по кличке Карась.       Петя носом шмыгает, прячет улыбку. Пальцы непроизвольно сжимаются в кулак. Он почти чувствует, как в его руках сосредотачивается власть. Внутри зарождается желание поиздеваться над матушкой, повыёбываться, нос задрать до потолка.       Давай-ка поуважительней выпрашивай, Флора Борисовна.       Он надевает маску полного непонимания, губы дует и тянет лениво, чуть растягивая слова:       — Ну а я чем могу?       И смотрит на нее — ждет. Ждет, когда она примет его правила, признает, что Петя здесь решает.       Мать улавливает его тон. Не дурочка — с таким же хитрожопым бок о бок пожила. Но материнское сердце дурное, любящее, готовое переступить через гордость. Оно всегда за отпрыска до последней капли крови стоять будет, надеяться. А веры в нем больше, чем у заядлого проповедника.       Приструнить — слово она подобрала двусмысленное. Приструнить по-разному можно. Петя улыбается, кивает. Теперь на его руках карт-бланш. И это пьянит сильнее водки и даже ласковых рук Флоры, которая поглаживает его по щекам.       За увлечённым разговором Петя не замечает, как Юрка незаметно отходит, чтобы встретить очередного гостя. Из коридора доносится приглушенный обмен фразами, но в зал никто не заходит. Гости, сидящие у двери, переглядываются, шепчутся, пытаются угадать: кто пришел и почему не спешит присоединиться к застолью.       — Юрочка, кто там? — торопливо спрашивает Флора и, не дожидаясь ответа, встает и спешит к двери.       В следующий миг в зал входит Элла. Её приветствие звучит мягко и тепло, взгляд скользит по гостям — легко, непринуждённо, — пока не останавливается на Петре. На долю секунды она словно спотыкается: губы чуть подрагивают, выдавая волнение, а глаза Петра темнеют, наполняясь глубоким, затаенным чувством. Не давая моменту затянуться, Левицкая тут же оказывается рядом и вручает Флоре роскошный букет алых роз и глянцевый пакет, тихо шуршащий при движении.       — Флора Борисовна, поздравляю от всей души! — звонко произносит Элла и, шагнув к имениннице, обнимает её, целует в щеку. Именинница отвечает тем же — тепло, искренне, с легкой дрожью в голосе. — Как говорят в Риге: Lai dzīve tev dod visu, ko sirds vēl! Пусть жизнь даст вам всё, чего жаждет ваше сердце! — добавляет Элла и вручает бутылку шампанского. — А это — для блеска в глазах!       Флора Борисовна на мгновение замирает, охваченная волной эмоций: хмель от выпитого вина и искренность поздравления заставляют её глаза заблестеть. Женщина вновь обнимает Эллу, крепко, почти по‑матерински, а затем передает подарки Юрке, который как раз подходит к ним.       — Ну, Эллочка… — протягивает Флора, оглядывая девушку с головы до ног. Элла, в свою очередь, бросает короткие взгляды то на накрытый стол, то на гостей. — Как всегда — по последней моде!       Левицкая краснеет, торопливо поправляет складки на белой блузке, будто пытаясь скрыть наряд, и плотнее запахивает блестящую кожаную жилетку. Короткая юбка, отливающая лаком, словно вторит её смущению своим резким блеском.       В зале мгновенно поднимается оживленный гомон: звенит стекло открываемого серванта, раздается стук тарелок и приборов, а бывшие мужья Флоры с придирчивым любопытством изучают этикетку шампанского, обмениваясь многозначительными замечаниями.       Элла, с едва заметным лукавым прищуром, пожимает руку девушки, которую привел Витя. Та, смущаясь, пискляво представляется:       — Умка.       — Аня, — тут же поправляет Виктор, мягко улыбаясь.       Элегантная рука Эллы, украшенная тонкими кольцами, протягивается к Лашу, затем — к Генриху Павловичу. Тот, дружелюбно кивнув, вдруг замечает:       — Вы так на маму похожи.       Элла на мгновение теряется, не зная, что сказать на такой комплимент, и просто улыбается в ответ.       Тем временем Юрка, нахмурившись, притаскивает еще один стул и задумчиво оглядывает рассадку, прикидывая, куда усадить новую гостью. Стол явно не рассчитан на десятерых — кому‑то придётся потесниться…       Петька, до этого наблюдавший за суетой со стороны, вдруг звонко шлёпает ладонью по столу, заставляя всех замолчать и посмотреть на него. Он быстро поднимается и, похлопывая младшего брата по плечу, решительно заявляет:       — Эль, айда к нам! Русланчик, уступай место даме.       Грузинский сын Флоры недовольно вздыхает, но всё же перебирается ближе к ошарашенному Юрке, который с лёгким шумом ставит для него ещё один стул.       — Я, вообще-то, хотел… — начинает молодой художник, но Петька бесцеремонно его перебивает.       — Ты пока определишься, мы уже напьёмся, — с добродушной насмешкой замечает Карасев и жестом подзывает девушку к себе.       Та на мгновение замирает, затем хмыкает с обречённой улыбкой и, ловко протискиваясь между гостями, устраивается рядом с Петькой. В воздухе повисает едва уловимое напряжение. Но тут кто‑то поднимает тост, и всеобщее внимание переключается на новый повод для веселья.       Стол вдруг кажется до неприличия тесным. Петька, стараясь освободить место, отодвигается к самому краю. Элла, ловко лавируя, втискивается между ним и Русланом. Она аккуратно опускается на стул, предельно внимательно следя за положением юбки: та сегодня откровенно коротковата, а пространство вокруг — до смешного неудобное. Одно неосторожное движение, и сцена рискует стать излишне откровенной.       — Красное, белое или, может, водочки? — Петька незаметно придвигается вплотную к Элле, произносит эти слова почти в висок, едва касаясь носом завитых локонов. Его будоражит этот миг — близость и их тайная игра у всех на виду, от которой по спине пробегает лёгкая дрожь.       — Я за рулём, — мягко, но твёрдо отвечает Элла и прикрывает ладонью рюмку. Её строгий взгляд, холодный, как родниковая вода, вовсе не остужает пыл Петьки, а лишь разжигает азарт.       — Это несерьёзно, Элла, — низкий бас Карасева‑старшего звучит неожиданно, заставляя девушку вздрогнуть и чуть отстраниться от Петра. — Сегодня непременно нужно выпить за здоровье именинницы.       Фужер тут же наполняется маслянисто поблескивающим белым вином и пододвигается ближе к Элле.       — А до дома Петька подбросит, да, сынок?       — С ветерком! — с широкой улыбкой отзывается Пётр. Под столом его колено — случайно или нарочито — слегка касается её ноги.       Элла невольно вздрагивает и легонько пинает его в ответ. Петька усмехается, но не отодвигается: напротив, вальяжно устраивается поудобнее, небрежно закидывая руку на спинку её стула, словно подчёркивая своё присутствие рядом.

***

      Когда захмелевшие гости, отбарабанив тосты, стали покидать свои места — одни отправились покурить, другие вышли на балкон освежиться — Элла пользуется моментом и незаметно проскальзывает в уборную.       Оказавшись в одиночестве, вдали от любопытных взглядов и назойливых рук Карасева, она вздыхает с облегчением. Левицкая роется в сумке и достает помаду, чтобы подправить макияж. Выкручивая бордовый стержень, она мысленно корит себя за то, что поддалась уговорам рыжей хозяйки дома.       Всё началось с пустяка: стоило ей поздороваться с водительницей, пока ехала по маршруту седьмого трамвая. Тогда ещё можно было раствориться в толпе и выскользнуть на нужной остановке незамеченной. Но воспитание не позволило поступить так невежливо. А дальше — слово за слово, и вот уже улыбчивая тётя Флора с обезоруживающей теплотой уговаривает её заглянуть на именины:       — Не волнуйся, — убеждала Флора Борисовна, мягко сжимая её руку. — Под мою наливочку да патиссончики с Юркой вы быстро помиритесь. И за Петьку не переживай: я ему такие указания дам — и близко к тебе не подойдёт.       Обещания оказались ложью.       Юрка предпочёл промолчать. Элла, поначалу обрадовавшаяся, что дверь открыл именно он, попыталась извиниться, но Булкин небрежно отмахнулся: «Потом». А теперь теряется среди гостей и прячется за широкой спиной Вити, Молчание звучит отчётливее любых слов.       На этом фоне поведение Петьки выглядит особенно вызывающим. Вцепился, усадил рядом, начал ухаживать с преувеличенной заботой. Светился, как пятикопеечная монета на солнце, явно гордясь тем, что девушка пришла. При этом напрочь позабыл о прежнем обещании держать их связь в секрете.       Мало того что Петя сидит слишком близко — чувствуется каждое касание его брюк к обнажённым коленям, локоть то и дело задевает лацкан пиджака, а в нос бьёт резкий запах одеколона, густо сдобренный терпким духом водки.       Но хуже всего — его руки: то пальцы невзначай скользнут вдоль спины, то легко погладят локоть и предплечье, а то и вовсе, пользуясь тем, что правая рука покоится на перекладине её стула, осторожно спустят ладонь чуть ниже — к талии.       Пару раз она резко толкает его коленом, но Петька лишь самодовольно ухмыляется, будто эти попытки сопротивления только раззадоривают его.       А потом Карасёв и вовсе теряет чувство меры. В какой‑то момент его широкая ладонь бесцеремонно накрывает девичье колено — уже без намёков, в открытую. Элла давится салатом и резко скидывает мужскую руку. Но не успевает она отстраниться, как попадает в капкан: пальцы Петьки ловко перехватывают её кисть, крепко смыкаются вокруг, сжимая так, что тонкие кольца впиваются в кожу.       — Ай! — невольно вырывается у неё, но возглас тут же тонет в гуле общего разговора, в звоне бокалов и смехе гостей.       Лишь Флора на секунду задержала пытливый взгляд на них, усмехнулась, покачивая бокалом и массивными серьгами, и продолжила беседу со вторым мужем.       Выходя из ванной, Элла натыкается на заплаканную именинницу. Тушь на ее глаза потекла, оставив черные полосы под нижними ресницами.       — Что-то случилось? — волнуется Элла, пропуская именинницу внутрь.       Та, смеясь, крутит вентиль на кране. Труба ворчит и выпускает поток воды.       — Да эта Аня-Умка смешную историю рассказала, — Флора пытается стереть с лица черные пятна, — как в детсаду воспитательницу отчитала интеллигентно, но ёмко! Ой не могу.       Флора хохочет, а тушь размазывается все сильнее. Элла бесшумно достает из сумки платок и протягивает женщине. Мягкая ткань впитывает черноту, убирает пятна, не оставив следа, только запах мыла и тихое облегчение на лице женщины.       — Знаешь, а девчонка — незаурядная, — с одобрением замечает Флора, складывая платок. — Вите с такой точно не будет скучно. И, представь, она фотограф! Правда, я так и не поняла, что именно снимает. В общем, уточни у неё сама — вдруг для журнала что-то подберете. А пока я её отправила к себе в спальню — медведя уложить.       Завершив дело, Флора Борисовна прячет платок в карман, улыбается и, коснувшись предплечья девушки, мягко вопрошает:       — Но скажи мне, зачем? Вещь ведь дорогая, я даже представить боюсь, сколько она стоит…       Элла сразу догадывается, о чём идёт речь: о палетке французских теней, которую она приобрела в Риге. Разнообразие оттенков, их благородный блеск и бархатистая текстура так очаровали девушку, что Левицкая не удержалась и купила ещё одну упаковку — «на всякий случай».       — Бросьте, тётя Флор, — мягко улыбается Элла. — Разве имеет значение цена косметики, если она подчёркивает достоинства?       — Артистка! — Флора весело шлепает её по руке. В голосе проступает любопытство, когда она ловит взгляд Эллы, и быстро уточняет. — Что у вас с Петькой?       Элла машинально хочет улыбнуться, но вовремя давит желание мягким кашлем и собирается с мыслями. Ей ясно: Флора всё поняла по этим мелочам — по паузам, по лёгкому отводящему взгляду, по тому, как Эллина шея напряженно склонилась в сторону. Но Левицкая не станет форсировать ситуацию: она держит губы сомкнутыми, позволяя молчанию повиснуть между ними. Пусть Пётр первым скажет. Он так этого жаждет.       В коридоре раздается голос Руслана. Младший сын ищет мать, чтобы предупредить о том, что пирог в духовке уже начал подгорать, и если она не поторопится, гости будут хрустеть сухарями. Взбаламученная Флора забывает о девушке, тут же улетая на кухню.       И славно.

***

      Элла входит в комнату именинницы без стука и тут же задумывается: а есть ли смысл стучаться? Хозяйки в комнате нет, лишь малознакомая девушка… Но размышления прерываются внезапно: она видит, что рядом с Умкой находится ещё и Петя.       Они стоят друг напротив друга. Умка немного кокетливо убрала руки за спину и теперь похожа на девочку-припевочку, которая распахнутыми глазами с любопытством рассматривает грозного парня. Девушка смеется, откинув голову, а Петя, заметно оживившись, что‑то рассказывает, жестикулируя и то и дело поглядывая на собеседницу с непривычной мягкостью.       «Как мило», — чуть вслух не произносит Элла. В голове мелькает эта фраза максимально ядовито, с издевкой. Внутри неприятно колет.       — Извините, если помешала, — говорит Левицкая громче, чем нужно, делая шаг внутрь.       — Нет‑нет, проходи, мы просто общались, — тут же откликается Умка и складывает руки на груди, но улыбка с её лица не сходит.       — Прикинь, Эль, — оборачивается к ней Петя, — Эта инопланетянка тоже братками интересуется. Даже пофоткать их хочет!       «Вау, уже и прозвище дал. Быстро, однако».       Мысль возникла так стремительно, что Элла даже глубоко вздыхает, чтобы коварные слова не сорвались с языка.       — На самом деле, — подхватывает Умка, — я давно снимаю наш город, атмосферу улиц, людей всяких-разных, их быт… А братки — они же часть истории, отражение эпохи, правда?       «Инопланетянка» смотрит так воодушевленно, что Элла вдруг отчётливо видит: Аня и правда словно явилась из другого мира. Короткая рыжая стрижка «под мальчика», с неровно обрезанными кончиками. Платье висит мешковато, будто взято с чужого плеча, а на ногах — грубые мужские ботинки с шипами по периметру.       Левицкая опускает глаза на свои туфли — изящные лодочки с заострёнными носами, гармонирующие с каждым элементом продуманного ансамбля. Но этот блеск вдруг кажется ей пустым. Где‑то внутри, под ложечкой, впивается острыми зубами самый беспощадный зверь — стыд. Она так тщательно подбирала наряд. Левицкая чувствует себя пластмассовой, полностью искусственной на фоне Умки, которой, кажется, совершенно безразлична собственная внешность.       Еще одна свободная.       — Петя сказал, что ты статью о чем-то похожем пишешь?       Её голосок, тонкий и звонкий, точным хуком боксера ударяет Эллу. Неожиданный, чёткий поворот событий. Получается, пока она была в туалете, Карасёв успел выстроить целый мостик к этой девушке — и прозвище выдумал, и про работу выведал, и рассмешил так, что та теперь бросает в его сторону игривые взгляды, даже про Эллу успел рассказать. Как бы не надорвался, бедолага?       — Диплом, — строго говорит Левицкая. — Точнее, исследовательская работа о том, как криминал засасывает молодежь.       — Как интересно! Сейчас как раз самое время всё это запечатлеть. Эти парни… Они ведь не просто так выделяются. У них своя атмосфера, свой стиль. Мне кажется, в них есть что‑то… эпическое, что ли. Как у рыцарей, только современных.       Слушая ее помпезную речь, Левицкая хочет подойти, взять за дурацкое платье и трясти эту внеземную, приговаривая: О чем ты говоришь, дура? Эти люди убивают, расхищают государственную собственность, занимаются рэкетом. Никакие они не рыцари. Иди-ка, поинтересуйся у Виктора о правде жизни.       А потом взгляд Эллы невольно скользит к Петру. Он поддается вперед, с живым интересом вслушиваясь в болтовню этой недалёкой. Не натянуто, а искренне улыбается, кивает в такт её словам, ловит каждое высказывание.       Внутри у Эллы что‑то резко сжимается. Дикое, тревожное чувство, колючее и горячее, впивается в грудь, заставляя пальцы невольно сжаться. Недовольство нарастает, пульсирует где‑то под кожей. Ей невыносимо видеть, как Карасёв так откровенно увлечен чужой болтовнёй.       — Совсем согласен, Аль Капоне? — резко бросает Элла и хлопает его по плечу. Не сильно, но ощутимо — так, чтобы он сразу оторвался от своего увлекательного собеседника и обратил внимание на неё.       Пётр вздрагивает. Его улыбка мгновенно гаснет, словно кто‑то щелкнул выключателем. Взгляд, только что тёплый и заинтересованный, в одну секунду превращается в ледяную гладь. Холодные льдинки глаз устремляются на Левицкую.       Он медленно поворачивает голову, задерживая взгляд на месте, где только что коснулась рука Эллы. Брови резко сходятся на переносице, образуя глубокую складку. Одна бровь чуть приподнимается — иронично, почти издевательски. Уголок рта дергается в чём‑то более жестком, чем улыбка, будто он с трудом сдерживает колкое замечание.       Но вдруг что‑то меняется. Мимика смягчается, в глазах появляется новое выажение — едва заметное лукавство, словно он разгадал забавную тайну поведения Элки.       — Точно! Как гангстеры в тридцатые годы, — продолжает Умка, совсем не замечая немой игры между парнем и девушкой. — Аль Капоне, Диллинджер, Бони и Клайд. Постойте-ка…У меня идея! Давайте я вас сфоткаю в таком стиле? Получится настоящий кадр из криминальной драмы!       — Нет! — рубит Элла, на что порыв инопланетянки стихает.       — Я же сказал, что ты на полном прикалдесе, — усмехается Петя, обращаясь к Умке.       — Как и ты, — смеется Аня. Ее совсем не обижают слова парня.       Не продолжая разговора и не прощаясь, Умка выходит из комнаты, попутно щелкнув по носу медведя, расположившегося в кресле у трюмо.       Смотря ей вслед, Элла замечает:       — Точно инопланетянка.       — Да уж, девка не от мира сего. Ну, Витьке, может, и подойдёт — кто ещё с ментом связываться станет, разве что такая вот… необычная, — хмыкает Петя.       Он переводит взгляд на Эллу, делает шаг вперед, резко обхватывает её за талию и притягивает к себе, не давая отстраниться.       — Ле-ви-цка-я, — растягивает он её фамилию и свою улыбку, чуть склоняясь к лицу девушки, — это чё такое было? Ревнуешь меня? Признайся.       Элла упирается ладонями ему в грудь, пытается отстраниться, но он держит крепко. Её голос звучит нарочито небрежно, хотя дыхание чуть сбивается:       — Не преувеличивай. Я следила, чтобы твои слюни не потекли, когда она братву превозносила.       — Ну‑ну, — Петя усмехается, не отпуская её. Его пальцы чуть сильнее сжимают её талию, а взгляд становится насмешливо‑внимательным. — И часто ты за мной так следишь?       Чуть наклоняется, тянется к её губам, но Элла в последний момент резко поворачивает голову в сторону и торопливо, почти скороговоркой, бросает:       — Кассету верни.       Петя на мгновение замирает, потом тихо смеётся, не ослабляя хватки:       — Какую кассету?       — Не придуривайся, — Элла всё ещё упирается в его грудь, но её сопротивление уже не такое уверенное. — Ту, что ещё в девяносто втором записал. Хочется сборник послушать.       Карасёв медленно отпускает одну руку, кончиком пальца легко проводит по её щеке, заставляя посмотреть ему в глаза. Элла делает ещё одну попытку отстраниться, но вместо этого лишь чуть ближе оказывается к нему. Пару томных мгновений с икрами между ними, и хватка ослабла, но девушка не отпущена, а вместо этого мужская рука легко пробегает по её волосам:       — Ну пошли… поищем.       В коридоре они натыкаются на Карасева-старшего. Тот поправляет полы пиджака у зеркала. Движением рук, он подзывает сына. Петька провожает Эллу в свою бывшую комнату, и когда та скрывается за дверью, подлетает к отцу.       — Смотрю, попрощался уже? – Отец кивает в сторону комнаты. — Поехали, Пупок ждать не любит.       — Бать, — Петя останавливает мужчину. — Может, ты сам к нему съездишь, а? — Карасев кидает взгляды в щель незакрытой двери, мнется, щелкает пальцами, чтобы подобрать слова. — Бать, тут это…по секрету тебе скажу, мы с Элюней сошлись. Вскоре сватов засылать будем! — радостно хлопает по плечу отца. — Но родня не в курсах пока. Бать, можешь один скататься, все там порешаешь как надо, лады?       Постаревший авторитет хмурится, недовольно рычит и двигает желваками. В груди закипает раздражение — глухое, тяжёлое, будто ржавая пружина распрямляется. Петька упёрся: ни в какую не хочет ехать на переговоры, а ведь это шанс, который выпадает раз в жизни. Серьёзные люди, нужные связи, укрепление авторитета — всё это ждёт там, за городом, в кабаке у озера. А он торчит здесь, глазки строит этой девчонке, словно и нет на свете ничего важнее её улыбки.       — Ну как тебе, молодняку, объяснить, — цедит Иван сквозь зубы, и голос его звучит глухо, будто из‑под толстого слоя времени, — что сейчас не время слюни распускать? Эти переговоры — для тебя же, для будущего твоего. Там тебя увидят, запомнят, оценят. Ты должен там быть, должен показать, что сам по себе чего‑то стоишь. А ты хвостом виляешь возле юбки…       Он хочет рявкнуть, дать подзатыльник, чтоб дошло наконец: не в игрушки играем, ставки слишком высоки. Но сдерживается в последний момент. Бережно, почти ласково, дотрагивается до шеи сына, проводит ладонью по плечу, словно пытаясь передать через прикосновение то, что не вышло сказать словами. Затем опускает руку, коротко кивает:       — Ладно. Оставайся. Раз уж так приспичило.       Петька, радостный, как малец, получивший леденец, юркает в свою старую спальню. Иван грустно глядит ему вслед. Мальчик вырос, совсем мужиком стал — а он всё пропустил. Годы тюрьмы, зона, дела… Не было времени, не было возможности. Не успел вложить в него то, что должен был: не научил разбираться в людях, не объяснил, где грань между слабостью и силой, не рассказал, как держать удар и не сломаться. Теперь приходится в темпе вальса навёрстывать — а успеет ли?       Вспоминает, как сам когда‑то потерял Флору — по глупости, по молодому максимализму, из‑за собственной бессовестности. И как потом жалел. Горько жалел.       «Ну коли с девчонкой этой у тебя всё срослось, — мысленно обращается он к Пете, — дай бог, чтоб не так, как у нас с матерью твоей. Чтоб не повторилась моя ошибка. Чтоб ты не проглядел главное, как я когда‑то».       Он смотрит в арку зала: там в профиле стоит Флора и хохочет над очередной шуткой грузина. Сердце ёкает. Всё могло быть иначе: семья, дом, мир без перестрелок и ночных звонков с плохими новостями. Но жизнь не даёт второго шанса, она лишь подкидывает новые испытания.       Где‑то в груди начинает неприятно посасывать, а в области сердца — колющая боль, острая, будто игла. Иван потирает грудину. То ли предчувствие нехорошее, то ли моторчик давно пора проверить. Мысленно ищет, где лежит блистер валидола, и проверяет, взял ли его с собой. За руль в таком состоянии лучше не садиться — братва довезёт.       «Надо объяснить, предостеречь, — мелькает мысль. — передать то, что сам узнал слишком поздно…» Он бросает последний взгляд на дверь, за которой скрылся сын, затем — на Флору, смеющуюся так легко и беззаботно. Время уходит, а впереди — те самые переговоры. Те самые, на которые Петька не едет.       Закрывшись в эти мысли, Иван Карасёв покидает праздник.