Глава 24. Пробуждение жизни

      Цветущие вишни наполняли воздух сладким благоуханием, а лепестки цветов кружились, словно снег. Сегодня выдался первый в этом году по-настоящему тёплый и солнечный день, и Северусу казалось, что с тех пор, как они с Гермионой выясняли отношения на берегу Чёрного озера, прошла целая вечность. Поднимаясь по грунтовой дороге к «Ивовой роще», он подмечал приметы поздней весны: птичий щебет, зябликов, снующих в живой изгороди, и изумрудную листву деревьев на фоне голубого неба.       В любое другое время эти маленькие чудеса природы привели бы его в восхищение, но сейчас ничего, кроме раздражения, они не вызывали. Возможно потому, что это великолепие слишком контрастировало с его внутренним раздраем.       При мыслях о Гермионе, которая ждёт ребёнка — его ребёнка — его захлёстывала нежность, почти пугающая своей силой, и разрывали два противоречивых желания: помогать и защищать, и одновременно — держать при себе и контролировать. Но потом в памяти всплывали слова: «Жизнь вообще несправедлива», которые она выплюнула ему в лицо, и он начинал сомневаться, не будет ли ей, точнее, ей и ребёнку, без него лучше? Он пытался представить, как будет держать младенца на руках, чувствовать его вес, его крошечную головку на сгибе локтя, представлял себе более отдалённое будущее — как учит ребёнка собирать дикие травы — так же, как его самого учила мать, как учит его летать, варить зелья... Или просто позволяет самому выбрать, чем ему хочется заниматься. Но все эти образы, едва возникнув, сразу рассыпались и исчезали.       Вспоминая, как в детстве бродил по Коукворту, наблюдал за чужими семьями и думал: «А могло бы у меня быть так?», Северус понимал — вот он, шанс узнать ответ на этот вопрос... И тут же вспоминал горечь в глазах Гермионы и её слова: «Я не хотела всего этого».       Эти мысли терзали его всю последнюю неделю, и он всё ещё думал об этом, когда открывал калитку. Сердце сжалось при виде того, во что превратился сад, за которым он ухаживал в прошлом году. Теперь тут всё заросло сорняками, а цветы, вместо того, чтобы распуститься, как положено в это время года, засохли и погибли. Словом, сад как нельзя лучше иллюстрировал его настроение. Северус тяжело вздохнул, глядя на царящее кругом запустение, отмахнулся от назойливой пчелы и зашагал к дому по узкой гравийной дорожке.       Поднявшись на крыльцо, он резко постучал, опасаясь, что иначе нервы сдадут окончательно.       Дверь открылась почти сразу, как будто Гермиона высматривала его из окна.       — Ты пришёл, — шепнула она, словно до последнего не верила в то, что он появится.       При виде Гермионы сердце болезненно защемило. Она казалась уставшей и осунувшейся, волосы были собраны на затылке в небрежный пучок, несколько прядок выбились из причёски и упали на лицо, но её, похоже, совершенно не волновало, как она выглядит. Судя по тому, как блестели её глаза, она то ли недавно плакала, то ли с трудом сдерживала слёзы.       Гермиона жестом пригласила его войти, и они оказались вдвоём в узком коридоре так близко друг к другу, что Северус почувствовал запах её шампуня — пачули и ваниль. Она подняла взгляд и нахмурилась, заметив у него под глазами поблёкшие синяки — последствия перелома носа. Затем, склонив голову набок, с лёгкой улыбкой потянулась рукой к его голове. Северус непроизвольно дёрнулся, и она смущённо отстранилась.       — У тебя лепестки цветов — вот здесь. — Она неловко указала на собственные волосы в качестве подсказки.       — Понятно. — Он тряхнул головой, и несколько лепестков упало на пол. Они оба одновременно наклонились, чтобы поднять их, и Гермиона задела головой его грудь. Северус выпрямился, позволяя ей самой подобрать лепестки и выкинуть за порог, и с сожалением отметил, что они разучились понимать друг друга без слов.       Она одарила его ещё одной мимолётной улыбкой.       — Проходи.       Ферма, похоже, возвращалась к состоянию прежнего хаоса, как природа возвращает себе заброшенные владения. За прошедшее время Северус успел отвыкнуть от обилия узоров в интерьере, и, войдя в гостиную, почувствовал, как зарябило в глазах. Косолап, развалившийся на спинке дивана у окна, бросил на него равнодушный взгляд, зевнул и снова опустил голову. Видимо, кот тоже к нему охладел.       Сверху донёсся звук, похожий на вой раненого животного, и Северус вскинул глаза к потолку.       — Это Делл, — пояснила Гермиона. — Такое часто случается в последнее время, но Мон сейчас с ним, так что всё в порядке.       Северус неуверенно присел на край дивана и напрягся, думая о том, кого она пытается в этом убедить — его или себя. Гермиона уселась в кресло напротив. Когда она откинулась на спинку, футболка задралась, обнажив слегка округлившийся живот. Северус на мгновение застыл, а затем отвёл глаза, когда она смущённо одёрнула подол.       — Ты курил? — спросила она, принюхавшись.       Он выкурил одну-единственную сигарету, чтобы успокоиться, перед тем как аппарировать на ферму.       — Полагаю, это уже не совсем твоё дело? — огрызнулся он, сам не понимая, почему говорит с ней так резко.       Гермиона посмотрела на него и печально вздохнула.       — Да… полагаю, что не моё… — Она замялась, прикрыв рот тыльной стороной ладони. — Просто я чувствую этот запах и… Боже, мне было так плохо, Северус.       — Плохо?       — Я и не знала, что так бывает, — объяснила она со страдальческим видом. — Утренняя тошнота, упадок сил... Я не могла работать, иногда вообще с трудом вставала с постели. Сейчас мне гораздо лучше, но от резких запахов меня всё ещё мутит.       Наверху снова раздался вой. Бросив очередной взгляд на потолок, Северус спросил:       — Как ты справляешься?       Она тоже взглянула наверх и тяжело вздохнула.       — Поэтому мне и пришлось рассказать друзьям. Хотя Джинни о моей беременности догадалась раньше меня. Теперь они немного помогают нам: заглядывают проверить, всё ли в порядке, готовят еду, прибираются. Но... я не хочу слишком сильно на кого-то полагаться. Северус не мог отделаться от мысли, что всю эту помощь мог бы оказывать ей сам... в какой-нибудь другой реальности. Во всяком случае — хоть у него и не было особых примеров перед глазами — он предполагал, что именно так поступают нормальные отцы, если матери их детей не справляются сами. Гермиона его бросила, лишив такой возможности, но он понимал, что кроме себя винить ему некого, а сейчас ей и без того слишком тяжело, чтобы ещё и он высказывал претензии.       Он встряхнул головой, осознав, что всё это время пялился в пустоту, погрузившись в размышления.       — Прости, — сказал он наконец, — у меня ещё есть время вернуться домой и переодеться? Если хочешь, я могу…       — Не нужно, — ответила она, покусывая нижнюю губу. — Извини. Это было бестактно.       — Ты всегда ненавидела этот запах, — неуверенно пробормотал он.       Чувствуя неловкость и не решаясь встретиться взглядом с Гермионой, он машинально опустил глаза на журнальный столик и внезапно понял, что там лежит не просто газета, а «Ежедневный пророк», на первой полосе которого красовалась весьма интригующая колдография. Снимок, очевидно, был сделан с большого расстояния и затем увеличен, так что картинка получилась размытой, и тем не менее любой представитель Магической Британии с первого взгляда понял бы, что это именно он и Гермиона весьма бурно жестикулируют на фоне Чёрного озера.       Он развернул газету и прочёл заголовок: «Тайное свидание или ссора любовников?», напечатанный крупным жирным шрифтом. Взгляд скользнул ниже: «Неужели нам удалось застать Гермиону Грейнджер — ум, честь и совесть Золотого трио — в момент страстного объяснения с предполагаемым любовником — бывшим Пожирателем смерти и осуждённым убийцей Северусом Снейпом? Подробности читайте в эксклюзивном материале Риты Скитер на странице тринадцать».       Северус в таком бешенстве листал «Пророк», что едва его не порвал. При виде новых фотографий на тринадцатой странице он зарычал от злости: несколько нечётких снимков, где они сначала стоят у озера, потом друг за другом поднимаются к замку, а затем ещё несколько — сделаных с более близкого расстояния. На них фотограф запечатлел развернувшуюся драму во всей красе: вот он совершает впечатляющий кульбит в воздухе, вот он сидит на земле с разбитым носом, вот Поттер, удерживает вырывающегося Уизли... И, наконец, испуганная Гермиона, прижимающая руку к животу в непроизвольном жесте материнской защиты.       Он читал статью, не веря своим глазам. Скитер ставила под сомнение моральный облик Гермионы, её психическую стабильность и компетентность как целителя. Всё это сопровождалось мелкими придирками к причёске, а также к мантии, которую она надела для Дня памяти. А кроме того в статье высказывалось предположение о беременности, и намекалось на то, что с её родителями случилось нечто ужасное. Впрочем, намёк был довольно расплывчатым и как бы позволял читателям самостоятельно решать, верить в это или нет. Похоже, Гермиона не ошибалась, когда предположила, что Скитер явно что-то знает.       — Твою мать! — выплюнул он в конце концов, швырнул газету на стол и вскочил, чувствуя острую необходимость выплеснуть куда-то злость и не имея никакой возможности сделать это здесь и сейчас. Сжав челюсти и стараясь держать себя в руках, он подошёл к окну и уставился на зелёный луг, залитый ярким солнцем. Злость не отступала, и он мрачно подумал о том, что этот день просто не имеет права быть таким прекрасным и безмятежным. Наконец он шумно выдохнул и обернулся к Гермионе.       Она сидела, чуть подавшись вперёд, положив руки на колени, нервно постукивая ступнями по полу, и смотрела на него напряжённым взглядом.       — У Скитер на меня зуб, — дрогнувшим голосом призналась она, и Северус отметил, что злится она, похоже, на себя. — Прости, что впутала тебя в это. Глупо получилось... Ты ведь с самого начала не хотел никому рассказывать о том, что мы встречаемся. А теперь, когда мы расстались, вся Магическая Британия узнала, что у нас были отношения... И всё из-за того, что я не захотела сохранить всё это в тайне.       Пока она говорила, Северус вдруг понял: ему совершенно не важно, что говорят и пишут про него.       — Она поливает тебя грязью.       — Это неудивительно...       Он вопросительно приподнял бровь. Гермиона страдальчески закатила глаза, откинулась в кресле, скрестила руки на груди и выложила всю их со Скитер непростую историю.       — Что? — сердито спросила она, увидев, что он ухмыляется.       — Просто иногда ты ведёшь себя совсем как слизеринка.       Она насмешливо хмыкнула и улыбнулась, распознав в его словах комплимент. Его губы дрогнули, но он сдержался и сохранил на лице невозмутимое выражение.       — Скитер надоест, как только она поймёт, что писать о нас больше нечего, — попытался он её успокоить.       — Надеюсь, — тихо ответила Гермиона после паузы, но в её голосе не было уверенности.       Он снова повернулся к ней спиной и хмуро уставился на качающиеся на ветру кроны деревьев, думая о том, как долго ещё они смогут избегать настоящего, серьёзного разговора.       — Кстати, — заговорил он, не оборачиваясь, — что с этим... ну... приёмом?       — Ой. Да, нам скоро выходить. Надеюсь, ты не против поездки на поезде? А то от аппарации и перемещения по каминной сети меня тошнит.       Поезд... Северус вспомнил, как они ездили в Уитби, и подумал о том, будут ли теперь самые обычные вещи постоянно напоминать ему о том, как то же самое они делали, когда ещё были вместе. Если это и есть та самая ностальгия, которую Гермиона так расхваливала, то он прекрасно обошёлся бы без неё — слишком уж это мучительно.       Он пожал плечами, сунул руки в карманы и наконец повернулся к ней, ожидая дальнейших объяснений.       — Это обычный плановый приём. У меня возьмут кровь, чтобы убедиться, что с ребёнком всё в порядке, а затем проведут осмотр.       Гермиона рассеянно положила руку на живот, и он невольно снова задержал на нём взгляд. Он всё ещё никак не мог поверить, что там, внутри, растёт его ребёнок.       — Мы... сможем его увидеть? — неуверенно спросил он.       — Да. А ещё они могут наложить заклинание, определяющее пол... если мы хотим его узнать.       — А мы хотим?       Она провела указательным пальцем по животу.       — Не знаю. Наверное, пусть лучше будет сюрприз.       — Ох уж эти сюрпризы, — пробормотал Северус мрачно.       Они направились к деревне кратчайшим путем — через поля. Они много раз ходили по этой дороге, болтая обо всём на свете, но сегодня шли в напряжённом молчании, словно чужие.

~ооо~

      Гермиона напряжённо вглядывалась в проекцию, висевшую перед ней в воздухе. Она ничего не могла разобрать, и это казалось ей первым признаком того, что она будет никудышной матерью. А потом внезапно поняла, что тихое «тук-тук» — звук, на который она не обращала внимания — это не просто шум, а сердцебиение плода. И тут же, как по щелчку пальцев, волнистые чёрно-белые линии, которые до этого представлялись ей бессистемным хаосом, сложились в чёткую картину: головка, тельце и крохотные ручки-ножки. Гермиона опустила взгляд на живот. Только сейчас она по-настоящему осознала, что там, внутри, зреет новая жизнь. До сих пор беременность для неё сводилась лишь к физическим недомоганиям и душевным терзаниям. Сама суть происходящего — то, что внутри неё растёт ребёнок, пусть и незапланированный — оставалась где-то на периферии сознания.       Северус сидел рядом, хмуро разглядывал проекцию и выглядел таким подавленным, что Гермионе захотелось встряхнуть его и спросить: неужели он не понимает, на что смотрит? Но несмотря на то, что она понимала, как рискованно оставлять его на растерзание собственным демонам, она решила дать ему время и не давить.       Не зная, как он это воспримет, она протянула руку и коснулась его ладони кончиками пальцев. Чёрные глаза в панике метнулись к ней — Северус не успел скрыть эмоции за привычной маской. Видеть его настолько открытым и беззащитным было так странно, что Гермиона почти испугалась, и ей снова отчаянно захотелось попытаться убедить его в том, что в этой жизни он достоин не только вечного наказания за свои настоящие и мнимые грехи. А потом она подумала, что сейчас важнее другое — чтобы он поверил в то, что достоин быть отцом собственного ребёнка, и выдавила из себя ободряющую улыбку.       Северус никак не отреагировал.

~oOo~

      Сдавать анализы и терпеть осмотр целителя было уже не так интересно, как проходить сканирование, но в конце концов им сообщили, что со здоровьем матери и ребёнка всё в порядке, и отпустили. Час спустя они в неловком молчании стояли у выхода из больницы Короля Артура       — Вот. — Гермиона разорвала по линии перфорации полученные сонограммы и протянула ему одну. — Можешь повесить на холодильник или ещё куда-нибудь.       — Спасибо, — пробормотал он, едва взглянув на бумажку, и сунул её в задний карман джинсов. Она чуть было не протянула руку, чтобы разгладить складку между его бровей, как частенько делала раньше, но вовремя спохватилась.       Они вместе пошли вниз по улице. Было не очень понятно, кто из них выбирает направление, они просто шли, куда глаза глядят — мимо аббатства, через центр города, вдоль ряда забавных маленьких магазинчиков и сквозь несколько непримечательных жилых кварталов. Возле указателя, установленного Национальным фондом: «К Тору — сюда», Гермиона подняла взгляд к вершине холма и, желая избежать повторения ситуации, случившейся на Мам-Торе, попыталась ненавязчиво увести Северуса в другую сторону. Он проворчал что-то неразборчивое и, решительно обогнав её, легко преодолел ближайший перелаз, сунул руки в карманы и пошёл вверх по ухоженной тропе, круто уходившей вверх по склону. Она некоторое время постояла, а затем медленно и осторожно пошла следом, не сводя с него глаз.       Когда они добрались до вершины, Северус успел запыхаться, но отчаянно пытался это скрыть. Он отошёл в сторону и опустился на траву, а Гермиона дала ему немного времени, делая вид, что внимательно рассматривает башню Святого Михаила. Она не была уверена, что заговорив, сможет удержаться и не устроит ему разнос за такое отношение к собственному здоровью.       Убедившись, что Северус пришёл в себя, она подошла и села рядом.       — Может, поговорим прямо сейчас? — предложила Гермиона, любуясь открывающимся видом: ровные зелёные луга, насколько хватало глаз, под куполом лазурного неба. — Самые лучшие разговоры у нас получались, когда мы сидели и смотрели на красивые пейзажи, — добавила она.       А потом вспомнила, как, глядя на ячменные поля, впервые призналась ему в любви, а он, глядя на мурмурации на фоне болот, признался, что это чувство взаимно — и пожалела о своих словах.       Северус сидел, скрестив ноги, рвал травинки, складывая их горкой у себя на коленях, и в ответ только вздохнул. Пришлось Гермионе самой начинать разговор:       — Почему ты сегодня пришёл?       — Сам не знаю.       Она смахнула слёзы и глянула на облако, которое закрыло солнце, погружая их в тень.       — Мне страшно, Северус, — шёпотом призналась она.       — Да, — ответил он, всё так же не глядя на неё, — мне тоже.       Она кивнула.       — Однажды ты спросил меня, хочу ли я детей, и я не знала, что ответить. А потом, когда у меня была задержка, я подумала, что, возможно, и хочу... Но мы никогда не обсуждали это по-настоящему. А ты — хочешь детей?       — Я никогда не смел на это надеяться, — с горечью ответил он. — Может быть, иногда — и то не всерьёз. В ранней юности мне казалось, что это само собой разумеется: повзрослею, женюсь, появятся дети. Но... не сложилось.       — А сейчас?       — Какая разница, если это уже произошло?       — Всё равно важно, что ты чувствуешь, даже если от тебя уже ничего не зависит, — произнося это, она вдруг поняла, что для него, вероятно, собственные чувства редко имели значение — ему всегда приходилось только приспосабливаться к сложившимся обстоятельствам.       — А ты? — спросил он. — Что ты об этом думаешь?       Она слегка пожала плечами.       — Считается, что при беременности положено испытывать восторг или хотя бы радость... а я в основном чувствую растерянность и вину. Наверное, это означает, что я ужасный человек.       — Это не так, — пробормотал он.       — Но есть кое-что, в чём я уверена и особенно отчётливо поняла сегодня — я люблю этого ребёнка... эту маленькую частичку нас с тобой. И поэтому я справлюсь. С тобой или без тебя.       При этих словах он наконец поднял на неё глаза.       — Я надеялась... — продолжила она, — то, что ты пришёл сегодня, означает, что ты... хочешь стать частью всего этого. Я правильно понимаю?       — Да... То есть, я хочу попробовать... Правда, понятия не имею, как, — с трудом произнёс он, и Гермиона почувствовала некоторое облегчение — робкое и непрочное, словно лёгкое дуновение ветерка могло его развеять.       — Ты сказала, что не хотела всего этого... — продолжил он после паузы. — Я подумал, что, возможно, это значит, что ты... не знаю... жалеешь об этом?       — Жалею? Нет. Но... момент на редкость неподходящий! — Гермиона издала короткий пустой смешок и заметила, что у него тоже дрогнули краешки губ. — Мои исследования придётся приостановить... Собственно, их и так уже приостановили, пока я не ходила на работу — а время для меня, как ты понимаешь, очень дорого. К тому же, я сомневаюсь, что найдётся много женщин, которые сознательно решились бы рожать от человека, с которым только что... расстались.       Он поморщился, но кивнул.       — Это, конечно, всё усложняет... Но в каком-то смысле так, наверное, даже лучше. Когда-то я мечтал, чтобы мои родители развелись. Я бы предпочёл, чтобы они жили порознь, были счастливы и не мучили друг друга.       Он снова посмотрел на неё, и в глубине его взгляда мелькнула какая-то сложная эмоция, которую Гермиона не смогла расшифровать. Глядя ему в глаза, она чуть слышно спросила:       — Как думаешь, мы справимся?       Северус медленно, как-то рвано вздохнул и ответил:       — Да... Думаю, да.       В его глазах всё ещё отражались страх и неуверенность, но Гермиона ему улыбнулась. Она хорошо его знала и понимала, что в его устах это звучит чересчур оптимистично, но сейчас она больше всего на свете хотела получить от него поддержку, и, услышав это «Да», вновь почувствовала то самое притяжение, которое возникло между ними ещё в больничном крыле. Неожиданно она осознала, насколько близко друг к другу они сидят — стоило лишь податься вперёд, и она могла бы его поцеловать.       Она вздохнула и отстранилась, а Северус лёг на траву, закрыл глаза и сложил руки на животе.       — К тому времени, когда ребёнок достигнет совершеннолетия, мне будет почти семьдесят, — задумчиво произнёс он.       — Для волшебника это не возраст, — возразила она, но ещё прежде, чем слова сорвались с губ, у неё в груди шевельнулся ужас: ему будет почти семьдесят — если он вообще доживёт до этого.       Он открыл глаза, кажется поняв, куда идёт беседа, и покачал головой, давая понять, что не готов сейчас обсуждать это. Гермиона не стала давить — ей тоже хотелось сменить тему, хотелось, чтобы он продолжил говорить о ребёнке — от этого на душе становилось теплее.       — Северус, тебе не кажется, что наш ребёнок — наш ребёнок! — должен получиться совершенно необыкновенным?       Он приподнялся на локтях и окинул взглядом поля, щурясь от заходящего солнца. День клонился к вечеру, небо на горизонте окрасилось в нежно-розовые тона.       — Определённо, — ответил он.       Гермиона хихикнула, внезапно ощутив головокружительную лёгкость и даже приятное волнение — если бы решилась назвать вещи своими именами.       — Как ты думаешь, не стоило ли нам узнать пол?       — Ты же сказала, что это девочка.       — Ну, это всего лишь моё предчувствие.       — Не имеет значения, кто это будет.       — Да, наверное не имеет... — Она глянула на часы. — Последний поезд через полчаса... Ты можешь просто аппарировать домой, я доберусь сама...       Охнув, Северус поднялся с земли, и его колени недовольно хрустнули.       — Видишь, какой я уже старый пень, — сказал он, протягивая ей руку и помогая встать. — И — нет, ты не поедешь одна. Я тебя провожу.       Гермиона кивнула, хоть и понимала, что её просто поставили перед фактом, и они начали спускаться с холма.       — Могу приготовить тебе что-нибудь от тошноты... если хочешь, — внезапно предложил он.       — Правда? Я пробовала кое-что из аптеки, но... в общем, я была бы благодарна. Твои зелья намного лучше.       — Да. У меня на кухне, кажется, до сих пор остались те кастрюльки — я не пользовался ими с тех пор... с тех пор, как мы с тобой занимались.       Она печально улыбнулась. Казалось, прошла целая вечность. Неужели те двое, что смеялись и препирались на крошечной кухне, готовя зелья памяти — это те самые люди, что сейчас чопорно идут рядом, соблюдая строгую дистанцию?       — Спасибо, — тихо сказала она, с трудом сглотнув ком в горле.

~oOo~

      Проводив Гермиону до фермы, Северус аппарировал в свою одинокую кухню. Сердце щемило от пережитых эмоций этого долгого дня, и он по привычке потянулся за пачкой «Мальборо». Зажал зубами сигарету, но не стал сразу прикуривать — вместо этого вытащил из заднего кармана сонограмму, поднёс к глазам и уставился на движущееся изображение, пытаясь рассмотреть детали.       Он провёл большим пальцем по изгибу крошечного позвоночника, по хрупкой ручонке, по макушке, пытаясь свыкнуться с этой странной мыслью: он, Северус Снейп, создал новую жизнь. В больнице, глядя на эту проекцию, он собственными глазами убедился в реальности того, что у них скоро должен родиться ребёнок. Ребёнок, о котором нужно будет заботиться, учить и воспитывать.       Господи, помоги этому ребёнку!       Он ещё какое-то время смотрел на снимок, едва заметно улыбаясь, а затем прикрепил его к холодильнику магнитиком «Манчестер Сити».       И выкурил во дворе сигарету, дав себе клятву, что она точно последняя.