Цвет моря в шторм

Цирцея — хорошая, правильная девочка. Кто усомнится в этом, глядя на юного ангелочка с наивным взглядом карих глаз с золотистыми искорками, с искренней, робкой, солнечной улыбкой, в светлой одежде с легкомысленными розовыми кружевами? Она учится идеально, на самые высокие баллы, никогда не ссорится с мамой, возвращается домой не позже девяти ноль-ноль и всегда рассказывает, где была, ничего не утаивая. Цирцея с самого детства на вопрос "Кем ты хочешь стать?" уверенно отвечала: "Врачом, как мама". И все умильно кивали: "Да, из такой хорошей девочки получится замечательный врач". Утром Цирцея просыпается рано, на цыпочках крадется вниз, на кухню, стараясь не разбудить маму: мама устает и не любит вставать раньше времени. Насыпает корм девяти огромным черным собакам: хитрым доберманам, похожим на волков грюнендалям и стройным, самым добродушным догам. Цирцея любит животных. Когда у мамы звенит будильник, на столе уже остывает яичница с беконом и дымится кружка ароматного кофе. Геката выходит, позевывая и морщась от слишком ярких солнечных лучей, рассыпавших золотые брызги по светлой столовой. Цирцея почесывает нос, в душе радуясь последним теплым денькам перед темной и неприветливой зимой. Геката молча гладит окруживших ее собак по шеям и чуть улыбается — сегодня в хорошем настроении? — затем проводит рукой по плечу Цирцеи, слегка сжимает волосы, но так, чтобы не растрепать идеальную прическу. Цирцея знает, что нельзя ничего говорить, пока мама не выпьет хотя бы половину кофе, поэтому терпеливо ждет, пока тонкие, очерченные темно-вишневой помадой губы не коснутся фарфоровой чашки. — Я вчера вернулась поздно, — холодные черные глаза смотрят в упор, а уютную тишину кухни разрывает хриплый ото сна голос. — Что вчера было в школе, девочка моя? Цирцея старательно растягивает губы в улыбке и говорит. О тесте по химии. О том, что Сцилла опять списала у нее домашку. О том, что на обед давали остывший суп с фрикадельками — "а ты знаешь, мамочка, как я его не люблю". Цирцея сплетает кружево слов, затапливая Гекату ненужными мелочами вроде того, каких цветов кофточки были на ее одноклассницах. Но больше она молчит. Молчит о том, как шикарно выглядит Главк из параллельного класса. Молчит о том, что он великолепный спортсмен и защищает честь школы на всех соревнованиях. Молчит о его глазах цвета моря в шторм — Цирцея никогда не видела моря в шторм, но такое сравнение кажется ей ужасно поэтичным. Молчит о том, что его отец — самый опасный человек в городе. Молчит о том, что ее сердце замирает всякий раз, стоит ему пройти мимо. Молчит о том, что говорила с ним — и даже целовалась в школьной подсобке, пока никто не видел. — Мы с Тиресием хотели посмотреть новую серию "Удивительных животных" по Nature, а потом почитать дополнительную литературу, если ты не против. Уроки я сделаю завтра, — робко просит Цирцея, стараясь не слишком заметно вжиматься в самое безопасное сидение за водителем — ведь мама заботится о ней... Геката хмурится и стискивает руль: Тиресий ей не нравится, однако запрещать общение с ним она не видит необходимости. У Цирцеи не так много друзей, а социализация необходима для нормальных людей. — Вы у него будете? Сегодня у нас гости. — Да, конечно, у него, — с облегчением выдыхает Цирцея, мысленно благодаря неизвестных гостей. Потому что сегодня она не пойдет к Тиресию. Сегодня ее позвал на свидание Главк. * * * В понедельник Цирцея чувствует себя сонной и вялой. Мысли ползают, как дохлые мухи, и больше всего на свете хочется свернуться калачиком в спальне и не вылезать оттуда никогда. Между ног до сих пор неприятно ноет, но это ничего: если верить интернету, больно может быть до недели. — Привет, — Главк небрежно целует ее в губы на глазах у всех, и Цирцея готова мгновенно забыть и о своем плохом самочувствии, и о написанном чуть менее идеально, чем нужно, домашней работе по истории, и о полных неявного подозрения взглядах матери. — Привет, милый, — Цирцея растворяется в настойчивых прикосновениях и почти не ощущает боли, когда руки Главка слишком сильно сжимают ягодицы, тревожа незажившие синяки. Ведь это и есть настоящая страсть? В тех сказках, что мама читала на ночь, Русалочка ради своей любви ходила, как по лезвиям ножей — а это гораздо, гораздо больнее. Ради любви можно и потерпеть, не так ли? * * * Отчего-то Цирцея вспоминает, что в оригинальной сказке Андерсона Русалочка счастья так и не получила — но ведь это так неважно, правда? Цирцея в свое счастье верит твердо, нерушимо; больше ей верить не во что. Оскаленные пасти черных косматых туч прячут блеклое солнце, словно Сколль из скандинавской мифологии уже пожрал солнце... Цирцея поднимает воротник пальто, удивляясь, какие глупости лезут ей в голову. Конечно, она может вспомнить тысячи историй, настоящих и выдуманных, вот только своего в ней нет ничего — сплошь чужие цитаты. "Но ведь все в порядке", — уверяет себя Цирцея, нагромождая все больше и больше лжи в разговорах с матерью, и прячет получше противозачаточное. "Все в порядке", — повторяет она себе, слушая бесчисленные пошлости, грязным потоком срывающиеся с языка Главка, пока он вжимает ее в матрас в какой-то дешевой гостинице — домой к нему нельзя, его мать так же строга, как Геката. "Все в порядке", — улыбается обеспокоенному Тиресию и тянет рукава свитера пониже, пряча синяки — мама не любит, когда она задерживается. Цирцея думает о том, как славно будет потом, когда они закончат школу. Она представляет светлый просторный дом на два этажа, утопающий в зелени. Кошек — она так любит кошек, но маме лучше об этом не знать. В самых смелых мечтах Цирцея рисует им с Главком детей таких же красивых и сильных, как он, но с ее глазами и умом. Главк посмеивается на ее фантазии и обещает, что все так и будет, утягивая за собой на продавленную кровать. Главк обещает, что найдет способ помочь ей съехать от матери, и Цирцея верит: с деньгами его отца возможно все. Да и у нее кое-какие сбережения есть... Прекрасное будущее помогает смириться с тем, что происходит сейчас. Помогает найти силы помогать Главку с домашкой: программы немного разнятся и не все задания совпадают. Немного сложно придумывать по два эссе, но Цирцея справляется и с этим. Не зря ее считают умной девочкой. Геката смотрит пристально, в упор, сжимает змеиные кольца мягких допросов, подозревает что-то и запрещает выходить из дома. Она сама отвозит Цирцею к Тиресию, хотя идти-то недалеко, пару кварталов, и забирает не более, чем через три часа. Цирцея улыбается безмятежно и солнечно, поправляет длинную, в пол, юбку и легко придумывает новые поводы задержаться в школе. "Выпускной класс, мамочка. Нет, не беспокойся, нагрузки много, но я в порядке". Не зря Геката отдала ее в театральную студию... Счастье робко мнется в груди, распускается теплым бутоном, греет даже в холод поздней осени. Счастье видеть Главка, прикасаться к нему, целовать, пока не закружится голова, перебирать темные волосы, любоваться пронзительными, как море в шторм, глазами, слушать переливы его манящего голоса... Да, это счастье. Все остальное значения не имеет. Цирцея улыбается и бинтует руки. Она просто упала. * * * Сцилла улыбается вымазанными персиковым блеском губами. Улыбается так светло и невинно, словно наивное дитя, у которого нет иных проблем, кроме двойки по биологии и затяжки на любимой кофточке. Словно никто не знает, чем они с Главком занимались в спортивной раздевалке после уроков. Цирцея тоже улыбается, хотя губы подрагивают от боли. И позволяет Главку себя обнять, грубо тиская за ягодицы, и поцеловать отвратительно пахнущими персиковым блеском губами. Запах едва уловим, возможно, он ей только кажется... а может, и нет. Слишком уж светло улыбается Сцилла. Цирцея тоже может так улыбаться, протягивая Главку бумажный пакет с подарком. — С Днем рождения! — растягивает она губы, вновь вспоминая, что произошло в раздевалке. — Ого! — Главк заглядывает в пакет и обнаруживает бутылку отличного виски. — Откуда такое крутое? Цирцея пожимает плечами: — Кто-то из маминых клиентов подарил, а мы все равно не пьем. — Она ж у тебя вроде... патологоанатом? — вздергивает бровь Главк. Цирцея улыбается почти так же светло, как Сцилла. Словно она не знает, что не все из маминых "пациентов" мертвы. И совсем никогда не слышала криков из их подвала. И ни разу не видела, как мама смывает кровь в кухонной раковине. И странные мужчины в деловых костюмах с холодными глазами — просто ее коллеги по работе. А ещё — словно пробку бутылки с виски точно-точно нельзя проколоть шприцом... * * * Цирцея собирается механически, почти не думая. Слезы застилают глаза, руки дрожат, а разум разваливается на части от боли. В голове бьется единственная звериная мысль: бежать! От боли, от разбитых розовых очков, от опостылевшей жизни. Мать будет в ярости. На долю секунды Цирцеей овладевает соблазнительная мысль: в доме столько ядовитых веществ. Можно просто перестать бороться. Просто сдаться. Ни о чем больше не думать и не волноваться. Не быть до зубного скрежета хорошей девочкой. Она не планировала покидать дом так рано: сначала поступить, возможно, даже на медицинский, как хочет мама, уехать из города, а там уже начать новую жизнь, перевестись или снова сдать экзамены, работать, чтобы ни от кого не зависеть. Но ей слишком больно. Она больше не может этого выносить. Хватит. Когда мама узнает о том, что случилось с Главком, Цирцее не сдобровать, — а мама работает в больнице, она узнает. И она поймет. И догадается о том, что Цирцея скрывала от нее. Нет, это и представить страшно! Цирцея обнимает собак и выходит из дома. На столе записка "Ушла в гости к Кассифоне, буду поздно, извини" — а Кассифона, эта пустоголовая девочка, подруга Сциллы, с готовностью прикроет Цирцею за несколько сделанных еще когда-то домашек. Когда Цирцею хватятся, она будет уже далеко. * * * Взгляд Посейдона, не скрываясь, скользит по ее коленям, и Цирцея едва сдерживается от того, чтобы не потянуть ниже подол короткой розовой юбочки. Этот человек опасен. Нельзя показывать ему страх. За окном машины темно и пустынная трасса. Они посреди нигде, и если что — помочь будет некому. Опасный человек улыбается и протягивает ей стаканчик с кофе. Цирцея едва удерживается от того, чтобы сперва не понюхать напиток, и очень осторожно пробует. С некоторых пор она знает на практике, чего может стоить неосторожный глоток. Сладкий карамельный латте. Вроде бы без привкусов... а впрочем, не все ли уже равно? — Сцилла в больнице с отравлением, — спокойно говорит Посейдон. — Жить будет. Мой сын слегка в истерике. Это он подсказал кого винить... но своим побегом ты выдала себя сама. Цирцея сжимает кулаки поверх так и не тронутого подола юбки: — Вы ничего не докажете! Снова усмешка: — А мне и не надо. Я вполне могу наказать тебя сам. Или рассказать матери. Цирцея бледнеет. Посейдон задумчиво смотрит на нее: — На что ты рассчитывала? Без денег и документов... ты бы закончила, обслуживая местных свиней в придорожных отелях. Я могу устроить тебе судьбу получше, хочешь? Но, подозреваю, мой сын станет слишком частым твоим клиентом, — взгляд снова скользит по коленкам. — И не только он. Цирцея стискивает зубы и привычно молчит. О том, что знает, кто поможет с фальшивыми документами. Что сэкономленных карманных с лихвой хватит на первое время. Цирцея не привередлива и работать умеет. Вместо этого она позволяет возмущению вырваться наружу: — Да я лучше умру! — Ну домой так домой, — Посейдон запускает мотор и машина, мягко взрыкивая, набирает ход. — Геката будет мне должна. Цирцея почти готова передумать.