Глава девятая. Угасающее прошлое.

«До этой встречи, до этого столкновения, я даже не догадывался, что у меня когда-то было прошлое. Что у меня был старший брат, семья. Я считал, что родился уже демоном — машиной для убийств, слепо следующей инстинктам. Мне казалось, что у меня не было начала, не было семьи, не было причин для существования. Только кровь. Только бой. Только смерть. Но теперь… теперь я вспомнил. Все. Все, что давно было потеряно во тьме забвения.» Воспоминание ворвалось в сознание ярким, ослепительным светом. — Нии-чан! Пошли скорее, а то все пропустим! — раздался знакомый, звонкий голос. Он принадлежал мальчику с черными, торчащими в разные стороны волосами, который сиял от нетерпения. Его звали Акума Атаги. Его глаза — ясные, нежно-голубые, как весеннее небо, в котором нет ни единого облака. Он был облачен в изящное пурпурно-черное кимоно нагаги, чья ткань напоминала по узору соты — словно отражение душевной энергии, заключённой в теле. Поверх — аккуратные черные хакама уманори и белое поясовое увязывание — ува-оби, крепко охватывающее его талию. Он сиял от счастья, переполненный восторгом и нетерпением. Его тело не могло уместить всех эмоций — он прыгал на месте, размахивал руками, вся его суть кричала: «Поскорее!» А в его голосе звучало искреннее, чистое ожидание чуда. Его брат — не смог не улыбнуться в ответ. Сначала уголки губ дрогнули, затем на лице появилась полная, настоящая улыбка. «Как же давно я не чувствовал этого… тепла.» Акума знал, что сегодня великий день. Вечером должна была состояться торжественная церемония обновления охотников. На ней обещали появиться легенды — Ёриичи Цугикуни и его брат Мичикацу. Сильнейшие и самые загадочные мечники своего времени. Акума мечтал о встрече с ними, грезил получить их автографы, взглянуть в глаза кумирам. Его мечта жила в каждом его движении. Родители, стоящие неподалёку, засмеялись — мягко и с добротой. Они давно привыкли к вспыльчивому энтузиазму младшего сына. Но в этот день даже их коснулось предчувствие чего-то особенного. Старший брат Акумы, Саэ Атаги, выделялся из толпы не только своей внешностью, но и спокойной, сдержанной аурой. Он был альбиносом: его волосы — белоснежные, чуть взъерошенные, торчали в разные стороны, придавая ему немного дикий, но в то же время благородный вид. Его глаза — такие же, как у младшего брата, нежно-голубые, ясные и проницательные. В них не было юношеской наивности — лишь лёгкая задумчивость и тепло, которое он редко демонстрировал, но которое всегда было направлено на Акуму. Саэ был одет со вкусом и уважением к традиции: светло-коричневая юката свободно облегала его тело, подчёркивая стройную фигуру, поверх неё — чёрное хаори с вышивкой тонкими нитями по краям, а на ногах — белые таби и дзори с чёрными ремешками. Это был не просто наряд, а дань уважения его кумиру — Ёриичи Цугикуни. Саэ всегда восхищался стойкостью и мудростью великого охотника, и его одежда в этот день отражала этот глубокий, личный поклон легенде. Когда семья прибыла к месту мероприятия — в пригороды, где всё было подготовлено к торжеству, — их встретила настоящая буря эмоций. Улицы были переполнены: люди из деревень, городов и соседних префектур собрались, чтобы увидеть церемонию посвящения новых охотников. Это событие происходило лишь раз в три-четыре месяца, но каждый раз оно становилось масштабным праздником, сродни национальному фестивалю. Толпы заполнили площадь, смех, разговоры, восторжанные возгласы сливались в гулкую симфонию ожидания. Повсюду разносился аромат уличной еды, где-то вдалеке звучали флейты и барабаны, а торговцы кричали, предлагая сувениры и еду. Воздух дрожал от предвкушения, словно сама атмосфера впитывала в себя волнение зрителей. Но семья Атаги не стояла в толпе. Их места были в специальной зоне для приглашённых — просторный участок перед сценой, где находились ряды мягких, обитых бархатом стульев с высокой спинкой. Там было тише, уютнее, и вид на сцену открывался великолепный. Отец семейства, мужчина с прямой осанкой и уверенным взглядом, был человеком статуса. Как шеф нефтеперерабатывающего завода, он мог позволить себе и своей семье немного больше, чем среднестатистический житель. Путешествия, дорогие рестораны, лучшие места на мероприятиях — всё это было частью их жизни, но он не был человеком, кичившимся этим. Он просто хотел, чтобы у его сыновей было всё лучшее. Они заняли свои места, билеты с номером мест аккуратно вложили в карманы. Акума едва мог усидеть на месте: он ёрзал, подпрыгивал, ловил глазами всё, что происходило вокруг. Его пальцы сжимали программку мероприятия, на которой красовались имена выступающих. Его глаза горели. Саэ, заметив это, слегка повернул голову, чтобы лучше видеть младшего брата, и едва заметно улыбнулся. Его взгляд был наполнен нежностью и тихой гордостью. Ему не нужно было говорить что-то вслух — всё, что он чувствовал, отражалось в этой искренней, тёплой улыбке. Внезапно свет слегка приглушился, а гул толпы начал утихать сам собой — будто невидимая волна прокатилась по площади, призывая к вниманию. На сцену, под плавное сопровождение торжественной музыки, вышел мужчина в элегантной джентльменской одежде: тёмный фрак с отливом, белоснежная рубашка, бабочка, и высокие лакированные ботинки. На голове — безупречно сидящая шляпа с широкой лентой. Он двигался с грацией человека, привыкшего быть в центре внимания. Он остановился в центре сцены, в руках — старомодный микрофон, установленный на длинной, чёрной стойке. Мужчина уверенно взялся за неё и, торжественно подняв свободную руку, обратился к собравшимся: — Добрый день, уважаемые жители Асакусы и гости со всей Японии! — его голос, глубокий и уверенный, разнёсся по площади, усиливаемый акустикой, и отозвался эхом в стенах близлежащих зданий. — Мы рады приветствовать вас на очередном международном мероприятии, ставшем гордостью нашего города и всей страны! Толпа затаила дыхание. Даже те, кто ещё секунду назад шумел и болтал, обернулись к сцене, не желая упустить ни слова. Мужчина говорил уверенно, с отточенной дикцией, присущей ведущим, для которых каждое слово — часть церемонии. — Вот уже семь лет это событие стало официальным праздником, — продолжал он, — ведь охотники, которых мы чествуем сегодня, ежедневно рискуют своими жизнями, защищая мирных граждан от угрозы демонов. Благодаря их мужеству и преданности, наш народ чувствует себя в безопасности. Именно поэтому церемония посвящения охотников стала событием национального масштаба, известным по всей Японии! Он сделал шаг назад и раскинул руки в стороны, словно обнимая толпу: — А сегодня — особенный день. Юбилей. И потому честь открыть церемонию посвящения новоиспечённых охотников ранга “Киноэ”, а также представить восходящих Столпов, выпала не кому-нибудь… Он сделал театральную паузу и, повернувшись боком к занавешенной части сцены, продолжил, теперь с особым нажимом: — …а самим легендам! Прошу, встречайте — Ёриичи Цугикуни и его брат, Мичикацу Цугикуни! Занавес слегка дрогнул, а затем разошёлся в стороны, открывая сцену. Под вспышки света, в сопровождении тяжёлых и уверенных шагов, вышли два человека. Ёриичи — высокий, сдержанный, с огненно-красными глазами и сосредоточенным лицом, нес в себе неподдельное достоинство. Его брат, Мичикацу, шагал рядом — столь же величественный, но с чуть более дерзким выражением лица, в котором читалась гордость и стальной характер. Толпа взорвалась. Крики, аплодисменты, даже кто-то завопил от восторга, махая флажками и программками. Камеры щёлкали, дети тянулись вперёд, взрослые сдерживали слёзы. Акума застыл. Его глаза сияли, как два голубых огонька. Он не мог ни шевельнуться, ни моргнуть — его рот приоткрылся от восторга, дыхание сбилось. Мальчик, так долго мечтавший увидеть своих кумиров, теперь наблюдал за ними вживую. Всё, что было в его воображении, — теперь стало реальностью. Рядом Саэ скрестил руки на груди, усмехнулся, бросив взгляд на брата. Он привык к бурной реакции Акумы, его всплескам эмоций по каждому поводу. Иногда это раздражало — особенно когда тот не мог унять свою энергию и прыгал, как заведённый. Но сейчас Саэ ничего не сказал. Он просто смотрел. И улыбался. Потому что, несмотря на всю детскую наивность Акумы, несмотря на его бесконечную энергичность — он был счастлив. И этого, пожалуй, было достаточно. — Ну и народу собралось… — пробурчал Мичикацу себе под нос, оглядывая ряды людей, будто те были бурлящим морем голов, шума и возбужденных голосов. Он слегка нахмурился, поправив высоко застёгнутый воротник своего тёмного хаори, будто пытаясь скрыться за его тканью от чрезмерного внимания. — Расслабься, — спокойно ответил Ёриичи, не сбавляя шага, пока они вместе выходили на сцену, — это шанс показать людям новых защитников. Они должны знать, кому могут доверить свою жизнь. Его голос был мягким, но твёрдым — словно он и сам не раздумывал над важностью происходящего. Он шел прямо, с выпрямленной спиной, словно не чувствовал на себе ни груза чужих взглядов, ни ответственности — только бесконечное спокойствие. Когда их взглядам открылся вид на сцену и зрительный зал, Ёриичи на мгновение задержал взгляд на вывесках, растяжках, плакатах с собственным изображением. Там он — с мечом, с серьёзным лицом, словно уже на поле битвы. И хотя он был к этому привыкшим, внутри что-то дрогнуло. Лёгкая тень печали скользнула по его лицу. Он знал — подавляющее большинство этих людей пришли из-за него. Но не из-за Мичикацу. И каждый раз это напоминало ему, как несправедливо устроен мир — даже между братьями. Тем не менее, он шагнул вперёд, к микрофону, и, слегка наклонившись, заговорил: — Здравствуйте, дорогие друзья. — Его голос был спокоен, но проникновенен, и тут же уловил внимание толпы. — Рад видеть вас в добром здравии и при хорошем настроении. Сегодня, в честь юбилея этого значимого события, мы с братом были приглашены, чтобы торжественно представить вам новое поколение охотников. Тех, кто с сегодняшнего дня станет щитом для вас, ваших близких и всех невинных. Пауза. Его взгляд стал чуть серьёзнее, и он перевёл его на ряды охотников, выстроившихся позади сцены. — Встречайте — юные охотники и столпы новой эры. —— Когда церемония подошла к концу и охотники стали раздавать автографы, очередь, змеей растянувшаяся по площади, с трудом сдерживалась волонтёрами. Люди тянули руки, улыбались, кто-то даже плакал от восторга. И вот, очередь дошла до семьи Атаги. — Привет, юные таланты. - спокойно обратился к ним Ёриичи. Он легко махнул рукой, приветствуя их, глядя на мальчиков. Мичикацу стоял рядом, опершись на одну ногу, скрестив руки на груди. Он молчал, сдержанно глядя на собравшихся, но каждый его жест говорил об одном — он чувствовал себя не в своей тарелке. Его взгляд скользнул по толпе, затем — на автографы, раздаваемые братом. В его глазах промелькнула тоска. Он привык к этому: быть в тени. Саэ, спокойный и собранный, уверенно протянул кофту, аккуратно сложенную, чтобы Ёриичи оставил автограф. Сделал это с уважением, почти с достоинством. После подписи он поклонился — искренне, глубоко. — Благодарю вас. За вашу службу и за защиту тех, кто не может защитить себя, — произнёс он чётко, без стеснения, как подобает старшему брату, подающему пример. Ёриичи посмотрел на него чуть дольше обычного. Его взгляд смягчился, словно он узнал в этом парне что-то знакомое — внутреннее достоинство, зрелость, не по годам. Затем он перевёл взгляд на младшего. — Привет, малыш, — все также сказал он, — смотрю, вы тоже братья? Он переводил взгляд с одного на другого, с Акумы — что смущённо прижимался к маме, — на Саэ, сдержанного, спокойного, но в чём-то до боли знакомого. Его улыбка стала чуть шире. Наконец очередь дошла до самого младшего из семьи Атаги — Акумы. Его ножки едва касались земли, пока он вжимался в бок матери, пальцы судорожно сжимали подол кимоно, которое он держал в руках. Сердце бешено колотилось, дыхание сбивалось, и казалось, что его голос где-то застрял в груди. Он так много раз видел братьев Цугикуни — в плакатах, в хрониках, на сцене — но никогда… никогда не стоял перед ними так близко. А теперь они были здесь. В паре шагов. Настоящие. Живые. Сильные. И легендарные. Он попытался сделать шаг вперёд, но колени подогнулись. Пальцы дрожали, и даже голос предательски исчез. В руках он сжимал кимоно — точную копию того, что сам носил: пурпурно-чёрное, с пчелиным узором. Он хотел, чтобы Мичикацу подписал его… чтобы навсегда оставить память об этом дне. — Он просто очень нервничает… Простите его, — неловко проговорила мать, мягко подтолкнув сына вперёд. — Да, они братья… как и вы. Но Ёриичи показалось, что мать подтолкнула Акуму с неким презрением, даже с отвращением. Он не стал поднимать эту тему, а лишь нахмурился. Мичикацу, до этого времени стоявший с привычной отстранённостью, вдруг задержал взгляд на мальчике. И заметил: на нём был полный комплект его мерча — от узора до цвета ткани. Такой восторг, такое почтение… Он смотрел на себя глазами ребёнка — чистыми, полными благоговения. Его суровое лицо дрогнуло. В уголках губ появилась чуть заметная, почти растерянная улыбка. Глаза, обычно холодные, вдруг блеснули — так же, как когда-то блестели у его брата в моменты радости. — Во-Вот… Мичикацу-сан… П-прошу… Я ваш… ваш глубокий фанат… — прошептал Акума, стараясь говорить чётко, хотя голос всё ещё дрожал. Он протянул кимоно вперёд, словно священный дар, даже не решаясь взглянуть в глаза своему кумиру. Мичикацу опустил взгляд. Он взял кимоно с осторожной мягкостью, как будто оно было сделано из стекла. Его пальцы, привыкшие к мечу, сейчас двигались бережно. Он посмотрел на подпись, которую собирался оставить, а затем на мальчика. И что-то в нём внутри дрогнуло. Он молча подписал ткань — чётко, аккуратно, как будто это было что-то важное. Затем взглянул на Акуму и тихо усмехнулся, но в этой усмешке не было ни тени насмешки — только удивление и… тёплая, тихая гордость. Ёриичи наблюдал за этим, не вмешиваясь. Но когда заметил, как лицо брата впервые за долгое время смягчилось, он не смог не улыбнуться. Его взгляд стал мягче, и он обратился к мальчику: — Не стесняйся, малыш. — Его голос был тёплым, добрым, почти братским. — Вижу, ты очень ценишь моего младшего брата. А значит… сегодня тебе повезло. Подойдёшь к нам, когда всё закончится — он кое-что тебе подарит. Акума, всё ещё не веря в происходящее, медленно повернул голову к Ёриичи. Глаза, только что полные тревоги, теперь сияли. Он широко распахнул их, будто не веря, что услышал это на самом деле. Потом судорожно кивнул. Один раз. Второй. Быстро-быстро. И сдержать улыбку он уже не мог. Родители мальчика переглянулись, всё ещё неловко улыбаясь, но с облегчением, видя, как дрожащий ребёнок расправил плечи и будто начал светиться изнутри. А Мичикацу… всё ещё смотрел на Акуму. И в его взгляде — впервые за долгое время — не было ни тяжести, ни усталости. Только тёплая тень узнавания. Будто в этом запыхавшемся мальчике он увидел что-то утерянное. Может, самого себя. Когда мероприятие подошло к концу и шумная толпа постепенно начала рассеиваться, улицы Асакусы вновь наполнились привычным вечерним гулом — где-то вдали заиграла уличная шарманка, разноцветные фонари отражались в лужах после недавнего дождя, а холодный ветерок потихоньку начал прикасаться к щекам прохожих. Но для одного мальчика в этот миг всё вокруг будто исчезло. Оставались только он — Акума, два легендарных брата, стоявших у сцены, и сердце, готовое выпрыгнуть из груди. Подбежав вперёд, Акума остановился, тяжело дыша — не от бега, а от переполняющего восторга. Мичикацу стоял чуть в стороне от Ёриичи, задумчивый, с усталым, но мягким взглядом. Увидев, как мальчик приближается, он чуть приподнял бровь, будто вспоминая, о чём говорил его брат. Затем неспешно снял с себя собственное кимоно — тёмное, с изящными серебристыми швами, немного потёртое на рукавах от бесчисленных боёв — и, не говоря ни слова, передал его мальчику. — Это… твоё… личное?.. — прошептал Акума, прижимая ткань к груди, словно драгоценность. Мичикацу лишь коротко кивнул, и на его лице появилась редкая, почти отеческая улыбка. Акума, в этот момент, будто растаял от счастья. Его глаза расширились, щеки мгновенно налились краской, дыхание сбилось, и на секунду он даже пошатнулся — переполненный эмоциями, как сосуд, в который налили слишком много света. Саэ едва успел подхватить его, улыбаясь и благодарно кивнув братьям Цугикуни. Он бережно взял Акуму за руку и, мягко потянув за собой, повёл прочь от сцены — туда, где их уже ждали родители. В небе темнело, медленно загорались звёзды, и воздух стал ощутимо прохладнее, но никто из них не обращал внимания на холод. Несколько минут они шли молча, сквозь мерцающий свет фонарей, пока, наконец, Саэ не нарушил тишину. — Акума… — спокойно, даже немного серьёзно начал он, не останавливаясь. — Как думаешь… если бы я вдруг стал таким же, как они… родители бы гордились мной? Они бы перестали давить на меня так сильно с тренировками? Он повернул голову к брату, ловя его взгляд. Акума замер, недоуменно нахмурился, как будто действительно начал об этом размышлять, и спустя пару мгновений… заулыбался так широко, как только позволяли детские щёки. — Конечно, нии-чан! — воскликнул он, и глаза его засияли. — Я тоже буду тобой гордиться! Мы можем стать их последователями и… и стать величайшими охотниками, как братья Цугикуни! Мне папа и мама всегда так утверждали, что я обязан стань сильнейшим охотником и трудиться что есть мочи! Думаю, если я буду стараться также как и ты, они смогут и меня заметить! Вот они увидят что я не бесполезен, и смогут гордиться мной! Саэ тихо усмехнулся, сжимая маленькую ладонь брата чуть крепче, как будто обещая что-то важное — не словами, а жестом. Затем другой рукой нежно потрепал младшего по чёрным взъерошенным волосам. — Конечно, отото. Мы будем с тобой вместе — всегда. Преодолеем всё, что встретится на нашем пути… с такой же лёгкостью, как и они. Он остановился, повернулся к брату, и их взгляды пересеклись в полной уверенности и вере друг в друга. Саэ выдохнул, с широкой, почти решительной улыбкой: — Давай станем с тобой вместе… величайшими охотниками! Акума засиял, словно фонарь зажгли внутри него. Он кивнул с такой силой, что его волосы взметнулись, и, засмеявшись, они вместе побежали вперёд — в сторону родителей, в ночь, полную звёзд и будущих мечтаний. —— Прошло три года. Саэ исполнилось семнадцать, Акуме — шестнадцать. Казалось бы, юность только начиналась — пора мечтаний, стремлений и веры в будущее. Но именно этот год, этот злополучный день, перечеркнул всё. Наступила ночь, которая должна была стать для Акумы самой радостной — его днём рождения. И именно она обернулась кошмаром, который уже невозможно было развидеть. Родители братьев Атаги — заранее готовились к сюрпризу. Хотели исполнить мечту сына: достать заказной торт, сделанный по эскизу самого Акумы — с гербом Цугикуни и фигурками братьев-охотников. Всё было спланировано — ровно в полночь семья должна была войти в дом с торжественным: «С днём рождения!» Акума тем временем был дома, ни о чём не подозревая, радуясь, что наконец-то сможет отпраздновать этот день вместе со всеми. Идея была Саэ, а родители под бурные убеждения и давление от старшего, кое-как согласились организовать это. Саэ поехал с родителями — он хотел лично убедиться, что торт такой, как задумывал младший. Когда они остановились у скромной кондитерской в боковой улочке пригорода, уже было темно. Лишь уличные фонари отбрасывали слабый свет на тротуар, да неоновая вывеска тускло мигала над входом. Время приближалось к полуночи. Но вместо радости пришёл ужас. Демон появился неожиданно, словно вынырнув из самой тьмы. Он был огромен, с изуродованным лицом и когтями, острыми, как лезвия. Крик был первым, что Саэ услышал — истошный, пронзительный, прежде чем всё перешло в хаос. Тем временем Саэ ничего не мог сделать. Он был словно парализован страхом. Он прижался к сиденью внутри автомобиля, который остался открытым. Его тело дрожало, зубы стучали. Он слышал, как отец зовёт его по имени… слышал, как рвётся плоть. Саэ закрыл уши, прижавшись лбом к коленям, но крики продолжали прорываться сквозь его пальцы. Слёзы текли непрерывно. Он трясся, хватался за голову, проклиная себя за слабость, за то, что не смог ничего сделать. Когда всё стихло — слишком поздно — на место прибыли охотники. Их было трое, вместе со столпом, суровым мужчиной с угольно-чёрными волосами. Его лицо было напряжено, руки в крови демона. — Чёрт побери… — хрипло выдохнул он, глядя на тела в магазине. — Ещё бы чуть позже… и ребёнка бы не успели спасти! — крикнул он в сторону ворона, сидящего на вывеске. Тот молчал, опустив голову, будто бы действительно чувствовал вину. В помещении было тихо, только запах крови вперемешку с ванилью от разрушенного торта наполнял воздух. Пять человек погибли: родители Акумы, двое сотрудников кондитерской и один случайный прохожий. Все — ни в чём не виновные. Саэ не мог двинуться с места. Он всё ещё сидел в машине, лицо залито слезами, взгляд стеклянный, руки сжаты в кулаки до крови. Он смотрел перед собой, будто ничего не видел. Тогда один из охотников тихо подошёл и осторожно открыл дверцу, протягивая руку. Саэ не отреагировал. — Мальчик… тебе повезло остаться в живых, — произнёс охотник тихо, почти с сожалением. — Я знаю, тебе сейчас очень тяжело… И ты наверняка думаешь, что не заслужил остаться в живых…. Небо над Асакусой в ту ночь было затянуто облаками. Ни одной звезды. И на день рождения Акумы, когда часы пробили полночь… его семья уже не пришла домой. Только ворон позже опустился на подоконник и, хрипло каркнув, оставил письмо с печатью Охотников на демонов. Тем временем Саэ встал неподалёку от тела, которое аккуратно помещали в последний из чёрных мешков с молнией. Рядом уже лежали остальные — вытянутые, неподвижные, страшно безмолвные. Над каждым из них склонялись сотрудники, работающие с почти религиозной осторожностью, словно боялись нарушить хрупкую границу между смертью и памятью о человеке. Хлопки молний поочерёдно разрывали тишину, будто выстрелы в грудь. Саэ стоял, будто прикованный. Глаза дрожали, как и всё его тело — бессильно, безутешно. Он сжал кулаки, ногти вонзились в ладони. Голова была опущена, и только редкие слёзы, падая на асфальт, оставляли тёмные круги. И вдруг… — Саэ! — пронзительно, отчаянно донеслось откуда-то сзади. Голос разорвал оцепенение, пронзил всё его существо. Он медленно повернул голову, будто боясь обернуться, будто сам не верил, что этот голос — не плод его разбитого сознания. Это был Акума. Он несся к нему, почти спотыкаясь о разбитый асфальт, не глядя под ноги. Его глаза были красные, лицо — в слезах, дыхание сбивчивое. Весь его вид кричал о боли, отчаянии и страха. Увидев брата живым, он не выдержал — с разбегу бросился к нему и крепко обнял, вцепившись как утопающий. — Господи… Слава богу, ты жив, нии-чан… Я так переживал… — Акума почти захлёбывался от рыданий, прижимаясь к брату всем телом, словно боялся, что тот исчезнет, если отпустит. Саэ остолбенел. Он не сразу понял, что должен сделать. Его руки дрожали, сердце всё ещё было сжато в узел, но тепло брата… Это тепло прорвало плотину. Он медленно поднял руки и обнял Акуму в ответ. Неуверенно, неловко, а потом — крепко. Словно хватался за него как за последнюю ниточку жизни. — Прости… Акума… Но я… я ничего не смог сделать… — выдавил Саэ, его голос дрожал, словно был на грани срыва. Слова срывались с губ будто болью, которую невозможно было унять. Он говорил это так тихо, что его извинения почти терялись в шуме и отдалённых голосов полицейских. На мгновение повисла тишина. Акума молчал, смотрел на старшего брата широко раскрытыми, налитыми слезами глазами, и вдруг... легко, почти игриво, хлопнул его по голове. Не сильно — просто чтобы встряхнуть. — Ты дурак, нии-чан? — с вызовом сказал он, и в его голосе послышалась смесь боли и решимости. — Как ты можешь извиняться за то, чего не мог контролировать? Я что, похож на того, кто стал бы винить тебя?! Никогда. Он сделал шаг назад и протянул ладонь, осторожно беря руку Саэ в свою. Детская, но уже крепкая рука уверенно сжала дрожащую ладонь старшего. — То, что ты жив… — произнёс он чуть тише, — ...это всё, что мне нужно. Это всё, что у меня осталось. И, не в силах больше сдерживать эмоции, он снова обнял его — крепче, сильнее, будто хотел впитать в себя тепло брата, чтобы сохранить его навсегда. Саэ в ответ крепко прижал его к себе, прижав подбородок к его голове. Это объятие было другим — уже не отчаянным, а полным обещания, молчаливого «я рядом». Он ничего не сказал, просто стоял, ощущая, как сердце младшего стучит в такт его собственному. Это было прощение. И это было последнее по-настоящему живое прикосновение между ними. Потому что именно в этот вечер они говорили друг с другом по-настоящему в последний раз. Поздно ночью их отвезли домой. Ни один из братьев не проронил ни слова. Дом был тихим, чужим — без голосов родителей, без запахов любимой еды, без уюта. Только тишина, в которой звенела смерть. Они легли в свои кровати, но не сомкнули глаз. Каждый лежал в темноте, глядя в потолок, сжимая кулаки под одеялами. К утру Акума так и не заснул. Как и Саэ. Но несмотря на трагедию, жизнь продолжала толкать их вперёд. Акума уже тогда работал в строительстве. Он помогал восстанавливать дома в отдалённых деревнях, тщательно и с любовью укладывая каждый кирпич. Его знали и уважали — не только за крепкие дома, но и за ум. Акума прекрасно разбирался в математике, химии и биологии. В свои юные годы он уже создал лекарственное средство, которым пользовались в деревенских лечебницах. Он мог определить состав любой смеси с одного взгляда, без всяких приборов — интуитивно, гениально. Они оба вставали в одно и то же время. Через два дня, утром, когда тусклый свет с трудом пробивался сквозь занавески, в кухне раздался лёгкий шорох посуды. Акума, сонно потирая глаза, вошёл в комнату и остановился на секунду, увидев фигуру Саэ у кухонного стола. Они столкнулись взглядами, и младший не смог не улыбнуться, хоть и натянуто. Саэ выглядел иначе. Будто стал частью мебели — неподвижный, потерянный в собственных мыслях. Его глаза были пустыми, взгляд — стеклянным. Он не моргал. Даже дыхание казалось бесшумным. Тёмные круги под глазами выдавали бессонную ночь, а слегка взъерошенные волосы говорили о том, что он не прикасался к расчёске с самого вчерашнего дня. Акума слегка усмехнулся — больше для того, чтобы разрядить атмосферу, чем по-настоящему. — Доброе утро, нии-чан, — тихо произнёс он, стараясь звучать бодро, но голос дрогнул. Ответа не последовало. Саэ молча жевал что-то, даже не глядя на еду. Брови были сведены, взгляд — куда-то в никуда. Акума глубоко понимал, почему он такой. Всего лишь два дня назад их родители... ушли. Навсегда. Причём прямо на глазах Саэ. Эта травма глубоко впилась в его сознание. Ему просто нужно было время. И помощь. Поэтому Акума, волнуясь за старшего, уже записал его к психиатру. Он не мог бездействовать, видя, как родной человек тонет в безмолвной тьме. Когда об этом узнал его начальник, он без колебаний предоставил Саэ отпуск — "до полного восстановления", как сказал он, положив руку на плечо Акумы. Саэ тем временем доел в полной тишине, медленно отодвинул тарелку и встал. Движения были механическими, как у заведённой куклы. Он направился к выходу, переобулся и подошёл к двери. — Удачи, нии-чан! — с надеждой в голосе сказал Акума, махнув ему рукой. Саэ замер, повернулся… и на секунду их взгляды снова встретились. Но его глаза были пустыми, холодными, как застывшее озеро. Он просто кивнул — без слов, без эмоций — и вышел, захлопнув за собой дверь. Акума тяжело вздохнул, опустив плечи. Грусть скользнула по его лицу, оставляя в глазах след вины и тревоги. «Я надеюсь... мы сможем пройти через это,» — подумал он, открывая ланчбокс и аккуратно складывая туда еду. — «Пока что вся надежда на меня… Я не могу позволить себе сломаться. Я должен быть его опорой. Я должен оправдать ожидания родителей, которые они возможно от меня не ждали. Также, как и Саэ.» Он застегнул верхние пуговицы своей рабочей куртки, бросил последний взгляд на пустую кухню, и, набравшись решимости, уверенно вышел вслед за братом. —— Поздний вечер. Небо затянуто тучами, луна едва светит сквозь плотный серый слой. Акума, уставший после долгой смены, вернулся домой. Он снял обувь и привычно направился на кухню, ожидая тишины и пустоты. Но вместо этого — он замер в дверях. У стола сидел Саэ. Он не ел, не пил, не шевелился. Просто сидел, уставившись в одну точку. Свет люстры, блеклый и жёлтый, придавал его лицу ещё более мёртвое выражение. Глаза — тусклые, пустые. Руки лежали на коленях, напряжённые. Акума невольно вздрогнул. Саэ обычно проводил вечера в своей комнате, закрывшись от мира. А сейчас… будто призрак. — Нии-чан?.. Не ожидал тебя здесь увидеть! — произнёс Акума, заходя на кухню. Он отстегнул строительный жилет, аккуратно повесив его на спинку ближайшего стула. Остался в чёрной облегающей рубашке, запачканной пылью — рабочий день был долгим и утомительным. Внимание младшего тут же привлек Саэ, сидящий всё на том же месте. Только теперь он не просто молча смотрел в пустоту — в его глазах появилось что-то другое. Острее. Холоднее. Он медленно поднял голову и, глядя прямо в глаза брату, сказал ровно, без единой эмоции: — Меня взяли в ряды охотников. Эти слова пронзили воздух, как острый клинок. Акума нахмурился, замер, пытаясь осознать услышанное. Его взгляд метнулся по лицу Саэ, ища подтверждение, что это — шутка, глупость, вырвавшаяся на эмоциях. Но нет. Саэ был предельно серьёзен. — Подожди… Что? Когда? Психиатр отпустил тебя пораньше? — спросил он, не скрывая тревоги. Его голос дрогнул, в нём послышалась острая неуверенность, даже капля страха. Саэ отвёл взгляд. Пальцы его правой руки легли на поверхность стола. Он медленно провёл ими по древесным волокнам, словно проверяя — реальность ли это. Потом вновь посмотрел на брата. — Я пропустил. — тихо, глухо. Как будто это не имеет значения. У Акумы вздрогнули брови. Он опустился на соседний стул, взгляд стал напряжённым. Сердце забилось быстрее — не от злости, а от тревоги. Он чувствовал, как что-то важное начинает рушиться. — Что?… — выдохнул он сдавленно, — Нии-чан, это ненормально! — голос его начал подниматься, но звучал всё ещё искренне, сдержанно. — На твоих глазах произошла ужасная трагедия! Ты даже не дал себе времени на восстановление! Это может тебя сломать! Ты должен был пройти лечение — не только ради себя, но и ради будущего! Саэ медленно поднял брови. Его губы искривились в еле заметной усмешке, но в ней не было ни тепла, ни радости. Только ледяное безразличие. — Знаешь что? Мне плевать. — сказал он резко, твёрдо, с нехарактерной грубостью. Скрестил руки на груди, отвернулся немного в сторону, будто ставя между ними стену. Воздух будто стал тяжелее. Наступила гнетущая тишина. Акума сидел в ступоре, ошарашенный не только словами, но и интонацией — таким Саэ он никогда его не видел. Он резко встал. Стул заскрипел по полу. Его дыхание стало прерывистым. — Нии-чан, это грубо! — буркнул Акума, нахмурившись. Его голос дрогнул, в нём сквозило не только недовольство, но и горечь. — Я же просто... беспокоюсь за тебя! Ты хоть понимаешь, что ты говоришь?! — он чуть повысил голос, сжав кулаки. — Ты хочешь вот так просто взять и уйти?! Оставить меня одного?! Он с трудом сдерживал слёзы, внутри всё скручивалось от чувства отчаяния. Он не мог поверить, что Саэ говорит с ним так холодно, словно между ними не было ничего — ни общего детства, ни воспоминаний, ни тепла. — Ты хоть подумал о нас? Обо мне?! — голос срывался, дыхание становилось прерывистым. Он сделал шаг вперёд, словно приближаясь к грани, за которой уже не будет возврата. — Может... может я пойду с тобой?! — резко выпалил он, сам пугаясь своей спонтанности, но уже не в силах остановиться. Он не мог допустить, чтобы Саэ ушёл в одиночку — не после всего, что произошло. Саэ вздрогнул. Его взгляд, до этого холодный и непроницаемый, на долю секунды дрогнул. В уголках глаз мелькнула тень прежнего, родного выражения — усталого, но родственного. Он прикрыл глаза, и тишина повисла между ними, словно звенящий колокол. Потом — шаг. Ещё один. Саэ медленно поднялся со стула, его движения были тяжёлыми, будто сковываемыми внутренним конфликтом. Он прошёл мимо брата, не сказав ни слова, и уже у двери задержался, положив руку на дверную ручку. — Мне пора, Акума. — сказал он глухо, но в голосе уже не было той прежней отстранённости. Напротив — появилась тяжесть, будто он сам не был до конца уверен в правильности своих слов. Он обернулся, не глядя в глаза, но с каким-то невесомым теплом в голосе добавил: — Но если ты действительно веришь, что сумеешь угнаться за мной... Тогда пошли. И с этими словами он открыл дверь и вышел, растворяясь в ночной тишине за порогом. Акума остолбенел. Его рот приоткрылся, глаза расширились от неожиданности — он не ожидал услышать такое. Сердце грохнуло в груди. Он будто на миг утратил контроль над телом, а затем, очнувшись, резко качнул головой. — Конечно... К-конечно я смогу! — прошептал он, хватая с кресла куртку. Порывом натянул её, едва попав руками в рукава, и, не колеблясь, бросился следом, захлопнув за собой дверь.