Часть 12. Враг

***

Прошла неделя с того самого вечера. Время, которое должно было принести забвение, унесло с собой нечто совсем иное — молодую жизнь. Маркиана нашли мёртвым. Холодным, безмолвным, бесполезным уже даже для земли, которую когда-то топтали его уверенные, грубые шаги. Кто-то сказал, что его убили. Кто-то — что это несчастный случай. А кто-то шептал, что это кара за гордыню. Сегодня деревня собиралась проститься с ним. Сыном кузнеца. Грубым, несносным, заносчивым. Но ведь человеком. С кровью в жилах, с огнём у наковальни, с сильными руками, в которых когда-то рождались клинки и подковы. Он имел талант. Он имел силу. Он имел будущее. Теперь же — лишь пустая оболочка в гробу, да траурный звон в сердцах. Ребекка заплетала волосы молча. Ни слёз, ни слов — лишь длинные, тугие косы, в которые вплеталось горе, как в старинную траурную ленту. На лице — хрупкий покой. Ложная броня. Внутри — разлом. Она не говорила о нём никому. Не высказывала горечи. Не вспоминала слов любви. Но Алтея знала. В её взгляде — неподдельная печаль. Такая, что приходит лишь к тем, кто действительно теряет. Тот вечер был отвратителен. Маркиан попытался навязать близость. Он заслужил пощёчину. Он заслужил отстранение. Но даже после этого — он всё ещё ей нравился. А может, нравился не он сам, а тот, кем он мог бы быть. Или тот, кем она хотела его видеть... Ребекка могла бы простить. Со временем. С ранами. С отстранённой грустью. Но теперь — времени нет. Слов, которых не сказала, — не вернуть. И взглядов, которые больше не встретятся, — не воскресить. Алтея смотрела на подругу в отражении старого зеркала, стоя в углу комнаты. Она будто была призраком, застыла в собственной тишине. С того самого вечера её будто выбросило из потока жизни. Воспоминание? Видение? Мираж чужой жизни, чужого времени, где Кол был другим — холодным и завораживающим, слишком реальным в своей инаковости. И теперь, в свете недавней смерти, всё это казалось не просто игрой разума. Словно кто-то приоткрыл занавес. На миг. А за ним — бездна. Сейчас она ощущала себя, будто в открытом поле. Ни деревьев, ни укрытия, ни чьих-то объятий, чтобы спрятаться от надвигающейся грозы. Молнии, сверкнувшие в её душе, неслись за ней по пятам. Тучи, гонимые ветром, давили на грудь. А дождь… дождь стучал внутри, в сердце — глухо, как шаги судьбы. Неотвратимо. Неизбежно. Но она не имела права опускать руки. Не сегодня. Сегодня она нужна Ребекке. И потому Алтея прятала свои чувства — как в ларец без замка, глубоко, подальше от чужих глаз. Грусть, страх, сомнение — всё это отложено на потом, ради подруги, что вот-вот выйдет за порог, чтобы проводить того, кто ещё недавно был жив. Таков уж человеческий род. Хрупкий. Ломкий. Одно неловкое движение — и песчинка жизни проваливается сквозь пальцы бытия. Сегодня ты смеёшься у костра — завтра твои губы сшиты нитями мертвого молчания. Сегодня ты строишь мечты, целуешь кого-то, злишься, прощаешь, а завтра становишься лишь шёпотом в чужих снах. И те, кто остаётся — несут память. Тяжёлую, как гроб. Хрупкую, как стеклянная роза. И каждое утро они просыпаются с тем же вопросом: А сколько ещё нам отмерено? Ребекка встала. Алтея молча подошла и взяла её за руку. Сердце стучало глухо. А за окном завывал ветер, словно сама природа скорбела вместе с ними. В дверь постучали. Лёгкий, почти нерешительный стук. — Да, — глухо ответила Алтея, даже не оборачиваясь. Дверь открылась с лёгким скрипом, и в проёме показался Кол. Он не произнёс ни слова — взгляд сразу упал на Ребекку, сидящую на краю кровати, с поникшими плечами, с глазами, в которых пульсировала боль. Он шагнул внутрь, подошёл молча, и просто обнял сестру. Крепко, но осторожно, как будто боялся её ранить сильнее. Алтея стояла в стороне. Отчуждённая. Одна в своей тишине, как будто эта комната — не помещение, а поле, опустевшее после бури. Она не могла отвести взгляд от пола. От собственных мыслей. От воспоминания, которое не отпускало. Видение. Эти образы — они были слишком живыми, слишком настоящими. Кол. Но не Кол. Другой облик. Другая походка. Хищная, завораживающая, словно у древнего зверя, играющего с добычей. Одежда, волосы — всё было иным. Но страшнее всего было не это. А ощущение... Животный, до тошноты инстинктивный страх. И глухая, острая ненависть. Как к чему-то опасному, древнему, чуждому. И в голове только один зов: Беги! Но… это же не Кол. Это невозможно. Он может быть дерзким, резким, упрямым. Но злым? Таким, каким она увидела его там? Нет. Эти мысли терзали её каждую ночь. Как яд, капающий по капле. Как рой теней, окружающий со всех сторон. Она не могла понять, что это было. Предупреждение? Воспоминание не своей жизни? Проклятие? А потому Алтея решила — дать себе время. Разобраться. Не кидаться с обвинениями. Не смотреть на него с ужасом. Не осуждать того, кто, возможно, сам не ведает, что в нём дремлет. Но это не остановило воспоминания. Теперь, стоя в этой комнате, она поняла — это уже не первый раз. Когда они с Ребеккой выбирались на ту самую ночную вылазку — тогда ей приснился сон. Ребекка, вся в крови. Вокруг — тела. И она, стоящая посреди хаоса, словно порождение самой смерти. Алтея тогда решила, что это просто кошмар. Но сейчас… Слишком многое начинало складываться в чуждую, тревожную картину. Она всё ещё старалась держать лицо. Сохранять спокойствие. Но чувствовала — он смотрит. Подняв глаза, она увидела Колa. Он обнимал сестру, но его взгляд был прикован не к ней. И в этих взглядах — ничего не понимающих, растерянных, настороженных — начинало рождаться нечто новое. Нечто тревожное. Безвозвратное. Что-то внутри них обоих менялось. Тихо, неумолимо, как прилив. И оба знали — после этого, назад дороги не будет.

***

Алтея вышла следом, сразу после Ребекки и Кола. Он поддерживал блондинку под локоть, осторожно, бережно, словно боялся, что она рассыплется на мелкие кусочки от тяжести скорби. Они шли медленно, под пасмурным, затянутым низкими облаками небом. Мир будто выцвел, став блеклым и тусклым, словно сам отказывался признавать, что смерть всё же случилась. Воздух был сырой, напоённый влагой и глухим напряжением. Кол и Ребекка направились к площади — к месту, где собирались жители деревни, чтобы проводить одного из своих. Они удалялись, шаг за шагом, с каждым метром становясь меньше, пока почти не слились с фигурками других людей в серой толпе. А Алтея застыла. В дверном проёме. Между домом и улицей. Между теплом и холодом. Между жизнью, которую она знала, и чем-то новым, чуждым, что начинало разрастаться в ней с той ночи у костра. Она смотрела вперёд, на уходящих, и вдруг… Чьё-то дыхание коснулось её уха. Слишком близко. Слишком внезапно. — Как считаешь, он заслужил всё это? — произнёс голос. Хриплый, бархатистый, опасный. Сердце Алтеи резко пропустило удар. Она не вздрогнула — слишком хорошо умела держать себя в руках. Но глаза её закрылись, и она вдохнула сырой воздух, обжигающий лёгкие. Медленно, сдержанно, она обернулась через плечо — и встретилась взглядом с Клаусом. Его лицо было, как и всегда, непроницаемо, но в глазах — насмешка. Или усталость. Или вопрос. — Ранней смерти никто не заслуживает, — спокойно ответила она. Клаус склонил голову. — Даже ублюдки? Алтея снова перевела взгляд вперёд — туда, где исчезали за поворотом Кол и Ребекка. — Считаешь его ублюдком? Он тихо хмыкнул, чуть заметно пожал плечами и сделал пару шагов вперёд, не оборачиваясь: — Я — нет. Но именно так его и запомнит деревня. Потому что его последний поступок был… мерзким. Алтея двинулась с места, поравнялась с ним. Они шли медленно, почти неслышно. Лишь лёгкий хруст песка под сапогами сопровождал их путь. — Ребекка страдает, — сказала она. Клаус смотрел прямо перед собой. — Люди считают его хорошим парнем. Но из-за него плакали девушки. И до его смерти, и после. Так… был ли он действительно хорош? Или просто знал, как нравиться? Алтея чуть прищурилась, но голос её остался ровным: — А ты помнишь только плохое? Он ведь был хорошим наследником. Кузнец из него вышел бы умелый. Клаус замедлил шаг, остановился и взглянул на неё, в упор, внимательно, с привычной резкой прямотой: — Вот именно. Кузнец. А не человек. И это имеет значение. Алтея не ответила. Только сжала губы, упрятала очередную волну тревоги глубже — туда, где сейчас прятались страх, воспоминания и сомнения. Клаус двинулся дальше — спокойно, целеустремлённо, как всегда. Она пошла за ним. Молча. Они шли сквозь серый утренний свет, будто сквозь вуаль, разделяющую живых и мёртвых. Молчание нагнетало. Но внутри каждого будто что-то уже давно говорило за них. Пока Клаус и Алтея в молчаливом единстве нагоняли остальных, их шаги всё ближе подводили к реке. Именно там жители деревни собирались совершить древний обряд — проститься с Маркианом. Его тело должны были уложить на деревянный плот, вложить по монете на глаза, чтобы душа могла уплатить за переход в мир иной, и, подожжённый, плот должен был уплыть по течению, унося с собой прах и боль, страх и вину, оставляя после себя лишь дым и воспоминания. Воздух над рекой был густым и тяжелым, наполненным запахом скорби и влажной земли. А где-то далеко, вне этого серого пейзажа, где царили траур и тишина, жизнь текла иным руслом. Там, в лесной чаще, под рыжими языками костра, потрескивал огонь, рядом с которым сидели отец и сын — Майкл и Элайджа. Они только что одержали очередную победу. Очередную, но не лишённую смысла. Туша оленя, добытого по всем правилам охоты, обугливалась над костром. Воины, насытившиеся боем, теперь насыщали тела. Они сидели на шкурах, под ветвями деревьев, среди запаха дыма, пота и жареного мяса. Майкл, надкусив кусок мяса, бросил взгляд на сына и сказал: — Придёт время, и ты будешь учить своего сына тому же. Сражаться. Добывать пищу. Возводить кров над головой. Элайджа не сразу ответил. Его взгляд, устремлённый в пламя, дрогнул. Он вдруг вспомнил её. Татью. Карие глаза, полные мягкой теплоты и внутреннего огня. Улыбку — немного грустную, но искреннюю. Косы, в которые она вплетала украшения, трогательные мелочи, говорящие о её тонком вкусе и душевной теплоте. И сладкие губы, пахнущие вином, которые он когда-то осмелился поцеловать. Он представил их жизнь — простую, почти невозможную в этом жестоком мире: где он — не воин, а муж. Где Татья — не вдова, а жена. Где во дворе бегают дети, и неважно, от него они или от её прошлого — все они его дети, ведь Элайджа любил детей. Где нет места войне. Где можно жить, а не только выживать. Элайджа не заметил, как уголки его губ дрогнули в тёплой, почти детской улыбке. Майкл, уловив её, с лёгкой насмешкой в голосе произнёс: — Думаешь о ней? О Петровой? Она вдова, Элайджа. Элайджа оторвался от воспоминаний и уверенно сказал: — Для меня это не имеет значения. Я люблю её. Майкл сдержанно кивнул, но его следующая фраза заставила сына напрячься: — Не только ты. Клаус тоже смотрит на неё. Мышцы Элайджи слегка напряглись. Он не ответил, но взгляд потемнел. Майкл продолжил: — Знаешь… сначала я подумал, что он делает это назло тебе. Но потом пригляделся. И понял — он смотрит на неё влюблённым взглядом. Таким же, каким когда-то я смотрел на вашу мать. Элайджа открыл рот, чтобы возразить, но Майкл остановил его строгим жестом: — Я не хочу вражды между вами. Но если ты любишь её так, как говоришь, как смотришь на эту девушку, то борись! Как ты можешь отстоять семью — свою будущую или нашу, если не способен отстоять женщину, которую любишь? Он сделал паузу, а затем, чуть скривив губы, сказал: — И да, фраза глупая… но, как говорят девушки: в любви, как на войне, все средства хороши. А значит, неважно, кто твой противник — брат, друг. Враг есть враг. Его нужно одолеть. Закончив, Майкл вернулся к своему куску мяса. А Элайджа остался сидеть в тишине. Огонь потрескивал. Ветер шумел в кронах деревьев. Но в голове Элайджи теперь звучали иные звуки. Он думал, не крутится ли Клаус сейчас вокруг Татьи? Не слишком ли часто он оказывается рядом? Не слишком ли внимательно ловит её взгляды? И если всё так… Элайджа понимал — выбора у него нет. Покой, о котором он мечтает, надо заслужить. И возможно… защитить. Даже от брата.

***

Когда Клаус и Алтея подошли к реке, траурная тишина уже окутала место прощания. Плот с телом Маркиана покоился в воде, над ним медленно поднимался дым, и пепел рассыпался по зеркальной глади. В толпе стояли молчащие жители деревни, в чьих лицах смешались скорбь, пустота и желание забыть. Клаус остановился рядом с Алтеей. Его взгляд был устремлён в даль, на исчезающее в тумане пламя. Он не смотрел на девушку, но вдруг произнёс хриплым голосом: — Да. Алтея нахмурилась и повернула к нему лицо: — Что — да? Он выдохнул через нос и наконец оторвал взгляд от воды: — Ты спросила раньше, помню ли я только плохое. Да. Потому что хорошего почти никогда не бывает. Он говорил спокойно, но в голосе звенела та усталость, которая приходит только к тем, кто слишком многое пережил. — К тому же хорошее мы воспринимаем как должное, — продолжил Клаус. — Не ценим по-настоящему… пока не потеряем. А вот плохое — помнится. Потому что причиняет боль, обиду, злость. Это не то, что ты хочешь помнить, но именно оно делает тебя сильнее. Делает тебя тобой. Слова его зависли в воздухе, как будто впитываясь в сырость тумана над рекой. Алтея молчала, вслушиваясь. Она не могла не признать — в этих словах была правда. Горькая, но живая. Та, от которой не отмахнёшься. Она не успела ответить, как Клаус задал новый вопрос, легко, будто между делом, но каждый его слог был выверен: — Почему ты поссорилась с Колом? Алтея чуть вздрогнула от неожиданности. Она не ожидала этого. Вскинула на него глаза. — С чего ты так решил? — Это заметно, — спокойно ответил он. — Твоё отношение к нему. Оно стало другим. Кол это чувствует. Но… не понимает причины. Сначала я, признаться, подумал, что он как всегда в чём-то напортачил и теперь делает вид, что всё нормально. Но нет. Он...действительно не понимает. И хочет понять. Искренне. Алтея отвернулась, пряча глаза. Что она могла сказать? Как можно объяснить, что видение разъело ей душу, что не отпускает чувство страха, которое она не может увязать с образом Кола, которого знает? Клаус тем временем нашёл взглядом своего брата среди толпы. Кол стоял чуть поодаль, и, будто почувствовав на себе взгляд, встретился с глазами Клауса. И в этот момент, не оборачиваясь к Алтее, Клаус спросил: — Так в чём его ошибка? Алтея повернулась туда же. Она тоже нашла Кола взглядом. Их глаза встретились. И она ответила почти шёпотом, но с такой ясностью, что Клаус услышал: — В том, что спас меня тогда у реки. Она не сказала больше ни слова. Просто развернулась и направилась к Ребекке, оставив братьев наедине с собственными мыслями. Клаус остался стоять, продолжая смотреть на Кола. И Кол — на него. Во взгляде младшего было раздражение. Явное. Он не скрывал, что ему не нравится, насколько близко Клаус подошёл к Алтее — ни физически, ни эмоционально. Клаус это понимал. Осознавал. Но всё это его не волновало. Потому что, несмотря на всё, ни одна девушка вокруг, кроме Татьи, не интересовала его. Ни страх Алтеи, ни чувства Кола, ни слова Ребекки — ничего из этого не имело для него настоящего веса. В его сердце была только одна цель. Только одна женщина. И Клаус знал — ради неё он сделает всё.