Глава шестая. Между ненавистью и привязанностью.

Когда они вышли из магазина, воздух уже ощутимо напитался вечерней прохладой, а неоновые огни города начали ярче прорезать сумерки. В руках Игуро оказался небольшой, но аккуратный бумажный пакет с логотипом магазина — строгий, почти минималистичный. Внутри лежала кофта с длинными рукавами, ее узор — полосы, словно у зебры — перекликался с привычной стилистикой Обаная: резкий контраст, чистые линии, и отсутствие кричащих цветов. Он увидел ее среди множества других вещей, но ни слова не сказал — просто подошел, взял, и пошел к кассе, не поднимая глаз. Она будто сама его выбрала. Когда они вернулись к Соратобу, и двери плавно открылись вверх, как крылья неведомой машины, Тоя, усаживаясь на переднее сиденье, оглянулся на Игуро и с легкой полуулыбкой произнес: — Наденешь ее? Ну, хоть раз одень что-то свежее, ты же не хочешь пугать людей? Игуро одарил его раздраженным взглядом, в котором читалась усталость и тонкая граница терпения. Он шумно выдохнул, словно изо всех сил старался не высказывать все, что думает по этому поводу. — У тебя талант лезть в чужую зону комфорта, — буркнул он, но все же расправил пакет и, небрежным движением, вытащил кофту. Материя была приятной на ощупь, струилась в руках как вода. Он надел ее прямо поверх старой одежды, хаори надел поверх новой кофты и, слегка дернув плечами, чтобы устроиться поудобнее. Темно-белые полосы легли на его фигуру как влитые. Без лишних слов он занял место в машине, опершись о подлокотник и отвернувшись к окну. —— По прибытии на место назначения — небольшой ресторан, утопающий в огнях — Соратобу плавно завис в воздухе, затем мягко опустился, как перо на ладонь. Турбины заглохли, и дверь вновь раскрылась, впуская их в ночь. Они по очереди выбрались наружу, выпрямляя спины и стараясь выглядеть хоть сколько-нибудь привычно для окружающих. Даже Обанай, несмотря на непривычность всей ситуации, шел с удивительным достоинством, будто под его шаги стелился невидимый ковер. Тоя, весело скользя взглядом по их обновленному виду, жестом пригласил их двигаться к входу. — Джентльмены, давайте попробуем не выглядеть, как ребята, сбежавшие из музея, — усмехнулся он. Они вошли в ресторан. Внутри их встретил интерьер, словно из далекого будущего: стены были украшены динамичными обоями, которые едва заметно двигались, создавая эффект глубины; потолок же напоминал ночное небо — светодиодные лампы в виде звёзд и планет медленно вращались, словно вся галактика плавала над их головами. Центральная люстра была оформлена в форме спирали Млечного Пути. По залу неспешно перемещались роботы-официанты — стройные, гуманоидной формы, с мягким голубым свечением в глазах и плавной пластикой движений. Некоторые несли подносы с блюдами, от которых тянулись аппетитные ароматы. — Добро пожаловать в ресторан “Кукан”! — с воодушевлением произнес Кемол, раскинув руки, словно приглашая их в другой мир. — Если повезет, один из свободных столиков будет ждать нас. И тогда я смогу угостить вас лучшими блюдами современной кухни. Танджиро даже не сразу ответил. Он застыл у входа, словно врос в пол. Его взгляд метался по потолку, по витражам, по подсвеченным нишам с необычными декоративными растениями, и в каждом отражении он словно ловил частички другого мира. — Ух ты… — прошептал Танджиро почти одними губами. Его голос прозвучал, как легкий ветерок в тишине, будто вырвался сам по себе, не дожидаясь разрешения. Губы приоткрылись, глаза широко распахнулись, отражая в себе всю эту галактическую феерию света, что мерцала над головой. Он не моргал — просто стоял, зачарованный, как ребенок, впервые увидевший снег или зажжённую ёлку в темноте. Обанай, хоть и сдержаннее, но тоже не остался равнодушным. Закинув руки в карманы, он чуть приподнял подбородок и, со скептическим видом, уставился вверх, где на потолке тихо струилась светодиодная река, в которой отражались звезды и движущиеся спутники. От мерцания света в его глазах затаилась тень чего-то давно забытого — почти забытое чувство удивления. Его взгляд скользнул в сторону Танджиро, как бы проверяя — один ли он в этом странном восхищении. Но прежде чем он успел обдумать, как на это реагировать, к ним неожиданно подошел официант. Металлические движения с помощью колёсиков — мягкие, но все же ощутимые — вывели из равновесия обоих. Ни Танджиро, ни Игуро не ожидали, что кто-то так быстро приблизится. Танджиро даже слегка вздрогнул, а Обанай напрягся, будто по инерции готовясь к атаке. Только Тоя оставался абсолютно спокоен, словно ожидал этого момента. Официант-робот был высоким и статным, с гладким корпусом и полированными суставами. Его "лицо" представляло собой овальный экран, на котором мерцал синий прямоугольник, имитирующий глаза. — Добро-пожаловать! — произнес он металлическим, глухим голосом, в котором не было ни тени эмоций, и именно из-за этого фраза прозвучала особенно неестественно. Кемол, который за это время успел переодеться в строгий черный костюм с тонким галстуком, шагнул вперед. Он знал, что в этот ресторан принято приходить во внешне опрятном виде — сюда захаживают уважаемые люди, и он старался соответствовать. Этот строгий образ был для него как вторая кожа. Он кашлянул, ударив себя легонько кулаком в грудь, и сказал чуть грубее, чем обычно — будто хотел звучать увереннее: — Пустые столики есть? Робот плавно поднял правую руку, и из его запястья выдвинулся тонкий механизм, который развернул сенсорную панель в воздухе. На ней загорелась карта зала: темные столики были заняты или забронированы, белые — свободны. Тоя, слегка наклонившись, ткнул пальцем в столик с номером 15, затем выпрямился, удовлетворенно кивнув. — Прошу-пройти-к-15-му-столику, — безжизненно произнес робот, отступая в сторону и возвращаясь к своей базовой позиции у входа. Кемол бросил на ребят короткий взгляд через плечо и, едва заметно кивнув, жестом пригласил следовать за ним. Они пошли за ним, стараясь не отставать — особенно Танджиро, который все еще не мог оторвать глаз от интерьера. Столик оказался возле стены, где анимированные обои изображали медленно двигающееся звездное небо с пролетающими кометами. Мягкие сидения поглощали тело, словно обнимали. Едва они сели, как в центр стола вспыхнул экран с электронным меню. Экран не появился резко — скорее, он медленно "прорастал" из поверхности стола, пока не занял все пространство между ними. И снова — еле заметное вздрагивание с их стороны. Как только экран на столе загорелся мягким светом и плавно ожил, будто распускаясь, как цветок, Танджиро чуть отодвинулся назад, глаза округлились от неожиданности. Обанай, хоть и не подал виду, напрягся — это было видно по тому, как он чуть сильнее сжал подлокотники кресла. Для них, привыкших к простоте и прямолинейности, этот стол казался существом, способным мыслить. Слишком живым. Слишком "умным". — Ведите себя прилично, мы в престижном заведении, — мягко, почти шепотом, произнес Кемол, поправляя галстук. Он говорил как человек, который уже давно чувствует себя здесь "своим". — Кто бы говорил, — фыркнул Обанай в ответ, откинувшись в кресле. Его голос тоже звучал негромко, но с характерным ядом. — Мы тут впервые, если ты вдруг об этом забыл. Тоя слегка нахмурился, но спорить не стал. Вместо этого он сосредоточился на меню, в котором мелькали аппетитные изображения блюд, сопровождаемые короткими анимациями и описаниями. Пальцы ловко скользили по экрану, выбирая то, что казалось вкусным — и немного эффектным, чтобы произвести впечатление. Завершив выбор, он поднял взгляд на своих спутников и с легкой, почти братской улыбкой поинтересовался: — Что будете? Игуро медленно повернул голову в его сторону, бровь чуть приподнялась. Он скрестил руки на груди, словно выставляя невидимый барьер, и посмотрел на Кемола так, будто тот только что спросил у него, умеет ли он дышать. Взгляд был полный скепсиса, даже презрения. Затем он закинул ногу на ногу, продолжая сидеть в позе, воплощающей безразличие. — Мне все равно, — бросил он, отрывисто. — Выбирай за меня свою “современную”, — он нарочито показал пальцами в воздухе кавычки, при этом голос стал резче, — профессиональную кухню. Снова скрестив руки, он демонстративно отвернулся, как будто разговор был окончен. Кемол застыл. В груди у него будто что-то кольнуло — неожиданное и неприятное чувство. Он не привык к такому. Обычно он с легкостью ладил с людьми, всегда знал, как правильно подобрать слова, но Игуро был как скала, об которую все разбивалось. И в этот раз раздражение всплыло. Небольшое, но острое. Он опустил глаза на экран, не желая, чтобы кто-то заметил эту вспышку. Танджиро все это время молчал. Он опустил взгляд на стол, будто пытался найти в его узорах ответ, как поступить, что сказать, как унять все это напряжение. Тень грусти легла на его лицо. Он знал, как трудно Игуро, но в то же время — видел, как старается Тоя. — Игуро-сан, проявите хоть немного уважения к Тоя-сану… — голос Танджиро был едва слышен, но в нем звучала тихая, сдержанная решимость. Он медленно поднял глаза, в которых застыла тень усталости и искреннего беспокойства. — Он ведь действительно старается… изо всех сил… чтобы заслужить ваше доверие. Обанай резко обернулся, его взгляд метнулся к мальчику, как остро заточенный клинок. Он нахмурился, на лице читалось раздражение, смешанное с неожиданным замешательством. При щёлкнув языком, он качнул головой, словно сгоняя с себя невидимую тяжесть. — Пусть старается лучше, — отрезал он, закатив глаза. — Пока его попытки, увы, малозаметны. Тишина повисла на долю секунды — густая, как пелена тумана. Тоя нахмурился, поднял ладонь, будто хотел остановить чье-то движение, а в глазах промелькнуло искреннее недоумение. — Не стараюсь? — переспросил он, голос дрогнул, но не от страха — от удивления и обиды. — В каком это смысле?.. Я буквально делаю все, что в моих силах, чтобы хоть как-то… хоть немного вы доверились мне… — добавил он тише, прищурив глаза. Последняя фраза прозвучала почти сдавленно, словно сама застряла где-то в груди. Игуро не сразу ответил. Он перевел взгляд на Танджиро, и его лицо на мгновение смягчилось — в глазах промелькнула та самая тревога, которую он так тщательно прятал под маской раздражения. Плечи чуть опустились, и он глубоко, почти сдавленно, вздохнул. Затем медленно отвел взгляд, посмотрел в сторону людей за соседними столиками, будто ища у них спасения от этого разговора. — Я свыкся не есть три дня. И… — он на секунду замолчал, будто собираясь с мыслями, — …раз уж ты тут «свой», то наверняка знаешь, какие блюда действительно вкусные. Он снова посмотрел на Кемола, теперь уже не с вызовом, а скорее с усталой попыткой объясниться, и почти шепотом добавил: — Я должен нести ответственность за Танджиро. Тоя, подняв брови, смотрел на него пару секунд, будто переваривая услышанное. Потом неожиданно легко улыбнулся, плечи его расслабились, и он, подняв руки ладонями вперед, будто показывая «мир», проговорил с примирением: — Все-все, понял. — Он чуть опустил ладони, словно уговаривая не только собеседника, но и себя, — Я тоже, видимо, немного вспылил. Прости. Он выпрямился, оглядел меню и с прежним энтузиазмом продолжил: — Ладно! Тогда я выберу вам обоим по блюду, которое, как мне кажется, самое вкусное в этом ресторане. Так что приготовьтесь удивляться. — добавил он с озорным блеском в глазах, снова возвращаясь к своему привычному, немного шутливому тону. —— Робот-официант подъехал к их столику с почти театральной грацией. Его движения были плавными и выверенными, а механические руки с идеальной точностью и мягкостью расставляли тарелки перед каждым из присутствующих. Металлические пальцы аккуратно коснулись края стола, и каждая тарелка была установлена именно там, где нужно. Искусственный интеллект, видимо, знал всё о правильной сервировке и этикете. — Приятного аппетита, — произнес он голосом, лишенным эмоций, но удивительно вежливым, и затем, мягко загудев колесиками вместо ног, медленно отъехал прочь, растворяясь в интерьере ресторана. Они почти одновременно потянулись к стеклянным крышкам, накрывавшим еду, чтобы она не остыла. С легким шелестом те поднялись, открывая ароматный пар, и в воздухе тут же повис аппетитный запах соевого бульона, обжаренных морепродуктов и свежих специй. Перед Тоей стояла большая глубокая миска с сею-раменом. Танджиро с любопытством смотрел на свою тарелку: перед ним стояла порция собы с креветками. Игуро получил какэ-удон. Дополнительно посередине стояли две общие тарелки. Первая — окономияки. Вторая — такояки, золотистые шарики с начинкой из осьминога. — Твою ж… — только и выдохнул Игуро, фыркнув и усевшись поудобнее, не спеша касаться еды. Он скрестил руки на груди и бросил на стол быстрый взгляд, в котором читалась неуверенность, замаскированная под безразличие. Танджиро, наоборот, разглядывал каждое блюдо с почти детским интересом, будто перед ним была целая выставка вкусов, а не просто ужин. Он не спешил — рассматривал, вдыхал аромат, будто хотел запомнить этот момент. Кемол опустил плечи и немного подался вперед, будто извиняясь заранее: — Я надеюсь, объяснять, что за блюда на столе, мне не придется? — с легкой неловкой усмешкой спросил он. — Не придется. — буркнул Игуро, отводя взгляд. — Я думал, за тысячи лет хоть что-то изменилось в этих ваших “шедеврах кухни”. Нихрена. — он покачал головой и нахмурился. Тоя лишь усмехнулся и принялся за свою порцию, ловко орудуя палочками. Он быстро подцепил немного лапши и шумно втянул ее, с удовольствием ощущая вкус рамена. Похоже, он наслаждался каждой порцией, будто это был не просто ужин, а заслуженная награда за долгий день. — Кстати… — вдруг пробормотал он с набитым ртом, едва не проглотив часть фразы, — вы отправляетесь в новое путешествие уже завтра. Машина времени наверняка уже подготовлена к следующему запуску. Он говорил с такой легкостью, словно речь шла о чем-то повседневном — как будто перескакивать между эпохами было делом привычным. Игуро дернул бровью и перевел на него взгляд, не торопясь даже прикасаться к еде. Он все еще сидел в той же напряженной позе, будто сам воздух здесь был чуждым. Прищурившись, он взглянул на Тою с оттенком недоверия и непонимания. Между ними повисла короткая пауза. Тоя, заметив это, приостановил движение рук, поднял брови и чуть склонил голову в сторону: — Ты вообще собираешься есть? — спросил он, глядя на Обаная поверх своей миски, еще раз втягивая лапшу и проглатывая с приглушённым чавканьем. Игуро на секунду задумался, потом скосил взгляд на стоящую перед ним тарелку, из которой все еще поднимался пар. Он неохотно хмыкнул, словно внутренне решая, уступить ли еде или упрямству. — Да, пожалуй, стоит. — коротко ответил он, и, наконец, подался вперед, устраиваясь ближе к столу. Движение было небрежным, но в нем чувствовалось нечто… примирительное, что ли. Прежде чем дотронуться до палочек, он бросил взгляд на Танджиро. Мальчик почти не двигался и, будь не слышен легкий звук, с которым он тянул лапшу, можно было бы подумать, что его вовсе нет. Он сидел с опущенной головой, не поднимая глаз, с тихим сосредоточением доедая свою собу — отстраненный, почти прозрачный. Его плечи чуть дрожали, будто от усталости или от невидимого груза. Игуро заметно смягчил взгляд. Он хотел что-то сказать, может быть даже спросить, но не успел — его опередил Кемол. — Танджиро, — обеспокоенно произнес он, отложив палочки и наклонившись вперед, — ты чего такой притихший? Все в порядке? Что-то случилось? Мальчик медленно поднял глаза. В его взгляде не было ни раздражения, ни злости — только глубокая, уставшая тень. Он не торопясь вздохнул, и, вновь опуская взгляд на тарелку, пробормотал: — Ничего… Я же сказал, что просто устал. Он снова закрутил лапшу об палочки, механически продолжая есть, словно по инерции. Игуро нахмурился, не отводя пристального взгляда от Танджиро. Его глаза сузились, в них плескалось нечто сложное — смесь раздражения, беспокойства и, может быть, чего-то глубже. Он будто пытался прочитать мальчика, заглянуть внутрь, пробиться сквозь эту глухую тишину, что Танджиро упрямо носил вокруг себя. Кемол в этот момент украдкой посмотрел на юношу, его лицо озарилось мягкой тревогой. — Эй, ну… ты сможешь хорошенько выспаться сегодня, ладно? — сказал он с попыткой приободрить, — И утром, прямо перед запуском, я сам тебя разбужу, честно. Хорошо? Его голос был тихий, искренний. В нем не было наигранности — только теплая забота и настоящая тревога за состояние Танджиро. И тут — резкий, будто нож: — Танджиро, выйдем на пару слов? — внезапно бросил Игуро. Тон его был низкий, чуть сдержанный, но в нем таилась скрытая злость, будто он едва держал себя в руках. В его голосе не было просьбы — только требование. Кемол удивленно поднял брови: — Хм? — Мы будем говорить о личном, — коротко бросил столп, уже поднимаясь, не дожидаясь чьего-либо одобрения. — А… да, конечно! — с немного наигранной бодростью ответил Кемол, тут же вернувшись к своей еде, делая вид, что не вмешивается. Игуро, не теряя ни секунды, решительно обошел стол и подошёл к Танджиро. Он взял его за хаори — не слишком грубо, но с очевидным намерением показать, что выбора у того нет. Было в этом что-то отчаянное, напряженное. Однако сопротивления не последовало. Танджиро, не выказывая ни удивления, ни недовольства, молча поднялся. Его движения были медленные, словно в замедленной съёмки, но он подчинился без слова. Он будто ожидал этого. Будто хотел. Игуро не ослаблял хватки, даже когда тот пошел за ним. Его пальцы крепко сжимали ткань хаори, шаги были четкими, отрывистыми, и каждый шаг будто отдавался эхом раздражения в его груди. Он не поворачивался — он просто вел. А Танджиро… он не чувствовал страха. Он даже не чувствовал раздражения. Для него это была возможность — возможность, которую он не собирался упускать. Он хотел этой встречи, этой паузы, этого разговора, каким бы он ни был. Хотел — потому что где-то глубоко внутри знал: этот разговор может многое решить. Выйдя на прохладную улицу, они молча пересекли небольшой переулок и свернули за угол здания, скрываясь от посторонних глаз. Здесь, среди мусорных баков и старой металлической лестницы, ведущей на крышу, царила тишина и глухая отстранённость. Словно само место будто специально создано для тяжелых, откровенных разговоров. Погода, словно почувствовав напряжение, внезапно изменилась. С небес начал сыпаться едва заметный, но настойчивый дождь. Легкий холодный ветер пронизывал одежду, цепляясь за края хаори, развевая их в стороны. Воздух наполнился характерным ароматом мокрого асфальта — тяжелым, насыщенным, впивающимся в легкие, будто напоминанием, что это все по-настоящему. Танджиро невольно втянул носом этот запах, ощущая, как он бьет в ноздри и оседает где-то глубоко в груди. Игуро, отпустив ткань его хаори, чуть отстранился, но не сделал и шага назад. Они оба замерли в тишине, натянутой, как струна. Ветер, резкий и нервный, сорвал несколько капель дождя с края крыши — те ударились об асфальт, и это звучало куда громче, чем должно было. Их дыхание поднималось в воздухе тонкой пеленой пара, словно всё вокруг стало хрупким и уязвимым. Обанай глубоко вдохнул, будто стараясь заглушить свой внутренний хаос. Он медленно опустил взгляд, спрятал руки в карманы своего хаори и спустя пару секунд поднял на Танджиро холодный, мрачный взгляд. Он сделал шаг вперёд, вставая прямо перед мальчиком. Где-то позади, за их спинами, на огромной скорости промчалась скорая — мигалки сверкнули на мокром асфальте, отражаясь в лужах, но ни один из них не обратил внимания. Сейчас существовало только это место. Только они. — Ну? Язык проглотил? — резко нарушил тишину Обанай, его голос прозвучал чуть громче, чем обычно. Он говорил без крика, но с каким-то скрытым нажимом. Его взгляд был острым, прищуренным, словно он пытался добраться до сути, вонзаясь глазами прямо в душу. Он чуть приподнял голову, не отводя взгляда, потом снова вернул её в обычное положение. — Очевидно же, что дело не в усталости, — продолжил он, голос стал тише, но звучал напряженно, как струна перед разрывом. — Ты так легко не выдаешь себя. Не ты. Танджиро слегка поежился. Его лицо скукожилось в привычной, почти комичной "чиби"-гримасе — защитная реакция, выработанная годами. Но сейчас она не спасала. Сейчас это только подчеркивало, как уязвим он чувствует себя. — Это было… так очевидно? — пробормотал он, неуверенно, будто сам упрекал себя за наивную надежду, что сможет скрыть свои чувства. — Да, — коротко и жестко отрезал Игуро. Танджиро сглотнул, едва заметно дрогнув, и медленно поднял взгляд на Игуро. Их глаза встретились — в одном плескалась затаенная досада, настойчивость и требование объяснений, в другом же читалась тревожная спокойность, почти обреченность, как будто у него просто не было иного выбора. — Это ведь связано со мной, так ведь? — сначала тихо, но с нажимом спросил Обанай. Его голос отозвался в мокром воздухе, а затем, набрав в грудь воздуха, он повторил уже громче: — Это ведь из-за меня? Танджиро не отводил взгляда. Он знал, что сбежать от этого разговора не получится — и не собирался. Было бы подло уйти сейчас. — Да, — коротко бросил он, сдерживая эмоции, но взгляд его оставался прямым и уверенным. Он ждал реакции. Хотел ее. Хотел понять, насколько она будет болезненной. Игуро, услышав ответ, медленно опустил плечи, словно что-то тяжелое навалилось на него. Недовольно фыркнув, он отвернулся в сторону, словно не желая, чтобы мальчик видел его выражение. Затем он поднял руку и сжал пальцами переносицу, в том месте, где начинались круги усталости под глазами. Этот жест выдал раздражение куда сильнее, чем любые слова. Танджиро уловил легкий металлический запах — смесь волнения, злости и чего-то еще… возможно, усталости или даже страха. Он опустил взгляд. Сердце билось тяжело, будто внутри него что-то разламывалось. — Тск… — выдохнул Игуро, больше себе, чем кому-то, опуская голову ниже. Голос его дрожал от накопленных эмоций. — Тебе вообще нечем заняться? Почему ты лезешь в чужие проблемы? Он выпрямился и опустил руки, сжав кулаки так сильно, что пальцы побелели. Голос становился все громче, и в нем явно ощущалась злость — та, что копилась долго, как лава под землей. — В первую очередь, — продолжил он с нажимом, — ты ворошишь это все перед Кемолом. Понимаешь, насколько это все лишнее? Мне не нужно, чтобы какой-то пятнадцатилетний мальчишка влезал в мою жизнь, в мое прошлое, в мои раны, которые его вообще не касаются. Он резко раскинул руки, словно отталкивая от себя весь этот груз — Танджиро, воспоминания, тени прошлого, что постоянно нависали над ним. — Разберись сначала со своими проблемами. — сказал он уже тише. Игуро тяжело дышал, будто каждый вдох отдавался болью в груди. Он не хотел кричать. Не хотел срывать злобу на Танджиро. Ведь, несмотря на все, за последнее время он успел привязаться к нему — слишком сильно, чтобы просто отмахнуться. Особенно после того, как между ними состоялся тот искренний разговор, что будто бы дал Обанаю шанс на передышку. Но сейчас... Сейчас он будто снова загнан в угол, и единственным выходом стало раздражение. Он уже готовился сказать что-то еще — возможно, резко, возможно, обидно, — но в этот момент заметил, как дрожат плечи мальчика. Его брови приподнялись от неожиданности. Кулаки, сжатые до боли, медленно разжались, пальцы подрагивали. Танджиро поднял голову. Его глаза были полны слез, что катились по щекам, оставляя влажные следы на бинтах. Он пытался удержать их, сдержать, но это было выше его сил. Он всхлипывал, но голос его не дрожал — он звучал громко и твердо, будто в каждом слове он вкладывал все, что держал в себе. — Простите Игуро-сан... — проговорил он, и в голосе его было отчаяние, — Меня терзает совесть. Я не могу представить что вы чувствовали. Я не могу стоять и ничего не делать, но я также не могу влазить в вашу жизнь если вы того не хотите. — он сглотнул, стараясь не сорваться на крик, — И это разрывает изнутри. Я не жалею — я беспокоюсь! Я просто не умею по-другому. Он говорил искренне, будто вырывая из себя эти фразы, чтобы донести до столпа все, что так долго хранил в себе. Но эти слова лишь подстегнули бурю внутри Обаная. Игуро резко сжал кулаки, и стиснул зубы так, что мышцы на лице задергались. Его шаг вперед был резким, почти угрожающим. Гнев затопил его с новой силой. — Не говори со мной на равных, Камадо. — его голос стал злее. — Ты даже не знаешь через что я прошел. Почему тебя это так терзает? Почему тебе это так важно? — Потому что таков я человек. Я не умею по-другому! — выкрикнул Танджиро, срываясь на голосе, будто слова сами вырывались из груди. Он пытался говорить твердо, уверенно, но в его голосе звенела истерика, и каждое слово отдавалось дрожью в теле. Он сжал кулаки, будто силой хотел вытолкнуть из себя все напряжение. — Я не могу сидеть сложа руки, когда кому-то больно! Не могу чувствовать это и оставаться равнодушным, понимая, насколько я — беспомощен! Эти слова ударили Обаная словно ножом. Он моргнул, растерянно, как будто только сейчас услышал что-то, что пошатнуло всю его оборону. В его взгляде мелькнула растерянность, дыхание стало более поверхностным. Последняя фраза... казалась слишком близкой к чему-то личному. Словно Танджиро подсознательно вытащил наружу именно ту часть, которую он сам всю жизнь прятал. — Беспомощен настолько, что даже поговорить не могу! — голос Танджиро сорвался, надломился, — Я не хочу видеть, как страдают товарищи, и не могу ничем помочь! Я не хочу снова оставаться одним... Обанай вздрогнул, едва заметно, отступил на шаг назад, словно пытаясь увеличить расстояние, будто бы физическая дистанция могла его защитить от этих слов. Он судорожно схватился за грудь, будто там, под ладонью, рвется сердце. — С тех пор как мы оказались здесь, мы стали близки. Вы — единственный, кто по-настоящему понимает меня! Да, Кемол хороший человек, я это знаю… но он не чувствует этого так, как вы! — Танджиро вскинул взгляд, полный слез, почти умоляющий, — Потому что мы с вами — из одного времени, из одной боли! И именно поэтому… именно поэтому, когда вы можете помочь мне, а я не могу вам — это убивает меня изнутри! Он выдохнул — тяжело, надломленно, и голос его соскользнул в почти беззвучный шепот. Тело осело, будто нити, удерживающие его гордо стоящим, были вдруг перерезаны. Колени с глухим стуком ударились о мокрый асфальт, не вызвав у него ни боли, ни реакции. Промокшие штанины прилипли к коже, под ними ощущался ледяной укус прохладного вечера, но Танджиро не обратил на это никакого внимания. Все внутри него уже давно замерзло — не от холода, а от усталости, боли и душевного надрыва. Он наклонил голову, пряча лицо, закрыл глаза и прижал ладони к лицу, будто хотел скрыться не только от взгляда Игуро, но и от самого себя. Его плечи вздрагивали в безмолвной дрожи. Слезы катились по щекам, не спрашивая разрешения, не считаясь с гордостью. Он не хотел плакать. Он ненавидел это чувство бессилия — но, видимо, оно было сильнее его. Эмоции, которые он только что вылил наружу, не оставили внутри ничего, кроме сырой, оголенной правды. Дождь, как назло, усилился. Мелкие капли сменились тяжелыми, частыми ударами влаги, будто сама природа, услышав его, заплакала вместе с ним. С неба лились слёзы, и весь мир, казалось, стал мокрым, тяжёлым, уязвимым. Игуро стоял, как каменная статуя. Ни один мускул не дрогнул, хотя внутри него бушевала настоящая буря. Он не сводил взгляда с мальчика, но сам словно забыл, как дышать. Его пальцы, еще недавно сжимающие кулаки до побеления, разжались, повисли вдоль тела, безвольно, как у того, кто сражен, но не ранен. Грудь тяжело поднималась, дыхание стало ровнее, но в голове его бушовал ураган. Он не знал, что сказать. Нет — он даже не знал, можно ли сейчас что-то сказать. Все, что он привык скрывать, все, что тщательно запирал за маской раздражения и хмурых взглядов, сейчас будто треснуло от одного взгляда этого мальчишки. Его глаза расширились, зрачки едва заметно подрагивали — он не сразу понял, что именно вызывает такую реакцию. Почему эти слова были такими… узнаваемыми? Почему внутри стало так больно от чужих слез? «Просто перестань. Перестань со мной так говорить. Ты намного лучше меня. Ты родился не в грязной крови. Ты был рожден нормально. Ты был благословен тем что родился здесь. А я совсем не ты. Но почему... Твои слова такие откликающие? Почему тебя так больно за меня?» — он нахмурил бровь. — «Нет. Ты просто ничего обо мне не знаешь. Возможно, поэтому ты испытываешь сочувствие ко мне. И все же... Если бы ты узнал — ты смог бы смотреть на меня также. Ты бы смог говорить такие же слова?» Он опустил взгляд. Перед ним — сгорбленная, дрожащая фигура мальчика, укрытая только мокрым хаори и искренностью. Танджиро тихо всхлипывал, кусая губу, сжавшись от стыда и боли, пытаясь сам себя уговорить утихомириться. Но его сердце всё ещё говорило — громко и откровенно. — Я-я так хочу помочь вам... — вдруг прервал тишину его дрожащий голос, еле слышный на фоне дождя. Он не поднимал головы, говорил, задыхаясь, будто каждое слово ранит его изнутри. Намокшие волосы прилипли к лицу, на бинтах, покрывавших его старые раны, проступили темные разводы — дождь смыл пыль, но не боль. — Я… Я не сказал этого тогда… потому что… просто не мог… — голос дрожал сильнее, становился выше, как будто ребенок, который слишком долго держал все в себе. Он всхлипнул, коротко, прерывисто — и, будто окончательно потеряв опору, прижал ладони к лицу еще сильнее. Пальцы дрожали. Он словно пытался укрыться в этих ладонях, как в коконе, от всего мира: от боли, от упреков, от самого себя. Так прячутся те, кто больше не знает, как быть сильным. Кто устал притворяться, что всё в порядке. Кто устал быть один. И тут… что-то изменилось. Игуро, до этого замерший как тень под дождем, медленно расправил плечи. Его фигура, обычно напряженная, казалась вдруг легче — не физически, а будто он скинул с себя гнетущий груз, едва осознанный. Его взгляд, прежде острый, тяжелый и удивленный, смягчился. Брови дрогнули. Во взгляде впервые за долгое время проступило не раздражение, не подозрение, не злость… а сожаление. Тонкое, хрупкое, человеческое. «Посмотри на себя. Перестань. Перестань плакать. Я не хочу чтобы подросток так истерично плакал из-за меня. Ты просто ничего не понимаешь.» А сейчас... Он сидит на мокром полу, разбитый, обессиленный, дрожащий от того, что не может быть полезным. Думает, что если не способен помочь, то не достоин быть рядом. Что если добро не принесло плодов — значит, оно было напрасным. «Если бы это сделал я… Ты бы сказал: «Не нужно ничего взамен. За добро, сделанное от чистого сердца, не платят.»» Внутри Игуро что-то щелкнуло. Непривычно громко. Как треск замерзшей воды под ногами. «Глупый, тупой мальчишка. Лучше бы я тебе вообще ничего не показывал.» Его глаза распахнулись, будто вдруг увидели Танджиро впервые. Не просто как мальчика. Не просто как младшего. А как кого-то, кто дал ему второе дыхание. Кто заглянул в самую темную часть души — и не отвернулся. Он медленно шагнул вперед. Тихо, мягко, без лишнего звука. И встал прямо перед тем, кто все еще стоял на коленях под холодным ливнем. Его хаори, промокшее, тяжелое, потянулось вместе с движением руки — и словно само по себе накрыло Танджиро, создавая над ним что-то вроде шаткой, но заботливой крыши. Простая ткань, как жест теплого принятия, укрыла его от дождя. Игуро отвел взгляд в сторону. Голос его прозвучал тихо, без резкости, но с ноткой упрямой заботы, как будто он сам не верил, что это говорит он: — Не стой на коленях передо мной… — пробормотал он, сдержанно, почти смущенно. — И так уже по уши мокрый. Если заболеешь… мне придется тебя лечить. Столп протянул руку — спокойно, размеренно, будто это движение зрело в нем давно, как нечто естественное и не требующее слов. Не как приказ. Не как одолжение. Как жест, к которому ведет не логика, а сердце. Танджиро, все еще сидя на коленях, чуть дрогнул, но не поднял головы. Его руки медленно опустились. Он больше не всхлипывал. Дыхание стало ровнее. Будто шторма эмоций внутри стало меньше — не потому, что он избавился от боли, а потому что ее кто-то разделил. Игуро, не проронив ни слова, прикрыл глаза и тяжело выдохнул. Потом, не обращая внимания на собственный промокший хаори и холод, аккуратно опустился на колени рядом с мальчиком. Ткань прилипла к ногам, промокшие пряди волос липли к лицу, раздражая кожу, но он не шевелился. Просто был рядом. Мягко, почти неуловимо, он положил ладонь Танджиро на плечо. Пальцы чуть сжались, как бы передавая ту заботу, которую не умел выразить словами. — Не думал, — тихо начал Игуро, голос его звучал с неожиданной лаской, — что то, что я тебя показал, заставит тебя так сильно разрыдаться. — Он замолчал, будто подбирая слова, и продолжил уже с мягкостью, которой от него редко ждали, — Мне неприятно от этой мысли. Он опустил взгляд, но тут же вновь поднял глаза на Танджиро. Мальчик смотрел на него в ответ — лицо бледное, уставшее, но спокойное. Словно в нем уже не было страха. — Я понял… в чем был не прав. — неуверенно пробормотал он. Он отвел взгляд в сторону, глаза его потускнели, но в лице не было больше упрямства — только усталость и сожаление. — Я не знаю, откуда в тебе столько заботы. Я был не прав в своих мировоззрениях. И в тебе возможно тоже. И он, почти не колеблясь, мягко опустил ладонь на руку Танджиро. Одновременно с этим он стал медленно подниматься, потянув за собой и мальчика, чтобы помочь встать. Когда они оба поднялись на ноги, хлюпающая под ногами грязь и хруст капель под дождем будто растворились в тишине. Обанай молча снял свое промокшее хаори, шагнул вперед и, не глядя прямо на мальчика, аккуратно накинул ткань ему на плечи. Закрыл, словно укрывая не от холода, а от мира. От одиночества. — Вы не паршивый человек, Игуро-сан, — вдруг сказал Танджиро, голос его хрипел, будто дрожал от остаточной боли в горле, — Совсем нет. Игуро вздрогнул — еле заметно, как будто эти слова неожиданно задели что-то глубоко спрятанное. Брови его нахмурились, он на мгновение задержал дыхание. — Я тебя не спрашивал. — грубо промямлил Обанай. — Вы хороший человек… И всегда им были, — твердо продолжил Танджиро, приподняв на него взгляд, — И… вы тоже можете простудиться, знаете ли. Игуро заметно нахмурился. Но тут же он медленно опустил руку и положил ее на влажные волосы мальчика, осторожно, почти неловко, как будто боялся сделать что-то не так. Погладил один раз — быстро, будто жест этот был запрещен самому себе, но слишком важен, чтобы не сделать его вовсе. — Посмотрим, — буркнул он в ответ, выдав привычное фырканье и театрально закатив глаза, — Пошли уже, пока действительно не свалились оба с температурой. Он взял мальчика за край хаори, потянул его за собой, отводя в сторону — туда, где в полутьме маячило здание ресторана. Дождь все еще лил, но шаги были уверенными. — Не поднимай больше эту тему... Пока. — сухо произнес Игуро. — Хорошо… — отозвался Танджиро почти мгновенно, не из страха, а из уважения. Он понял границу. Понял, что теперь... ему доверяют. И ему наконец удалось поговорить с столпом. —— Тоя доел последнюю ложку лапши, аккуратно положил палочки на поднос и лениво откинулся на спинку стула. Он устроился поудобнее, закинув одну ногу на другую, и достал из кармана телефон. На экране вспыхнуло знакомое меню, и он, щелкая пальцем, стал бездумно листать картинки, мемы, короткие видео — всё, что могло хоть немного отвлечь от тишины и ощущения затянувшегося ожидания. Время будто замерло. Минуты тянулись, как карамель. Он украдкой посматривал в сторону выхода, но ребят все не было. Торопить их он не хотел — он знал, что разговор, в который они ушли, был чем-то личным. Тем, во что лучше не вмешиваться. И все же где-то внутри что-то зудело — тревога, смешанная с беспокойством. Неожиданно, тишину нарушил глухой голос из телевизора, установленного в углу потолка. Экран был повернут под углом, чтобы посетителям было удобно смотреть. Из динамиков прозвучало: — С сегодняшнего дня, система безопасности в городе Асакусе и по всей Японии будет функционировать в усиленном режиме, в связи с появлением неизвестных объектов. Также, 14-го апреля, в промежутке с 13:00 до 15:00, планируются учебные тревоги. При обнаружении мигалок, толп или колонн полицейских машин, просьба сохранять спокойствие и по возможности оставаться дома. Голос был четким, автоматическим, как у синтетического диктора. Спокойный тон только сильнее подчеркивал тревожность сказанного. — Вот так дела… — тихо пробормотал Тоя, медленно поднимая взгляд на экран. Его брови удивлённо поползли вверх. Он еще не успел как следует переварить новость, как заметил движение у входа. Его глаза расширились: прямо перед ним стояли Игуро и Танджиро. Оба были до нитки промокшие — волосы сбились в мокрые пряди, одежда прилипла к телу, а с краёв хаори капала вода. Тоя невольно ахнул от неожиданности и тут же вскочил, мгновенно спрятав телефон в карман, словно это был лишний предмет в момент, который требовал внимания. — Вы вернулись наконец-то! — вырвалось у него, и он поспешно подошёл ближе, быстро осматривая друзей с ног до головы. Его брови тут же сошлись на переносице, — Ужас, там что, ливень как из ведра?! Он рефлекторно развел руки в стороны, будто хотел прижать обоих к себе, согреть или хотя бы понять, насколько они промокли. — Да, — коротко, отчетливо произнес Обанай. Его голос звучал сурово, но в нем не было прежней колкости — лишь усталость. Он тут же нахмурился, будто стараясь скрыть то, что чувствовал на самом деле. Тоя бросил короткий взгляд на Танджиро, заметив, как тот держит на себе мокрое хаори Игуро. Это было… неожиданно и немного странно. Кемол приподнял бровь, стараясь не выдать своих мыслей, и, несмотря на свое удивление, не стал углубляться в детали. Он предпочёл оставаться спокойным, чтобы не дать понять, что это заметил. — Ну и как прошел разговор? — спросил Тоя, стараясь вернуть привычную атмосферу. Его голос звучал нейтрально, хотя он все равно не мог избавиться от легкого беспокойства, оставшегося после странного и немного напряженного молчания. Танджиро, не спеша, подошпл к свободному столу, аккуратно присел на стул и молча уставился на свою почти пустую миску с оставшимися макаронами. Его лицо было спокойным, но глаза все еще хранили оттенок усталости и напряжения, как будто внутренний мир мальчика был в разладе с его внешним спокойствием. — Все… прошло вполне нормально, если не учитывать резко прибывший ливень, — ответил Танджиро, его голос звучал ровно, но в нем была заметная усталость. Он слегка нахмурился, словно слова давались ему с трудом, и продолжил закручивать последние макароны в миске. Обанай, стоявший рядом, тоже присел на стул, но его взгляд был сосредоточен на Танджиро. Он почувствовал легкое облегчение, когда понял, что мальчик выбрал не раскрывать подробности их разговора. Это было не просто неуместно, но и немного тяжело для обоих. Игуро, и без того тяжело переживавший все, что происходило, не хотел делиться тем, что могло бы еще больше усугубить ситуацию. Тоя удовлетворился этим ответом, заметив, как столп тихо вздохнул и вновь принялся за еду. В какой-то момент Кемол заметил, что обстановка все же не стала легче. Танджиро выглядел немного подавленным, хотя и пытался скрыть это. К тому же, Игуро все еще был мокрым, и Тоя не мог не подумать о его состоянии. — Тебе не холодно? Я могу попросить робо-официанта принести одеяло, — сказал Тоя с беспокойным выражением на лице, как только заметил, что столп начал слегка поджать плечи, пытаясь скрыть свое дискомфортное положение. Он искал возможность позаботиться о них обоих, хоть и не знал, как лучше всего это сделать, не нарушая личных границ. Танджиро, не поднимая головы, резко ответил: — Попроси, пожалуйста, — и его голос, хоть и был настойчивым, звучал с легким напряжением, как будто на мгновение он забыл про свое собственное самочувствие и сосредоточился исключительно на Игуро. — Не хочу, чтобы Игуро-сан дрожал от холода… — добавил он, закручивая последние макароны в миске. Его слова звучали искренне, и в них была скрытая забота, что заставляло Тою слегка задуматься. Все-таки Танджиро не был таким уж простым мальчиком, как казалось на первый взгляд. Обанай почувствовал, как его взгляд смягчился. Он был удивлен, но тут же скрыл это за привычным, строгим выражением лица. Игуро покачал головой, пытаясь игнорировать это беспокойство со стороны Танджиро, но был не в силах полностью отмахнуться от его заботы. Он вновь нахмурился, и, наконец, ответил Тое, как всегда, строго: — Да, попроси. Тоя быстро встал, хотя и не удержался от едва заметного взгляда на Игуро. Он не мог не заметить, как тот, несмотря на свою обычную хмурую внешность, позволил себе немного расслабиться, отзываясь на беспокойство Танджиро. —— — Слышали сегодняшние новости?.. Хотя… — Тоя вдруг оборвал сам себя, и раздраженно ударил ладонью по лбу. — Тупой вопрос. Как вы могли их слышать, находясь под ливнем? — пробормотал он, покачав головой, и уже более уверенно добавил: — Короче, с завтрашнего дня по всей Японии начнутся учебные тревоги. И довольно жесткие, судя по тому, что передавали. Его голос стал серьезнее, а взгляд — сосредоточенным. Он пристально посмотрел на Игуро, ожидая реакции. — А как именно будут работать эти учебные тревоги? — поинтересовался Обанай, скрестив руки на груди. Он слегка вскинул бровь, и его голос прозвучал с холодной настороженностью. Тоя на мгновение замолчал, словно вспоминая услышанное. Он задумчиво почесал затылок, слегка прикусив губу. — Ну… В общем, по городу установят специальные камеры — с распознаванием лиц, кажется. Если система не находит данные о человеке, либо они отсутствуют полностью, то специальные патрули забирают такого гражданина. Сажают в машину и увозят в участок. А если человек попытается сбежать — включается протокол задержания: веревки, электрошокеры, может даже нейросетевое оружие. — Голос Кемола стал тише, почти шепотом, словно он и сам не до конца верил в услышанное. — А если и после этого тебе удалось скрыться… то тебя объявляют в розыск. На твою поимку ставят награду — просто чтобы у окружающих был стимул выдать тебя. После этих слов в помещении повисло тяжелое молчание. Обанай нахмурился и на мгновение отвел взгляд в сторону, будто пытаясь переварить все сказанное. Его пальцы невольно сжались, а губы сжались в тонкую линию. Он медленно повернулся к Тое и, слегка наклонив голову вбок, и стал ожидать указаний парня. — В таком случае… нужно что-то сделать с вашим лицом. — сухо произнес Кемол. Он замолчал, но было видно, как его зрачки быстро метались из стороны в сторону, словно он пробегал взглядом по невидимым строкам плана, который формировался в его голове. Затем вдруг его взгляд прояснился, брови резко приподнялись, и он поднял голову, будто его осенило. — О! — воскликнул он, будто вспомнил нечто важное. — Наденьте капюшоны. Или что-нибудь… чем можно скрыть лицо. Я отвезу вас в свою лабораторию. Там будет безопаснее. Слова прозвучали как приказ, но с оттенком заботы. Не теряя времени, они тут же поднялись со своих мест. Танджиро ловко натянул капюшон, скрывая под ним мокрые волосы и глаза. Затем молча протянул Игуро его хаори, чтобы тот мог использовать его как импровизированный капюшон или накидку. Игуро, не споря, принял ткань и укутал голову так, чтобы лицо было прикрыто, насколько это возможно. Все происходило молча, слаженно, как будто каждый из них знал, что времени на раздумья нет. Тем временем Тоя быстро достал кошелёк, бросил купюру на считывающее устройство и подтвердил оплату. Затем кивком указал в сторону выхода. — Пошли. Не стоит задерживаться. Они почти одновременно направились к выходу, стараясь не привлекать внимания, и быстро направились к Соратобу, припаркованной за углом.