Часть 3

Она потянулась к сумочке, и мир сузился до этого движения. Сквозь стеклянную стену кабинета я видел, как солнечный блик от монитора скользнул по её запястью — тонкому, словно хрупкая ветка, готовясь сломаться под тяжестью часов из матовой стали. Пожалуйста. Только не это. Пальцы её дрожали, цепляясь за замок, и я знал — там, в глубине, среди ключей и салфеток, лежало проклятие в серебристой обертке. Мятная конфета. Всегда мятная. Три месяца назад я впервые заметил эти фантики. Они падали из её рук в урну у лифта, шелестя, как листья на ветру. Тогда я не обратил на это особого внимания. Сотни сотрудников в офисе грызут леденцы, печенье, шоколадки, и бог знает что еще, насыщая мозг новой порцией дофамина. Какой бы сволочью я не был, я трезво смотрел на вещи, и понимал, что рабочий ритм в стремительно развивающейся компании был бешенным. Оттого на каждом этаже была кухня, которая ежедневно пополнялась различными снеками и напитками, а прием пищи за рабочим столом был обыденностью. Но её сахар был другим. Холодным. Она впихивала его в себя, как пробку в бутылку с бурлящим ядом, а потом сидела, выпрямив спину, уставившись в экран, где блестели строчки документа . И теперь её рука снова полезла в сумку. Я откинулся в кресле, вжавшись в кожаную спинку, будто это могло остановить время. Три месяца не видел этих серебристых оберток. Три месяца обманывал себя, что её смех на корпоративе — тот, что вырвался, когда она опрокинула бокал вина на рубашку Тимура из отдела маркетинга — стал глубже, насыщеннее. Что ночи больше не рвут её на части, о чём кричали идеально замазанные тональным кремом синяки под глазами. Она достала леденец. Мои ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы на коже. Развернет. Прижмет к нёбу. Закроет глаза. Развернет. Прижмет к нёбу. Закроет глаза. Повторял я про себя, до дыр заучив этот ритуал успокоения. И снова станет той версией Марселлы Гордеевой — с каменным лицом, чьи пальцы выстреливают по клавиатуре, словно патроны. Как будто я не видел, как ломаются айсберги изнутри: как вчера, когда она замерла у кофемашины, уставившись на стаканчик, который дрожал в её руке, будто пытался вырваться. Фантик шелестел, как змеиная кожа, а я, будучи генеральным директором этой проклятой компании, ничего не мог с собой поделать и тупо стоял у стекла кабинета, заставляя себя дышать ровно. Каждый хруст обертки резал по нервам, будто тупой нож. Она уже поднесла конфету к губам — губам, которые за минуту до этого искривились в странной гримасе, словно она пыталась выдохнуть крик, но передумала. И я почувствовал этот холод. Тот самый, что выжигал в ней всё живое, оставляя после себя лишь стерильную пустоту. Выбрось. Выбрось их все. Моё отражение в стекле нахмурилось, неотрывно следя за ее очередной попыткой держать все под контролем. Выйди из кабинета. Пройди десять шагов к ее столу. Возьми её за плечи. Скажи, что видел, как она в стирает следы туши с ресниц в зеркале дамской уборной. Скажи, что знаешь — её «Всё отлично, Владислав Андреевич» звучит, как скрип двери в заброшенном доме. Но я молчал. Потому что её позвоночник вытянулся в струну, а взгляд застыл где-то за моим плечом — туда, где на стене висел диплом «Лучший IT-стартап года». Потому что она ненавидела жалость больше, чем собственную боль. После того, как на прошлой неделе резко одёрнула руку, когда я протянул ей платок после внезапного приступа кашля. «Спасибо, я не ребёнок», — прошипела она не поднимая глаз, а я еле успел разжать пальцы, прежде чем она осознала, что платок был с моими инициалами. Марселла сглотнула, прикусив леденец, и я узнал этот жест — челюсть напряжена, шея вытянута, как у раненой птицы. Так она глотала остатки паники, чтобы никто не заметил. А я... я стал мастером по чтению её молчания. Научился различать, когда её стук по клавишам звучит яростью, когда разочарованием, а когда — слепой паникой. Видел, как её нога под столом дёргалась в такт тревожным мыслям, будто отбивала морзянку: «С-П-А-С-И... Н-Е-Т, Н-Е-Т, Н-Е-Т». Её пальцы сжали край стола, и я вдруг представил, как раздавлю эту конфету в крошку. Как швыряю их все в урну, и сжимаю кулаки, чтобы она не увидела, как дрожь с моих рук перекидывается на голос: «Хватит! Покажи мне свою боль, я превращу её в гнев, в ярость, во что угодно! Забей на текущие задачи и подколы этих недошутников, на весь чертов мир, и наконец разреши себе крик!» Но вместо этого я отвернулся, делая вид, что роняю ручку. Потому что она уже выпрямилась, вдохнула глубже — фальшиво, слишком громко, как актриса в плохом сериале — и улыбнулась коллеге, проходившему мимо с пачкой документов. Улыбнулась так, словно её не разрывало изнутри, словно в груди не бушевал ураган, такой же как я однажды подсмотрел, когда она, думая, что одна, бесшумно плакала и голыми руками собирала осколки разбившейся кружки. А я смотрел на фантик, валявшийся у её ног, и думал, что мы оба лжем. Она — что всё под контролем. Я — что не рвусь в бой, как Гор, который убил 40 демонов, похитивших Хатор. Но демоны Марселлы были у нее внутри. Я был полон решимости уничтожить их всех. Я застыл, когда меня внезапно ударило осознание, что я продолжал обманывать себя все эти дни, бросив все силы на жалкие попытки держать дистанцию и не думать о ней, хотя давно уже подсчитал, сколько шагов от моего кабинета до её стола, сколько секунд займёт, чтобы раздавить эту проклятую конфету в кулаке, как правильно будет ощущаться она в моих объятиях. Но мы... мы все еще в этом сером и жестоком реальном мире, где директор не имеет права заметить, что пульс сотрудницы учащается не от стремительно приближающихся дедлайнов. Где я притворяюсь, что верю её «Я в норме», а она делает вид, что не видит, как моя ручка замерла над договором, когда её смех вдруг разнесся в тишине офиса — хриплый, надтреснутый, как стекло с паутиной трещин. Фантик прилип к подошве проходящего айтишника, зацепился за шнурок. Я наблюдал, как он поплелся к выходу, и понял: завтра куплю упаковку этих конфет. Положу её на стол во время совещания. Скажу: «Кто хочет — берите». И буду смотреть, как она не потянется. Или потянется. И тогда... Нет, Громов. Ты не посмеешь.