Глава 25. Пора готовить лимонад

      Ранним утром, когда ночь только-только сменилась пасмурным рассветом, Северус подходил к фермерскому дому и уже издали почуял неладное — слишком тихо было вокруг, даже пение птиц не нарушало вязкую тишину. В окне второго этажа на мгновение раздвинулись плотные шторы, в образовавшейся щели на миг показалось бледное лицо Венделла, и через секунду окрестности огласил уже знакомый протяжный вой раненого животного.        Северус бросил пакеты на крыльце, пару раз для порядка стукнул в дверь и вошёл.       — Гермиона? — крикнул он в темноту. Ответа не последовало. Он обошёл первый этаж, проклиная отсутствие палочки, проверил все помещения и никого не обнаружил. К счастью, никаких признаков погрома тоже не наблюдалось.       Поднявшись наверх, он первым делом бросил взгляд на закрытую дверь спальни Гермионы, а затем направился к комнате Венделла — интуиция подсказывала, что сначала нужно заглянуть туда. Однако дверь оказалась заперта, а по лёгкому жжению в пальцах он понял, что на неё наложены чары. Тогда он постучался в спальню Гермионы. Ответа не последовало, и он осторожно толкнул дверь. Сердце колотилось так, что шумело в ушах. На трансфигурированной двуспальной кровати виднелись очертания двух фигур, тесно прижавшихся друг к другу. Голова одной из них обернулась на звук, и он узнал Гермиону, которая уже тянула руку к прикроватной тумбочке за палочкой.       — Это я, — быстро шепнул он, чтобы её успокоить.       — Северус? — Она торопливо подошла, бросив взгляд на вторую фигуру, в которой он теперь признал Монику. — Что ты здесь делаешь?       Голос её звучал довольно неприветливо.       — Я писал тебе... — начал было он, но, махнув рукой на попытки объясниться, переключился на главное. — Что здесь происходит?       — Пойдём вниз, — пробормотала она измученно, — мне нужен кофе.       Северус напоследок обернулся на запертую дверь в конце коридора и спустился за Гермионой на первый этаж. Вой стих, но тишина почему-то казалась ещё более зловещей.       Он устроился за кухонным столом и наблюдал, как она заваривает две порции крепкого чёрного кофе, старательно избегая встречаться с ним взглядом. Вид у неё был такой, будто она почти не спала, а волосы даже по её меркам выглядели всклокоченными. Краем сознания он отметил, что на ней надета его старая футболка.       Она отпила кофе, обожгла язык и поморщилась.       — Что ты хотел? И почему пришёл в такую рань?       — Я писал тебе, — повторил Северус. — Хотел застать перед работой — занести зелье от тошноты. А ещё, Наташа передала кое-что из одежды, из которой выросли её дети. Она сказала, что так принято... — добавил он, пожав плечами.       — Это мило с её стороны.       — Я оставил всё на крыльце, перед тем, как....       — ...вломиться в дом? — Она посмотрела на него сквозь пар от чашки и вопросительно приподняла бровь.       — А что тут такого? — рассердился он. — Я волновался!       Гермиона вздохнула.       — Прости. Я почти не спала, — произнесла она уже мягче.       — Гермиона! Может, ты всё-таки объяснишь, что случилось?       Она прикрыла глаза, собираясь с силами.       — Делл больше не видит девочку. Совсем. И... ты же знаешь, что он винит в этом меня. Думает, это я не позволяю ей приходить...       — Он что, ведёт себя агрессивно?! — требовательно спросил Северус. — Потому что если так, то...       Она устало подняла руку, заставляя его замолчать.       — Нет, клянусь. Он ни в чём не виноват, просто ужасно по ней скучает. Последнее время он бродил по дому, плакал и звал её — ну, ты и сам это слышал... А вчера вечером ему взбрело в голову выйти из дома и отправиться на поиски... Он искал её на лугу, звал... Я следила из окна и отвлеклась всего лишь на минуту... — Она запнулась, прикусив губу. — И он пропал.       У Северуса задрожали руки, и он поставил кружку на стол.       — И как вы его разыскали? — спросил он, опасаясь, что знает ответ.       — Мы с Мон пытались найти его сами, но время было позднее, к вечеру начинало холодать, и... в общем, у меня не осталось другого выхода... Я вызвала полицию.       — Гермиона...       — Да знаю я!.. Но они выслали вертолёт. Они нашли его за много миль от дома, несколько часов спустя. Он мог... могло случиться всё что угодно, если бы я не... — Она умолкла, опустив голову.       — Они начнут разбираться! — резко произнёс Северус.       — Не начнут. Я наложила конфундус.       — И это, по-твоему, решение проблемы?! Накладывать конфундус на любого маггла, которому не посчастливится столкнуться с твоими родителями? Именно вмешательство в чужую память — причина всех твоих сегодняшних проблем!       Она свирепо зыркнула на него.       — Спасибо, что напомнил! Но это срабатывало всякий раз, как Венделл попадал в больницу.       — И когда в последний раз он там был? Ты уже давно лечишь его сама, потому что... всё сильно изменилось.       — Ты о том, что ему стало хуже? Я знаю это! А что, по-твоему, мне оставалось делать? Они начали задавать вопросы, собирались привлечь социальную службу...       — Может и стоило им позволить...       — Они бы его забрали, как... твою маму. Но задавать вопросы не перестали бы.       — И ты решила вместо этого держать его взаперти?       — Это всего лишь на пару часов... просто чтобы мы могли поспать. Это не навсегда. Только до тех пор, пока...       — Пока ты не добьёшься успеха в своих исследованиях. Ты твердишь одно и то же последние два года.       Он ожидал бурной реакции, он знал, как важна для неё эта работа, но Гермиона лишь подняла на него измученный взгляд.       — Что бы ты ни сказал, это не заставит меня чувствовать себя хуже, чем сейчас, — прошептала она.       Он вздохнул и прикрыл глаза.       — Я говорю это не для того, чтобы сделать тебе больно, — произнёс он наконец. — Почему ты не сказала мне, что всё настолько плохо?       — Это больше не твоя проблема.       — Учитывая обстоятельства, — он посмотрел на её живот, который она почти всё время прикрывала рукой, — не могу с этим согласиться. Ты знаешь, что я думаю по поводу всей этой... ситуации. Меня и раньше беспокоило то, что ты постоянно здесь, наедине с ними. А теперь — тем более.       — Я не могу позволить себе от кого-то зависеть.       — Нет, можешь. Позволь мне помочь.

~oOo~

      В конце концов он просто не оставил ей выбора. В то утро он приготовил для неё завтрак, а потом с каким-то упрямым спокойствием начал вести себя так, будто был полноправным членом семьи.       Дождавшись, когда Гермиона покончит со своими тостами с джемом и выпьет вторую чашку кофе, он решительно направился наверх, и ей ничего не оставалось, как следовать за ним. Отперев дверь в комнату Венделла, они обнаружили, что тот сидит на полу, забившись в угол, и жалобно всхлипывает. Северус подошёл и опустился перед ним на колени.       — Она ушла... — повторял он сквозь слёзы. — Ушла... пропала.       — Тогда пойдёмте её поищем, — спокойно и мягко ответил Северус.       Вечером, вернувшись с работы, Гермиона обнаружила их обоих сидящими на диване. Они весь день бродили по полям и ужасно устали, но, хотя поиски ни к чему не привели, Венделл впервые за долгое время выглядел спокойным и умиротворённым.       — Спасибо, — шепнула она Северусу чуть позже, когда они прощались в дверях. Он только пожал плечами.       — Утром я вернусь.       И он действительно вернулся. Более того, в течение следующих месяцев Северус приходил почти каждый день и вёл себя идеально. Впрочем, понимая, что скорее всего это ненадолго, она не обольщалась.       Возвращаясь с работы, Гермиона часто заставала его с родителями на террасе. Дни он проводил, гуляя с Венделлом, собирая грибы и ягоды для пирогов Моники или наводя порядок на ферме. Когда она приходила с ночной смены, он готовил для неё чай — или даже полноценный завтрак. Иногда она предлагала ему переночевать на диване в гостиной, но он отказывался — отвечал, что они скоро увидятся, и уходил.       Поначалу ей казалось, что он избегает смотреть ей в глаза — хотя, если всё же удавалось поймать его взгляд, он буквально прожигал её насквозь. Она понятия не имела, о чём он думает в такие моменты, и вспоминала, как дышать, только когда он наконец отводил глаза.       Они вместе расчистили мансарду для детской, а потом, вопреки здравому смыслу, отправились на Диагон-аллею — пройтись по волшебным магазинам, чтобы закупиться разными необходимыми вещами. Северус мог поучаствовать только финансово, потому что в детских кроватках, колясках и стульчиках для кормления совершенно ничего не понимал. Когда Гермиона протянула ему два детских комбинезона и спросила, какой из них симпатичнее, он не знал, что отвечать. Но, несмотря на сюрреализм происходящего, он был искренне рад принять в этом участие.       Потом они зашли перекусить, и Гермиона, которая из-за беременности постоянно чувствовала голод, заказала больше, чем могла съесть. Впрочем, Северус охотно доел всё, что она не осилила.         Они чудесно провели день, почти как в старые добрые времена, но наутро в «Пророке» вышла очередная статья Скитер, и всё впечатление от прогулки оказалось испорченным. А неделю спустя Северус, свернув за угол Спиннерс Энд, слишком поздно заметил, что на сей раз Скитер со своим фотографом ошивается около его дома. От неожиданности он остановился как вкопанный, едва не выронив пакеты с покупками — инстинкт подсказывал бежать, но он понимал, что уже поздно: его заметили. Какое-то мгновение они просто смотрели друг на друга, а затем его ослепила вспышка колдокамеры. Опустив голову, он быстро зашагал к дому, открыл дверь трясущимися руками, не обращая внимания на град вопросов, малоубедительно рявкнул напоследок «Отвали!», заперся на ключ и накинул цепочку.       Прислонившись к перилам, он пытался выровнять дыхание, но длинные пальцы Скитер с ядовито-красными наманикюренными когтями приоткрыли щель для газет, и её голос проник в прихожую.       Северус добрался до гостиной, задёрнул шторы, тяжело опустился в кресло, закрыл глаза и зажал руками уши. Он понятия не имел, сколько просидел так, осознавая, что один из его худших кошмаров со времён освобождения из Азкабана стал реальностью. Когда всё закончилось, он с новой силой ощутил последствия расставания с Гермионой. Если завтра он расскажет ей об этом происшествии, она уже не обнимет его, стараясь успокоить, как сделала бы раньше. Теперь она только посмотрит на него полными сочувствия глазами, начнёт извиняться и говорить, что это она во всём виновата, а он — хоть и будет полностью с ней согласен — так ничего и не ответит.       Впрочем оказалось, что рассказывать нет необходимости: его бледное лицо с крючковатым носом, обрамлённое сальными прядями волос, вновь красовалось на первой полосе «Пророка».       После этого они почти перестали покидать своё тихое убежище на ферме, и жизнь постепенно вошла в привычную колею.       Теперь Северус иногда засыпал на диване в гостиной, а Гермиона укрывала его пледом и уходила наверх, в свою комнату. Венделл все больше замыкался в себе. Моника радовалась будущему ребёнку, пусть у неё и не укладывалось в голове, что это её родной внук. Гермиона читала все возможные книги о беременности и новорождённых, которые только можно отыскать в маггловском и волшебном мирах, находя всё новые и новые поводы для беспокойства.       — Всё будет хорошо, — успокаивал её Северус, но складка между бровей выдавала, что он и сам в это не очень-то верит.       Однажды, когда он красил в кремовый цвет стены мансарды, а Гермиона сидела в старом кресле-качалке с книгой «Чего ожидать, когда ждешь ребёнка» на коленях, она неожиданно призналась, что ей бы хотелось, чтобы во время родов с ней была Джинни. Он замер с кистью в руке, заляпав краской одежду, но, проглотив разочарование, ответил что всё в порядке: он и сам знает — от него не будет никакого толку. Однако потом она добавила, что хочет, чтобы он присутствовал в больнице и взял ребёнка на руки сразу после неё, и он тут же согласился, пообещав, что будет там. И всегда будет рядом.       Северус не оставлял попыток вернуть расположение Косолапа, тайком подкармливая его разрекламированным кошачьим кормом, который Гермиона считала чересчур дорогим, но проклятый котяра не сдавался, бросал на него настороженные, подозрительные взгляды и громко мяукал, если считал, что он слишком близко подошёл к его хозяйке.         Гермиона спустилась на кухню после утреннего душа.       — Моё лицо стала похоже на луну, — пожаловалась она, прикоснувшись пальцами к щекам.       Северус взглянул на неё поверх газеты.       — Да нет... Всё с твоим лицом в порядке.       Гермиона и правда выглядела восхитительно, как будто светясь изнутри.       — У меня всё стало каким-то… круглым, — недовольно пробурчала она, дёргая за пояс джинсов.       — Возможно... — Северус не видел в этом ничего плохого. Внезапно он спохватился и взглянул на часы. — Мне пора — они сейчас будут здесь!       Она тяжело вздохнула.       — Как же я хочу, чтобы вы наконец начали нормально общаться...       — Вот им это и скажи, — буркнул он, поднимаясь со стула.       Из коридора донёсся шум — Моника впускала прибывших раньше времени гостей. А в следующее мгновение на него уставились застывшие в дверях кухни Поттер, с сыном на руках, и Джиневра. Северус примирительно поднял руки.       — Я уже ухожу, — сказал он и добавил, обращаясь к Гермионе. — Увидимся позже.       Она виновато улыбнулась, и желание назло Поттеру поцеловать её — пусть даже просто в щёку — стало почти непреодолимым. Он всё же сдержался и покинул кухню под настороженными взглядами её друзей.       — Я смотрю, он успел снова втереться к тебе в доверие, — донеслись до него слова Поттера, и у него упало сердце. Не дожидаясь ответа Гермионы, он вышел из дома и закрыл за собой дверь.       Между тем Гермионе ужасно надоела эта тема, и она довольно жёстко осадила Гарри:       — Прекрати! Я не позволю так говорить об отце моего ребёнка!       Она сверлила его взглядом, пока он не кивнул, после чего отвернулась и занялась чаем и раскладыванием крем-бурбона по креманкам, чтобы дать себе время успокоиться.       — Вообще-то он ведет себя безупречно, — наконец сказала она.       — Он пытается тебя вернуть, — недовольно пробурчал Гарри.       — И что с того? — спросила Гермиона, расставляя чашки на столе.       Гарри и Джинни уставились на неё с одинаковым выражением лица.       — Ты бы вернулась к нему? — осторожно спросила Джинни.       — Не знаю, — с тяжёлым вздохом ответила Гермиона, макая печенье в чай. От неё не укрылись тревожные взгляды, которыми обмялись друзья. — Всё сложно. Но что я знаю абсолютно точно, — продолжила она, — сейчас я была бы рада, если бы вы наконец помирились. Не так давно, Гарри, ты считал себя в большом долгу перед ним за всё, что он сделал во время войны. Ты же хотел отблагодарить его — вот и отблагодари. Прояви хоть немного уважения.       Гарри втянул воздух сквозь сжатые зубы, словно желая сказать очередную гадость, но затем покорно выдохнул и опустил плечи.       — Хорошо. Я постараюсь.       Гермиона благодарно улыбнулась.       — Это единственное, о чем я прошу.       Джинни обрадовалась, что мир восстановлен, и неуверенно заговорила снова.       — Наверное, сейчас самое время сказать пару слов в защиту Рона... ему правда очень жаль.       — Я уже говорила, что извиняться он должен не передо мной, — ответила Гермиона. — А у вас как дела? — решив сменить тему, она протянула руки к маленькому Джеймсу. Тот с довольным видом приковылял к ней и взобрался на колени.       — Ну... — Джинни с улыбкой переглянулась с Гарри. — У нас есть новости...       — Не может быть! — ахнула Гермиона, догадавшись, о чём идёт речь.       — Да! Ребёнок родится в следующем году.       — Это потрясающе! Поздравляю! — воскликнула Гермиона и обратилась к Джеймсу. — Совсем скоро ты станешь старшим братом? — спросила она, и малыш захихикал. — Точно — станешь!       — Они попадут на однин курс в Хогвартсе, — добавила Джинни, кивнув на живот Гермионы.       — Бедная Макгонагалл! — рассмеялся Гарри.       Разговор переключился на детей и прочие житейские вещи. Гарри рассказывал о работе, Гермиона — о своих исследованиях, Джинни — про внештатную работу в спортивном разделе «Пророка», все дружно жаловались на Скитер — у Поттеров с ней были собственные счёты. Потом они поговорили о Тедди, который с нетерпением ждёт начала учёбы в Хогвартсе, до которого остался всего месяц, и об Андромеде, мечтающей посадить внука на поезд и наконец от него отдохнуть.         На следующий день, придя домой с работы, Гермиона, поднимаясь в мансарду, услышала заливистый смех Моники.       Северус по-турецки сидел на полу в окружении деревянных реек и маленьких полиэтиленовых пакетиков с крепежом, и с крайне сосредоточенным видом изучал инструкцию.       Моника наблюдала за ним из кресла-качалки и веселилась.       — Привет, — поздоровалась Гермиона, ни к кому конкретно не обращаясь.       — Оказывается, он знает весьма изобретательные ругательства, — сказала Моника, вставая и целуя её в щеку. — Пойду проведаю Венделла.       — Хорошо, — ответила Гермиона. Зная, как мужчины не любят, когда их отвлекают от работы, она отошла к окну. Мансарда располагалась так высоко, что отсюда можно было увидеть деревню и шпиль маленькой церкви, возвышавшийся над крышами коттеджей.       Северус застонал от досады, и она обернулась.       — Эту инструкцию писал какой-то идиот, — пожаловался он, и Гермиона хихикнула.       — Кажется, я слышала какую-то поговорку про плохого танцора.       Он бросил на неё мрачный взгляд.       — Может, всё-таки магией? — предложила она, покручивая палочку между пальцами.       — Нет, — буркнул Северус. — Теперь это уже вопрос принципа.       Она вздохнула.       — Похоже, ты здесь надолго. Может, хочешь перекусить? Правда из еды есть только суп.       Северус поднял на неё глаза, и на его губах мелькнула улыбка.       — Да, пожалуй, — ответил он.       Проходя мимо, Гермиона бессознательно провела рукой по его плечам. Он тут же напрягся, а она почувствовала себя виноватой и отдёрнула руку: ей не хотелось, чтобы он решил, будто она намекает, что не прочь вернуться к прежним отношениям — её жест был просто дружеским, безо всякого подтекста.       — Я позову, когда будет готово, — тихо сказала Гермиона. Перед дверью она оглянулась и увидела, что Северус всё ещё смотрит ей вслед, но уже не улыбается.       Позже, приглашая его к столу, Гермиона поинтересовалась:       — Ну что, как успехи?       — Похоже, мне всё-таки придётся одолжить твою палочку, — нехотя признался он.       — Потому что инструкцию писал какой-то идиот?       Он лишь фыркнул в ответ и сел за стол.       Вскоре к ним присоединилась Моника — Венделл теперь, как правило, ел отдельно. За ужином они вели дружескую, вполне нейтральную беседу, но в воздухе витало непонятное напряжение, игнорировать которое становилось всё труднее.

~oOo~

      Позже, когда наступила душная летняя ночь, Гермиона поднялась в мансарду, чтобы рассмотреть законченную детскую. Лампа на комоде отбрасывала тёплые тени на кремовые стены, создавая мягкую, уютную атмосферу. Мебель — вся, кроме кроватки — была причудливая и разномастная, найденная в укромных уголках старой фермы, отчищенная и приведённая в порядок. На стенах висели вставленные в рамки иллюстрации к «Сказкам Барда Бидля», а старый плюшевый утёнок с одним глазом, оставшийся со времён детства Гермионы, сидел в кресле-качалке. Комната была аккуратной, уютной и чистой — словно убежище от хаоса, царившего в доме.       На подоконнике стояла их с Северусом фотография — та, на которой он беззаботно обнимал её за плечи, и они оба щурились на солнце. Он вернул ей этот снимок, запихнув в коробку с вещами, которые она забрала со Спиннерс Энд, и Гермионе показалось правильным поставить его именно здесь. Ребёнок должен знать, что его родители когда-то были счастливы, и он — плод запутанной, трудной, но всё-таки любви.       Гермиона взяла на руки плюшевого утёнка и заглянула в единственный глаз. От этой игрушки веяло чем-то знакомым и безопасным: когда-то она засыпала, крепко прижав его к груди, и верила, что он сможет защитить её от любых опасностей, которые скрываются в темноте.       Теперь он будет принадлежать её ребёнку и оберегать его от бед. Но, опустившись в кресло-качалку и чувствуя, как щиплет глаза, она решила, что сейчас — в последний раз, пока никто не видит — обнимет его сама. Гермиона прижала его к груди и долго плакала обо всём и ни о чём, пока не задремала. Во сне она видела зелёный луг и кудрявую девочку, идущую за руку со своим отцом, а воздух вокруг звенел от их дружного смеха.

~oOo~

      Северус и Гермиона, лёжа на лугу, отдыхали, греясь в лучах неожиданно жаркого осеннего солнца. Друг к другу они не прикасались и почти не разговаривали, но само его присутствие действовало на неё благотворно, а он был этому только рад. В последнее время они часто проводили дни вот так, просто даря друг другу покой.       Время от времени она ворочалась, пытаясь найти более комфортное положение, и тяжко вздыхала: каждый месяц приносил всё новые недомогания. Северус и рад был бы помочь, но понятия не имел, как.       Ему оставалось только украдкой поглядывать на её живот и гадать, каково это — чувствовать, как внутри шевелится ребенок. Его ребенок — снова и снова напоминал он себе.       — Боже, какая жара! — простонала она и села, опершись на руки. — Давай найдём тень.       Её щёки раскраснелись, кудряшки прилипли ко лбу, и было видно, что в этот момент ей действительно тяжело.       Северус помог ей подняться, и они отправились через луг к «пьяному» лесу. Последнее время она ходила медленно и осторожно — беременность сделала её походку тяжеловесной и неуклюжей, и он шёл следом — на случай, если она вдруг оступится. В конце концов они вышли на тропинку вдоль реки, над которой смыкались пышные кроны деревьев, пропуская лишь небольшие пятна солнечного света, и Гермионе сразу стало легче.       Они шли сквозь зыбкое переплетение света и тени, и неподвижный воздух приятно холодил покрытую испариной кожу. Вскоре река расширилась, образуя небольшую заводь у подножия водопада. Тропинка перешла в каменистый берег, и Гермиона опустилась на поросший мхом валун, чтобы дать отдых отёкшим ногам. Северус подобрал с земли камешки и начал кидать в реку — ему нравилось, как они с тихим всплеском вспарывали водную гладь. Гермиона молча наблюдала за ним.       — Однажды ты сказал, что это прекрасное место, чтобы растить ребёнка, — напомнила она, прервав наконец молчание.       — Я и сейчас так думаю.       Он подавил сожаление, всколыхнувшееся при мысли о том, что после рождения ребёнка он вряд ли будет здесь частым гостем. Они ещё не обсуждали планы на будущее, но он уже представлял себе, как будет забирать ребёнка в Коукворт по выходным, а потом ребёнок подрастёт и сам не захочет бывать у него — начнёт придумывать различные отговорки, а Северус будет кивать и делать вид, что верит.       Он бросил оставшиеся камешки на землю, вытер грязные руки о штаны и подсел к Гермионе.       — Уже скоро, — тихо произнёс он.       — Время одновременно как будто и летит, и ползёт еле-еле, — пожаловалась она, морщась от боли и потягиваясь, чтобы размять затёкшую спину. — С одной стороны, мне кажется, что я ни к чему не готова, а с другой — мне стало ужасно неудобно в собственном теле.       — А... давно ты?..       Не дослушав, она поднялась и одним плавным движением стянула через голову футболку, а следом за ней и джинсы, оставшись в разномастном нижнем белье. Он уставился на её изменившуюся фигуру, на новые изгибы и увеличившуюся грудь, а затем поспешно отвёл глаза.       — Брось, — беззаботно улыбнулась Гермиона. — Ты всё это уже видел. — Она сложила одежду на траве и добавила. — Пошли купаться.       — Ни за что, — буркнул он.       — Зануда, — фыркнула она и подошла к кромке воды. Осторожно опустив в воду мысочек ступни, она вскрикнула и отдёрнула ногу, а затем, решившись, быстро двинулась вперёд, разбрызгивая воду, пока не зашла достаточно глубоко, чтобы погрузиться целиком. Она не показывалась из-под воды так долго, что Северус уже начал паниковать. Наконец, Гермиона вынырнула в нескольких метрах от него, и помотала головой из стороны в сторону, рассыпая брызги с волос.       — Это очень освежает! — крикнула она Северусу. — Присоединяйся!       — О Мерлин… — простонал он, раздражённый неспособностью ей отказать, и начал снимать рубашку и джинсы, жалея, что сегодня надел такие потрёпанные старые боксёры. Он задумался, есть ли вообще хоть что-то, чего он не сделал бы ради неё, но внутренний голос тут же напомнил: «Ты не принимаешь зелья...» Он отмахнулся от этой мысли и взглянул на сияющую Гермиону, чья голова виднелась над водой. Вздохнув, он зашёл в воду по щиколотку.       — Да она же ледяная! — возмутился он, поёжившись, и обхватил себя руками.       — А ты не тяни, — хихикнула она, — просто ныряй сразу, и всё.       Он смерил Гермиону скептическим взглядом и нырнул вслед за ней. В первые мгновения ледяная вода словно впилась в кожу миллионом иголок, но затем — как и и было обещано —он почувствовал бодрость и прилив сил. Северус закрыл глаза и позволил телу свободно дрейфовать под самой поверхностью воды, наслаждаясь состоянием невесомости и свободы до тех пор, пока лёгкие не начали гореть от нехватки кислорода. Тогда он вынырнул на поверхность и, щурясь от ослепительного солнечного света, поискал глазами Гермиону. Она стояла под водопадом, и вода стекала по её плечам и спине.       — Ну как? Правда, здорово?       — Терпимо, — проворчал он.       — Ты поразительно красноречив, когда пытаешься выразить восторг, — рассмеялась она и плеснула в него водой.       — Эй! — возмутился Северус, брызгая в ответ.       Она только шире заулыбалась, а затем подплыла поближе.       — Ну что ж, даже если тебе не по вкусу, малышу нравится... Вот... — Она положила его руку на свой упругий живот. — Вот... сейчас.       Сначала он чувствовал только её гладкую кожу, но потом внезапно ощутил, как ребёнок толкнулся в ладонь. От неожиданности он отпрянул, но Гермиона лишь крепче сжала его руку, не позволяя прервать контакт. Ребёнок толкнулся снова, и у него перехватило дыхание: когда он задумывался о том, каково это — чувствовать, как шевелится ребёнок, он и представить не мог, какое это чудо, и если какая-то часть его сознания до сих пор сомневалась в реальности происходящего, в этот миг все сомнения исчезли.       — Да, — выдохнула она, похоже догадавшись, о чём он думает.       Она вздёрнула подбородок, и он встретил её взгляд, впитывая её всю, целиком: бронзовую кожу, сверкающую капельками воды, буйство локонов, временно укрощённых влагой, и её счастливую улыбку. Они стояли слишком близко, растворившись в этом мгновении. Он понял, что её тонкие пальцы всё ещё сжимают его запястье, удерживая на месте. Он наклонился, прижался губами к её губам, и, похоже, застал её врасплох — в первый момент она ответила на поцелуй. Всё это было так знакомо: мягкость её губ, когда они раскрываются, впуская его язык, их сладкий привкус. Он обхватил руками её лицо, а она, обняв его за талию, притянула к себе. Но, когда Северус прижался к её животу, Гермиона почувствовала, что он возбуждён, и мгновенно пришла в себя.       Она отстранилась.       — Мы не можем, — запинаясь, произнесла она, выпуская его руку.       — Могли бы, — прошептал он, пытаясь взять её за руку снова.       Она посмотрела вниз, на его пальцы, сжимающие её ладонь, и покачала головой.       — Нет.       — Но я думал...       — Прости.       Северус недоверчиво усмехнулся.       — Ясно... Отлично. — Он развернулся и побрёл обратно к берегу. Когда он начал неуклюже натягивать на себя одежду — ткань липла к влажной коже — Гермиона подошла и осторожно положила руку на плечо.       — Прекрати! — рявкнул он, отшатнувшись. Его смущение сменилась злостью. — Хватит пудрить мне мозги!       Ему хотелось просто уйти, пока не наговорил лишнего, и оставить её одну на этой поляне, но всё же он подождал, пока она высушит волосы и нижнее бельё заклинанием и оденется, и только после этого зашагал по тропинке, слыша за спиной её торопливые шаги.       — Северус, перестань! Я не понимаю, что тебя так задело! — взмолилась она, но он её проигнорировал. — У нас же только всё наладилось! Я не хочу, чтобы попытка вернуть то, что было раньше, разрушила всё хорошее, что мы построили теперь.       Он остановился и резко развернулся к ней. Гермиона оказалась ближе, чем он ожидал, и едва не врезалась в него. Замерев на месте, она подняла на него глаза.       — Ты весьма ясно обозначила свою позицию. А для меня ничего не изменилось! Я все ещё лю... — Он осёкся, сердито глядя на неё. — Ничего не изменилось!       В её глазах мелькнула боль.       — Когда я сказала, что ухожу, ты не возражал и посмотрел на меня так, будто всегда знал, что наше расставание — всего лишь вопрос времени, — осторожно заметила она.       Он провёл рукой по волосам, затем по лицу. Поднялся ветер, во влажной одежде становилось холодно, и они, продолжая разговор, пошли дальше.       Северус пожал плечами.       — А разве нет? — удивлённо спросил он.       — Только не для меня, — ответила она. — Я думала, что мы выбрали друг друга. Навсегда.       — А мне казалось, что ты хотела уйти.       — Ты прекрасно знаешь причину! И хотела я совсем другого.       — А сейчас?       Гермиона тяжко вздохнула.       — В последние несколько месяцев ты вёл себя просто идеально. Я не ожидала, что ты… возьмёшь на себя ответственность, — ответила она. Северус хотел было возмутиться, но тут же сник под её тяжёлым взглядом. Честно говоря, он и сам от себя ничего подобного не ожидал. — Но, — продолжила она, — ты по-прежнему не принимаешь зелья. Это не изменилось... Я думала, если ты не хотел сделать это ради себя… и ради меня… то, может быть, сможешь пойти на это ради ребёнка.       Гермиона опустила глаза.       — Мне бы хотелось, чтобы наш ребёнок знал своего отца. Не несколько месяцев и не пару лет. Меня до ужаса пугает мысль, что тебя не будет рядом, когда он будет расти. Что вы оба упустите… даже не что-то значительное, а просто... обычные мелочи... Смех за завтраком. Капризы. Домашние задания. Сказки перед сном…       — Я всё равно не буду в этом участвовать, — пробормотал он.       — Почему это? — нахмурилась она.       — Потому что мы расстались, потому что я живу в двухстах милях отюда, потому что у тебя и без меня хватает помощников, и они меня ненавидят. Я был идиотом, когда думал, что из этого вообще что-то получится. Я буду видеться с ребёнком через раз по выходным, на день рождения и в Рождество... — Он покачал головой. — Я не смогу дать ему то, что можешь ты, — закончил он с отчаянием.       Она прикоснулась к его руке, пытаясь успокоить.       — С чего ты взял? Тебе всегда рады на ферме.       Северус тяжело вздохнул.       — Я не уверен, что смогу проводить много времени рядом с тобой... и не быть с тобой, — признался он.       Она кивнула.       — Знаю. Это тяжело.       — А если… если я начну пить зелья сейчас… это хоть что-нибудь изменит между нами?       Задавать этот вопрос было невыносимо, но он должен был знать, имеется ли у него хоть призрачный шанс. Трудно сказать, что именно повлияло: то ли ощущения от того, как ребенок толкался в его ладонь, то ли слова Гермионы о «всех этих мелочах», но до него внезапно дошло, что он может потерять.       — Я в любом случае буду настаивать, чтобы ты принимал эти зелья. Но с моей стороны было бы нечестно обещать, что из-за этого между нами что-то изменится. Мне всё ещё больно из-за того, что ты мне лгал, больно от того, что... что меня оказалось недостаточно. Сделай это хотя бы ради него. — Она провела ладонью по животу. — И ради себя.       «Она не сказала «нет», — настойчиво принялась убеждать самая слизеринская часть его мозга. Он снова вспомнил о том, как ребёнок двигался под его рукой, подумал о возможном будущем... Вспомнил, как Гермиона обняла его, стоило им соприкоснуться губами.       — Ладно, — прошептал он.       — Что?       — Я сказал — ладно.       В ответ Гермиона улыбнулась так, что у него защемило сердце, и явно сделала движение, как будто собиралась его обнять, но в последний момент удержалась. Вместо этого она робко коснулась кончиками пальцев его предплечья и спросила:       — Ты серьёзно?       Он молча кивнул.       Она покачала головой и тихо рассмеялась.       — С тобой с ума можно сойти!.. Ну, что ж, пойдём. Пора готовить лимонад.