Часть 5 - "Это спасение"

      Солнце едва пробивалось сквозь серую пелену смога, оседающую над Променадом. Верхний уровень Зауна гудел своей странной жизнью: торговцы надрывались, выкрикивая цены на проржавевшее старьё и мутные эликсиры, платформы лифтов скрипели, поднимаясь к Пилтоверу, а воздух пропитался едким коктейлем из запахов металла, химикатов и каких-то специй. Виктор стоял у одной из платформ, опираясь на трость. Рядом, небрежно прислонившись к перилам, Джинкс жевала кусок зачерствевшего хлеба, который, судя по её довольной ухмылке, она явно украла у зазевавшегося продавца.        — Ну что, хромоножка, дошли, — бросила она, не глядя на него. — И ты даже целёхонький.       Виктор кивнул, сдерживая кашель, что рвался из груди. Лёгкие всё ещё горели после спуска к Синджеду, ноги дрожали от усталости. Маска-респиратор лежала в наплечной сумке. Учёный медленно вдыхал воздух Променада.       — Благодаря тебе, — хрипло выдавил он. Это была правда: без её ловкости, без её безумной уверенности он бы не пережил ни бандитов на среднем уровне, ни удушливые глубины Зауна.       Джинкс наконец повернулась, встретив Виктора широкой улыбкой. — Ого, что это? Благодарность? Неожиданно. — Она оттолкнулась от перил, шагнула ближе, её движения были лёгкими, почти танцующими. — Смотри не помри там, наверху. Здесь-то я твою шкуру прикрывала, а там - извини уж, я тебе не помощник.       Джинкс замолчала, глядя на него с лёгкой ухмылкой, будто ждала, что он скажет что-то ещё. Виктор кашлянул, отводя взгляд, но затем кивнул ей — коротко, но с благодарностью, — Если я вернусь сюда, — сказал он тихо, но твёрдо, — ты первая узнаешь об этом.       — Это что, обещание, хромоножка? — бросила она, отступая назад. — Ловлю на слове. — Она вскинула пистолет, выстрелила в воздух — просто чтобы пошуметь, — и с хохотом нырнула в толпу Променада, оставив за собой эхо смеха, лёгкий запах пороха и химикатов.       Виктор смотрел ей вслед, пока её синие косы не скрылись за углом какого-то ларька. Уголки его губ дрогнули в слабой улыбке — редкой для него в нынешние дни. За спиной загудел лифтовой механизм. Пора возвращаться.       Цепи натянулись с тяжёлым лязгом, и платформа дрогнула, начиная подъём. Виктор вцепился в перила, зажав трость подмышкой. Променад остался внизу — его шум, дым и хаотичная жизнь растворялись в серой дымке, пока лифт поднимался всё выше, оставляя Заун позади. Сквозь щели в металлических стенах пробивался холодный, чистый воздух Пилтовера, но вместо облегчения он резал лёгкие, как нож. За время, проведённое внизу, Виктор успел отвыкнуть от этой стерильной чистоты.       Виктор опустил руку в наплечную сумку, пальцы нащупали холодное стекло пробирки с мерцанием. Он вытащил её, поднёс к глазам, разглядывая мутную субстанцию внутри. Голос Синджеда эхом отозвался в голове: «Наука требует жертв, мальчик». Химик был прав — и это злило больше всего. Виктор сжал пробирку сильнее, чувствуя, как стекло холодит кожу. Жертвы. Он видел их в Зауне — торчков с мутными глазами, что шаркали в тенях сточных ям, их тела гнили, пока разум цеплялся за иллюзию силы. Неужели это его будущее?       Перед глазами мелькнул образ Джинкс — её прыжки по ржавым трубам, лёгкость, с которой она балансировала на краю платформы лифта. Дерзкая и свободная, она не знала той слабости и боли, что тянули Виктора ко дну, — подумал он, и слабая улыбка дрогнула на губах, тут же сменившись гримасой, когда очередной приступ кашля согнул его пополам. Он прижал руку к груди, пытаясь унять дрожь. Она бы фыркнула, увидев его сейчас, бросила бы что-то вроде: "Опять помираешь, хромоножка?" И всё равно протянула бы руку — как тогда, с маской.       Лифт качнулся, цепи загудели громче, и свет Пилтовера ударил в глаза — яркий, резкий, безжалостный. Платформа замедлилась, с лязгом остановившись, открывая вид на улицы верхнего города: широкие мостовые, выложенные белым камнем, шпили башен, сверкающие латунью, и прохожие в строгих пальто. Виктор шагнул вперёд, трость стукнула о камень. Боль вернулась с новой силой — от истощения, что накопилось в теле. Чистый пилтоверский воздух не принёс облегчения. Виктор остановился, тяжело дыша, и опёрся о стену ближайшего здания.       Он снова посмотрел на пробирку, сжимая её в кулаке. Синджед предлагал время, но какой ценой? Джинкс предупреждала его, что это капкан, и её слова не давали покоя. Если даже для неё это было табу, то, что мог Виктор?              Пилтовер вокруг казался холодным, мёртвым — город, который смотрел на него сверху вниз, пока он рассыпался по частям. Здесь не было места слабости, не было места ему — такому, какой он есть. Виктор выпрямился, сжав зубы, и убрал пробирку обратно в сумку.       Улицы Пилтовера гудели своей размеренной жизнью — звон трамваев, шелест бумаг в руках клерков, далёкий гул механизмов. Но для Виктора это был лишь шум, пустой и далёкий. Он шагал к своей лаборатории, каждый шаг отдавался болью в суставах, но в груди росло что-то новое — не надежда, а холодная, твёрдая решимость. Заун дал ему ответ.       Вечер опустился на Пилтовер, и лаборатория Виктора утонула в полумраке. Единственный источник света — тусклая лампа над рабочим столом — отбрасывала длинные тени от инструментов и чертежей, разбросанных в беспорядке. Виктор сидел, сгорбившись над столом. Перед ним лежала пробирка с мерцанием, её фиолетовый свет дрожал, словно живая искра, а рядом — лист бумаги с торопливыми набросками: формулы, схемы распределения энергии, упрощенные чертежи его механической конечности. Виктор взял пробирку, пальцы дрожали от усталости, а взгляд застыл на мутной субстанции внутри. Мысли путались — слова Синджеда о жертвах, предупреждения Джинкс.       Дверь лаборатории с грохотом распахнулась, и в проёме возник Джейс — высокий, широкоплечий, с лицом, искажённым смесью гнева и тревоги. Его шаги гулко отдавались по кафельному полу, пока он не остановился у стола, бросив взгляд на окружающий беспорядок.       — Виктор, где ты был? — голос Джейса нарушил тишину, словно молот по наковальне. — Я обошёл полгорода, пока искал тебя. Скай сказала, что тебя не было несколько дней! — Его глаза сузились, когда он заметил пробирку в руках Виктора. — Это что ещё за гадость?       Виктор медленно поднял взгляд, пальцы сжали пробирку сильнее. Кашель рвался из груди, но он сдержал его, выпрямившись насколько мог. — Я был в Зауне, — хрипло ответил он, голос ломался от усталости. — Искал ответы.       — В Зауне? — Джейс шагнул ближе, его кулаки сжались. — Ты спускался в ту дыру, не сказав мне ни слова? И притащил оттуда это? — Он ткнул пальцем в пробирку, лицо потемнело. — Ты хоть понимаешь, что это за дрянь? Какая-то очередная заунская гадость? Зачем тебе это?       Виктор стиснул зубы, боль в груди вспыхнула ярче. — Я знаю, что это такое, Джейс — отрезал он, голос стал резче, несмотря на хрипы. — И знаю, что оно может мне дать. Столь драгоценное время.       Джейс замер, его взгляд метнулся от пробирки к лицу Виктора, затем обратно. — Время? — переспросил он, и в голосе мелькнула горечь. — Ты предаёшь всё, ради чего мы работали! Хекскристаллы, прогресс, будущее Пилтовера — это было нашей целью. А ты цепляешься за какую-то заунскую гадость, как отчаявшийся глупец?       — Ты не знаешь, каково это! — Виктор ударил кулаком по столу, чертежи смялись под ладонью. Кашель вырвался наружу, грубый и надрывный, но он продолжил, не сдерживаясь. — Пока ты купался в похвалах я медленно подыхал в этой лаборатории! Все награды, все овации — тебе, Джейс! За наш совместный труд! Я не могу больше ждать.       Тишина повисла в воздухе, тяжёлая, как свинец. Джейс смотрел на него, глаза сузились, но в них мелькнула тень боли, быстро утонувшая в гневе. — Ты сам себя уничтожишь, — тихо сказал он задрожавшим голосом. — И я не буду смотреть, как ты это делаешь.       Он развернулся, шаги загремели по полу, и дверь хлопнула за его спиной. Виктор остался один, грудь тяжело вздымалась, пальцы всё ещё сжимали пробирку. Он откинулся на стуле, трость соскользнула и с лязгом упала на пол. Взгляд упал на мерцание — его тусклый свет дрожал, как насмешка.        Слова друга обжигали. Триумф Джейса - погибель Виктора. Каждый день его тело ломалось всё сильнее, каждый вдох был шагом к могиле — это ничем не отличалось от смерти, после которой не останется даже записи о нём. Виктор стиснул зубы, боль в груди смешалась с гневом. Он будет жить. Это спасение.       Он вспомнил Джинкс — её лёгкие прыжки по ржавым трубам Зауна, её смех, резкий и свободный. Она была бы против мерцания, но что ей известно о его боли? На Променаде она с усмешкой приняла обещание Виктора вернуться, её голос был полон дерзости, как будто она точно знала, что он сможет сдержать своё слово. Он вернётся. Это спасение.       А потом был Синджед — его хриплый голос пробивался сквозь воспоминания: "Наука требует жертв". Химик смотрел на него с холодной уверенностью. Он протянул пробирку с мерцанием, не сомневаясь, что Виктор возьмёт её. Его слова были циничны, но правдивы — прогресс невозможен без боли, и Виктор ненавидел себя за то, что соглашался. Он добьется результата. Это спасение.       Он поднялся, и шатаясь подошёл к дальнему столу. Среди старых чертежей и инструментов лежал шприц — стальной, с тонкой иглой, что поблёскивала в свете лампы. Виктор взял его, движения были медленными, но твёрдыми. Пробирка щёлкнула, когда он проткнул её резиновую пробку, набирая мерцание. Фиолетовая жидкость заполнила цилиндр, её свет пульсировал, как живое сердце. Он поднёс шприц к свету, глядя, как субстанция переливается. Это был его выбор. Его спасение.       Виктор закатал рукав, обнажая бледную кожу руки, испещрённую тонкими венами. Игла коснулась кожи — холодная, острая, её прикосновение отдалось дрожью в истощённом теле. Он замер, дыхание сбилось, пальцы на поршне дрогнули. Сердце колотилось неровно, каждый удар отдавался болью в груди. Он стиснул зубы и надавил — игла вошла в вену медленно, с сопротивлением.       Жжение ударило резко, как раскалённый металл, пронзив руку и растёкшись по венам. Виктор сдавил стон, но он вырвался — хриплый, надрывный, — эхом отразившись от стен лаборатории. Кровь вскипела, мышцы свело судорогой, и он вцепился свободной рукой в край стола, чтобы не рухнуть. Жар поднимался к груди, сжигая лёгкие, каждый вдох был как глоток кислоты. Это было хуже, чем он ожидал — хуже, чем ямы Зауна, хуже, чем слова Синджеда.       Но затем что-то изменилось. Жжение не ушло, но сквозь него пробилась дрожащая сила — лёгкие расправились, хоть и с трудом, кашель затих. Сердце забилось иначе — не ровно, а тяжело, мощно, с болезненным ритмом, который он не узнавал. Виктор выдернул шприц, пальцы тряслись, игла звякнула о металл стола, оставив каплю фиолетовой крови. Руки дрожали — не только от слабости, но от чужой, неестественной энергии, что пульсировала в венах, борясь с его плотью. Пот стекал по вискам, но сквозь боль и жар в голове вспыхнула ясность — резкая, почти болезненная, как удар тока.              Взгляд упал на хекскристалл, лежавший среди чертежей. Маленький, голубой, он слабо гудел, его свет дрожал, как всегда — чистый, но нестабильный. Виктор замер, дыхание перехватило. Это был толчок. Он должен стабилизировать кристалл, обуздать его хаос, как обуздает своё тело. Он схватил карандаш и принялся чертить, пальцы двигались быстро, почти неуправляемо, чертя линии: манипулятор, протез, гнездо для кристалла.       — Это моё спасение, — прошептал он, голос был твёрдым, несмотря на лёгкий хрип. Лампа мигнула, тени дрогнули, а он склонился над столом, погружаясь в работу. За окном Пилтовер сиял холодным светом, но здесь, в полумраке, рождалось что-то новое.