Глава десятая. Угасающее прошлое (2).

Прошел ровно год с тех пор, как Саэ объявил о своём вступлении в ряды охотников. За это время многое изменилось. Жизнь будто раскололась на до и после — и, казалось, ни один из братьев не мог вернуться к прежнему состоянию, как бы ни старался. Акума продержался в тренировках всего пять месяцев. Не потому что был слаб или ленив — напротив, он работал на пределе сил. Но всё же, среди мечей, кровавых ран и тяжёлых криков боевых кукл, он чувствовал, что оставляет за собой слишком многое. Его товарищи по строительству переживали за него, постоянно писали письма и звали вернуться. Да и сам он переживал за них — за дело, которое вместе начинали, за друзей, которые остались в мирной части мира. Но бросить Саэ? Оставить его одного на этом пути? Это казалось невозможным. Почти предательством. И всё же... — Акума. С тебя достаточно. — резко, почти отчеканено, сказал Саэ, глядя прямо в глаза младшему брату. В его взгляде плескалась не злоба, не усталость… а что-то совсем иное. Слишком твёрдое. Слишком закрытое. Акума опешил. Его глаза распахнулись, брови медленно поднялись вверх, и он уставился на старшего брата, будто впервые видел его. — Что?... — еле выдохнул он, — Нии-чан, но я... Я хочу быть рядом. Я хочу защищать... — Пожалуйста. — вдруг сказал Саэ, и это слово разрезало воздух, как нож. — Я буду тренировать тебя сам. Как раньше. Он не кричал. В голосе была странная отстранённая доброта, с примесью холода. Так не говорили, прося, так говорили, когда на всё уже давно поставлена точка. Акума замер. Он не мог поверить, что услышал от Саэ слово «пожалуйста». С момента той ночи, их разговоры стали натянутыми, сухими, иногда почти механическими. Ни намёка на ту самую теплоту из детства. И вот теперь… это слово. Простое, но с таким весом. Он не мог отказать. —— С тех пор Акума вернулся к своей прежней жизни. Строительство, проектирование, помощь деревням, улыбки местных… Всё это наполняло его гордостью, но каждый вечер, особенно в тишине, он не мог не думать о Саэ. Где он? Как чувствует себя? Не голоден ли? Цел ли? Жив ли? Так прошли ещё два месяца. —— В тот вечер Акума задержался на объекте — заказчики хотели, чтобы всё было закончено к утру, и он, как всегда, остался доделать всё до мелочей. Стены нового дома уже возвышались в свете позднего заката, в воздухе пахло свежим деревом и пылью. Тишина. Только сверчки и редкие шаги по дощатому полу. Он глубоко выдохнул, выпрямился, чувствуя как тянет спину, и снял перчатки. Пот медленно стекал по виску. Он вытер его рукавом и направился в угол помещения, где стоял простой деревянный стул. Сел, будто обрушившись, откинулся назад и закрыл глаза. «Отлично… Как раз вовремя управился, даже немного опередил график. Может, ещё дадут предоплату…» — с лёгкой усталой улыбкой подумал Акума. Его пальцы немного дрожали от напряжения, но на лице появилось выражение почти детской радости. — «А когда нии-чан вернётся… я смогу приготовить для него вкусный ужин. Он точно будет рад!» Мысль о Саэ, как всегда, приносила тепло и некое странное облегчение. Она действовала на Акуму лучше любого сна, лучше чая с травами — как настоящее лекарство. Он часто представлял, как Саэ возвращается домой, усталый, но живой, как он садится за стол, а сам Акума суетится у плиты, выкладывая на тарелку что-то особенно вкусное. Он старался немного отлаживать деньги, откладывать их про запас, лишь бы в будущем хоть немного порадовать старшего брата. Это стало его маленькой привычкой — готовиться к возвращению, даже если не знал, когда именно это случится. Но он и представить не мог, что это "когда" настанет прямо сейчас. — Смотрю, ты всё так же трудишься не покладая рук, Акума. — внезапный холодный голос раздался позади, словно отголосок ветра, скользнувшего по позвоночнику. Акума вздрогнул, а затем… резко поднял голову. Его сердце замерло на миг, а затем отчаянно забилось. На его лице вспыхнула радость, и губы тут же расплылись в широкой улыбке. — Нии-чан?! — воскликнул он, быстро вставая со стула. — Ты уже вернулся?! Это так неожиданно… Как ты? Ты… стал Столпом?! Он старался говорить ровно, но голос дрожал — от радости, волнения, и той самой тоски, которую он так долго носил в себе. Саэ стоял всего в двух метрах от него. Его силуэт казался чуть более высоким, крепким, а в глазах — ни тени улыбки. На нём была непривычная, строгая чёрная форма охотника, отличавшаяся от обычных — словно адаптированная под особый ранг. Поверх — хаори. Ветер чуть трепал его полы, и Акума заметил знакомые узоры… Почти в точности повторявшие хаори самого Ёриичи Цугикуни. — Стал. Меня взял в цугуко… Ёриичи-сама. — спокойно, почти отстранённо произнёс Саэ, его взгляд был прямым, но бесстрастным, словно он всё ещё находился не здесь, а на поле боя. Акума замер… А потом глаза его распахнулись шире. — Ты… стал учеником самого Ёриичи-сана?! Это же… Это невероятно, нии-чан! — воскликнул он, и на его лице появилось неподдельное, искреннее восхищение. — Я так горжусь тобой! Это же… Это высшая честь! Он загорелся, как пламя, улыбаясь широко, почти сияя от гордости. — Значит, теперь мы сможем тренироваться вместе? Или... может быть, ты сам теперь сможешь учить меня? — с надеждой добавил Акума, делая шаг ближе и заглядывая брату в глаза, полные того детского восторга, который он старался не терять, несмотря ни на что. Но Саэ всё молчал. Его лицо оставалось таким же непроницаемо-холодным, будто отрубленным от каких-либо эмоций. Он сделал короткий, почти резкий вдох и резко отвёл взгляд куда-то в сторону, словно отгораживаясь от младшего брата стеной, которую выстроил в своей душе. — Нет. — произнёс он глухо, сдержанно, отчеканив это слово так, будто оно было приговором. Акума опешил. Его брови тут же вскинулись, и он замер, недоумённо глядя на брата, на шаг отступая назад. Это прозвучало… чуждо. Почти враждебно. Как будто это говорил не Саэ, не его нии-чан, а кто-то совсем другой. — Что? Почему? — голос его дрогнул, а в глазах отразилось явное непонимание, замешанное с тревогой. — Ты же сам говорил, что будешь меня учить… Ты же тогда… Саэ нахмурился. Его лицо исказилось на долю секунды, но не от сожаления, а от внутреннего напряжения. Он сделал шаг вперёд, словно подавляя расстояние между ними, и поднял руку, сжав её в тугой кулак. Его пальцы побелели от силы сжатия. Только теперь, при тусклом свете лампы, Акума заметил страшную деталь, которая раньше ускользала от взгляда — через правый глаз Саэ, от виска до самого лба, прорезался жуткий шрам. Он проходил вверх, ускользая в волосы, деля их линию надвое, а затем спускался вниз по щеке, будто чья-то рука жестоко перечеркнула его лицо. Глубокий, неровный, свежий. — Я переписал свою мечту. — голос Саэ звучал отстранённо, глухо, как будто он говорил не про себя, а озвучивал решение, давно вынесенное кем-то другим. — Я решил стать вторым сильнейшим столпом. Чтобы всегда быть рядом с Ёриичи-сама. Он опустил взгляд на младшего брата, и в его глазах не было ни тепла, ни сомнений. — А ты… ты должен забыть о мечте стать сильнейшим охотником. Ты не идёшь за мной. И больше никогда не пойдёшь. С этого дня… мы больше не увидимся. Эти слова были как нож. Чёткие. Режущие. Не оставляющие пространства для надежды. Акума замер. Его грудь тяжело поднялась, а в глазах вспыхнуло отчаяние. — Что?... Подожди, нии-чан… — он шагнул ближе, и только сейчас смог ясно разглядеть шрам. — Твоя рана… Что случилось? Это… Это ужасно глубокий порез! Кто это сделал с тобой?.. В его голосе прозвучал страх. Настоящий, чистый страх за дорогого человека. Но Саэ лишь фыркнул и отвернулся. В его движениях не было ни желания объяснять, ни даже тени интереса к этому вопросу. Он просто закинул руки в карманы своего чёрного хаори и встал, будто скала, перед которой не остановить ни мольбы, ни слёзы. — Заткнись. Мне повторить сказанное? — резко бросил Саэ, вскинув бровь и смотря с холодным вызовом. Его голос был будто лезвие, прорезающий воздух и душу младшего. Акума резко нахмурился, не сразу найдя, как ответить. Его сердце сжалось, будто от предательства. В глазах метались боль и недоумение — он не понимал, что произошло с братом, почему тот стал таким чужим, отдалённым, колючим, словно броня обвила его с головы до ног. Саэ говорил так, словно ему действительно было плевать… плевать на всё, что связывало их прежде. — Нии-чан… Ты же сам обещал, что будешь меня обучать! — голос Акумы дрогнул, но он сдержался, стиснув зубы. Он поджал брови, на лице проявилось раздражение, смешанное с неприкрытой печалью. Он раскинул руки в стороны, будто не знал, за что ещё зацепиться. — Ты хочешь сказать… что я для тебя — пустое место?! — он повысил голос. — Ты вообще понимаешь, как сильно я старался, как жил только ради того, чтобы ты гордился мной? Я не отдыхал ни дня, надрывался на работе, обучался как мог, лишь бы однажды услышать: «Я горжусь тобой, Акума»… А ты пришёл только для того, чтобы спокойно сказать, что мы больше не увидимся?! Это грубо, очень грубо! Ты звучишь и впрямь как родители! Голос уже звучал почти криком. Каждое слово — как выдох боли, копившейся месяцами. Грудь Акумы тяжело вздымалась от напряжения. — Это несправедливо, нии-чан! Это просто жестоко! — его руки опустились, сжавшись в кулаки. — Я — твой младший брат! Я — младший брат сильнейшего охотника! Глаза Саэ едва заметно расширились, словно эти слова, пробившие глухую броню, заставили что-то дрогнуть внутри. Но он промолчал. Молчал слишком долго. Акума смотрел прямо в его лицо. Гнев в его взгляде вспыхнул ярче. — Неужели, ты вернулся чтобы толкнуть такую отстойную речь? — его голос дрожал от злости и горечи. — Я не хочу знать такого брата… Не хочу видеть тебя таким. Не становись ими. Он шагнул ближе, стиснув зубы. — Ты не имеешь права просто взять и вычеркнуть нашу мечту, нии-чан! — выкрикнул он, едва сдерживая дрожь в голосе. — Старший брат с которым я делил мечту не был таким! И в этих последних словах чувствовалась не просто злость. Это было крушение надежды. Голос дрогнул не от слабости, а от разбитого сердца, из которого вырвали самое дорогое. Саэ сузил глаза. В его взгляде вновь вспыхнул тот самый стальной холод, который Акума начал ненавидеть — не потому, что он его пугал, а потому, что за ним больше не было видно прежнего брата. Акума крепко сжал кулаки, ногти впились в ладони, зубы стиснулись. Он ждал. Ждал, что Саэ сейчас, пусть и сквозь маску холодности, наконец скажет: "Я горжусь тобой, Акума." Так просто. Так буднично. Но эти слова никогда не звучали от него. Ни тогда, когда Акума весь день работал до изнеможения, ни когда тренировался до ссадин и слёз. Ни разу. И это убивало. Саэ закрыл глаза и медленно сделал шаг назад, как будто хотел дистанцироваться не только физически, но и внутренне. Он глубоко вдохнул, словно пытаясь сдержать что-то — эмоции, воспоминания или желание сказать лишнего. Его молчание длилось мучительно долго, будто время замерло, нависнув над ними тяжёлым грузом. Затем он отвёл взгляд в сторону, а когда снова посмотрел на Акуму, в его лице уже читалась не просто холодность, а твёрдое, болезненное осознание. Он вытащил руки из карманов, поджал брови, и голос его прозвучал спокойно, но с тем же леденящим тоном: — Ну, теперь я понял. Какой ты... и какой я. Акума вздрогнул. Его брови приподнялись, взгляд метнулся к лицу брата в поисках хоть какой-то подсказки. Он чуть приоткрыл рот, не веря услышанному. — Что ты имеешь в виду? — выдавил он, в голосе зазвучала неуверенность. Саэ шагнул ближе. Его лицо оставалось спокойным, но холод от его слов ощущался физически. — Вот в чём дело. — начал он тихо, почти как шёпотом, будто из жалости к брату, но без капли сочувствия. — Помнишь, когда мы были вместе у тренера мечников? Целых пять месяцев. И всё это время ты не смог освоить даже базовое дыхание. Я промолчал тогда. Не хотел рубить с плеча. Но… прошёл год. Он посмотрел на брата, и в его взгляде отражалась усталость, возможно, от борьбы не только с ним, но и с собой. — Год, Акума. Пока меня не было рядом… — он сузил глаза. — Ты сам то, чем вообще тут занимался? Глаза Акумы резко распахнулись, словно он увидел что-то ужасающее. Страх — не перед братом, а перед смыслом его слов — прорезал грудную клетку лезвием. Он резко вдохнул, грудь поднялась в попытке найти опору в воздухе, но рот так и остался приоткрытым, не издав ни звука. Он стоял в шоке, как человек, которого сбила волна в самый неподходящий момент — не ожидавший удара, не готовый к падению. Саэ, не смягчаясь ни на секунду, повернул голову в его сторону. В его взгляде не было злобы. Но именно это и пугало. В этом спокойствии жил приговор. — Если ты действительно хотел воплотить нашу мечту… — голос его звучал ровно, словно холодный ветер в пустой комнате. — Почему ты не делал ничего, чтобы приблизить её? Он чуть наклонил голову, взгляд стал резче. — Пойми… Всё кончено. И нашей мечте — тоже конец. Эти слова, произнесённые спокойно, звучали громче любого крика. Они отозвались эхом в груди Акумы, как удар в колокол. Он вдохнул, будто заново учился дышать. Глаза сузились, но растерянность в них всё ещё не исчезла. Акума чуть дрогнул, будто его тело не верило, что происходящее — реально. — Нии-чан… Подожди… — голос его был тихим, почти срывающимся, словно он сам не знал, откуда в нём осталась сила говорить. — Разве ты не понимаешь?.. Он медленно поднял руку и сжал её в кулак, как будто хотел ухватиться за что-то — за остатки связи, за тень надежды. — После того как ты остался у тренера… Знаешь, а я ведь так старался! Я составил себе особый график, я тренировался до боли, до изнеможения! Я совмещал работу и тренировки, чтобы не отставать! Я хотел… Нет — я мечтал, чтобы меня тоже завербовали, как и тебя! — с каждым словом голос становился всё громче, но в нём звучала не ярость, а отчаяние, что копилось слишком долго. Он опустил голову. Тень от его чёлки упала на глаза, и голос дрогнул. — А теперь ты приходишь и говоришь мне, что всё кончено?.. Он чуть склонился вперёд, зубы стиснуты, губа прикушена до крови. Его плечи дрожали, как от холода, хотя вокруг было тепло. — Если не будет нашей мечты, то я… — тихо прошептал он, и с этими словами что-то будто сломалось внутри. Он ещё сильнее опустил голову, словно та стал тяжёлой ношей. — Больше не вижу причины становится столпом. Повисла гнетущая тишина, такая плотная, что её словно можно было потрогать руками. Воздух стал густым, как перед грозой. Саэ молча смотрел на младшего, и в его взгляде не было ни боли, ни сожаления — лишь холодное, глухое опустошение. Как будто он смотрел не на брата, а на случайного прохожего, затерянного в толпе. С улицы доносился мягкий, отстранённый шум дождя — капли падали на крышу и разбивались о мокрый асфальт, добавляя сцене мрачной кинематографичности, будто сама погода разделяла настроение. — Ну тогда бросай. — резко, будто рубанул лезвием, произнёс Саэ. Акума дёрнулся, словно его ударили по сердцу. Он поднял глаза, полные недоверия, к старшему, губы его дрожали, приоткрытые в безмолвном вопросе. — Всё, что ты сейчас сказал… — Саэ прищурился, — прозвучало как жалкая чушь. Чушь собачья. Словно клинок вонзился в спину. Удар без крови, но с разрывом изнутри. Акума невольно сделал шаг назад, глаза расширились, зрачки дрожали от нахлынувшей паники. Саэ смотрел на него без капли прежнего тепла. Его взгляд стал игольчатым, пропитанным колючей ненавистью, будто он смотрел не просто сквозь брата — а через него. — Ты хочешь стать сильнейшим, не освоив даже основы дыхания?.. — голос был наполнен отвращением. — Мне от тебя блевать тянет, Акума. У Акумы задрожало дыхание, будто не мог вдохнуть полной грудью. Паника начинала сжимать его изнутри, как змея, туго обвивающая тело. — Больше ни за что не делай меня причиной в становлении столпом. — продолжал Саэ, голос его становился всё резче, как лезвие, что царапает по стеклу. — Выброси это дерьмо из головы, надоедливый ты брат. В тебе нет ничего. Ни таланта. Ни силы. Ни смысла. А какой толк от столпа, что ничего не может? Ты абсолютно бесполезен. Абсолютный ноль. Он сделал шаг назад, почти с отвращением, и бросил напоследок: — Просто исчезни, Акума. Твоё присутствие в моей жизни, больше не требуется. Закончив, Саэ отвернулся, и на несколько секунд застыл. В комнате было слышно только хриплое дыхание Акумы, всё ещё борющегося с начавшейся панической атакой. Потом старший медленно пошёл прочь, не оглядываясь. Акума остался стоять в пустоте. Его плечи дрожали, лицо побледнело, а дыхание стало рваным и громким, словно его душил сам воздух. Глаза были полны отчаяния, словно всё, во что он верил — умерло за один разговор. —— «Нии-чан…» — с этой мысли Акума погрузился в удушающую тишину. Он сидел, сгорбившись у дивана, словно сломленный, в комнате, окутанной мраком. Ни свечи, ни света, лишь тени и холод, исходящий не столько от воздуха, сколько от одиночества. Его колени прижаты к груди, а руки вцепились в волосы, будто он хотел вырвать из головы то, что только что услышал. «Неужели ты действительно… меня так ненавидишь?..» — слова всплывали в голове глухо, с болезненной медлительностью, будто застревали между мыслями. — «Ты никогда не был таким, нии-чан… Никогда… Он стал копией родителей. Оказывается я… Я просто хотел быть рядом с братом. Мечта — это была не моя цель, а просто способ остаться возле тебя. Однако для него, я был всего лишь предлогом для становления столпа.» Он медленно опустил голову, плечи дрожали. Пальцы сжались в кулаки, ногти больно впились в ладони. Он стиснул зубы так сильно, что боль отразилась в висках. «Братец… ты отказался от меня… Ты отбросил меня, словно обузу. Значит, всё это время я нуждался в тебе… а ты — ни секунды во мне…» Наступила пугающая тишина, в которой Акума будто утонул. Но затем… что-то щёлкнуло. Как ниточка, что оборвалась. В нём что-то надломилось — и тут же вспыхнуло. Он резко выпрямился, глаза сузились от ярости. Лицо налилось гневом, словно обожжённое яркой вспышкой. Лоб сжался в складки, а в груди начало расти что-то горячее — не плач, не боль, а ярость. Чистая, раскалённая до бела ярость. «Я не могу сделать вид, будто этого не было! Тех чувств и всего того времени. Это всё не было ложью… Ну и хрен с тобой!» — взорвался он в голове, вскидывая взгляд в потолок. Он вскочил на ноги, резко шагнул к столу и с грохотом опустил на него обе ладони. Мышцы на руках напряглись, а в груди будто полыхнул огонь. «Ты не имеешь никакого права так со мной обращаться! Всё это время, пока ты был там, я работал до изнеможения, лишь бы ты, чёрт возьми, улыбнулся! Лишь бы сказал: «Горжусь тобой, Акума»… Но ты… ты предпочёл растоптать всё, что я делал…» Он резко зажмурился, сдерживая подступивший к глазам жар, — не слёзы, а разъедающий стыд, боль и ненависть. Он задохнулся на вдохе, а потом снова бросил взгляд в пустоту перед собой. «Что мешало тебе сказать: «Прости. Я был на эмоциях. Я не должен был говорить всё это»? Хоть что-то, хоть слово… Но ты просто убил всё. Ты плюнул мне в душу, Саэ.» Он оттолкнулся от стола и сердито развернулся, кулаки сжимались всё сильнее. «Ты смотришь на меня свысока? Думаешь, что я ничтожество? Думаешь, у меня нет таланта? Думаешь, что я тебе не нужен? Да ты и впрямь копия родителей!» Он резко подошёл к вешалке, схватил куртку и со злостью накинул её на плечи, взгляд стал холодным и непреклонным, как у зверя, которому причинили боль. «Умру, но не прощу тебя! Смотри, как я разнесу твои слова в клочья. Я уничтожу твоё мнение обо мне, также, как собирался уничтожить родителей. Я раздавлю все твои чёртовы ожидания. С этого дня… я буду жить только ради одного — чтобы разбить твою мечту!» Он распахнул дверь, даже не глядя на тьму снаружи. Шагнул в неё — и исчез, оставив за собой пустой дом и оглушающую тишину. —— С тех пор прошло четыре месяца. Сто двадцать дней. Почти треть года — срок, достаточный, чтобы раны затянулись шрамами, а пепел скандала развеялся в памяти людей. Но для Акумы каждый из этих дней проживался как отдельное испытание. Саэ, будто насмехаясь над самой идеей раскаяния, не написал ни строчки. Ни извинений, ни объяснений — лишь холодное, презрительное игнорирование. Вместо этого он с упоением примерял роль “Сильнейшего охотника” организации: блистал на публичных выступлениях, снисходительно смотрел в глаза новобранцам, позволял фанатам шептаться за спиной. “Столп №3”, — объявляли его, и толпа ахала. “Рекордсмен: шесть месяцев от набора до звания. Первый в истории, прошедший финальный отбор без единой ошибки”. Мифология его успеха обрастала деталями, как драгоценными камнями на броне. А Акума стоял в тени. Он появлялся на тех же мероприятиях — бледный, сжавший челюсть так, что казалось, вот-вот треснет эмаль на зубах. Его взгляд, острый как клинок, впивался в спину брата, но Саэ никогда не оборачивался. «Как мило», — думал Акума, чувствуя, как под рёбрами разливается жгучая смесь ярости и… нет, не ненависти. Зависти. Глупой, детской, от которой горько щипало в глазах. Он не хотел признаваться даже самому себе — тем более не мог позволить заметить это ему. Но правда была проста: Акума всё ещё любил своего «нии-чана.» —— — Я тебя ненавижу, Саэ. — резко выпалил Акума. Голос Акумы прозвучал резко, как щелчок затвора — четко, без дрожи, но с такой силой, что даже воздух вокруг будто на мгновение застыл. Он подловил брата в тот самый момент, когда тот уже собирался уйти, отвернувшись, словно Акума был всего лишь очередной помехой на его безупречном пути. Саэ замер. Не сразу. Сначала его плечи едва заметно напряглись — легкая судорога, пробежавшая по спине, будто кто-то провел по позвоночнику лезвием. Затем он остановился, но не обернулся. Стоял спиной, неподвижный, как каменная стела, и в этой паузе читалось что-то большее, чем просто нежелание реагировать. Эти слова значили. Возможно, даже больше, чем он сам ожидал. Наконец, он повернулся. Не всем телом — лишь головой, едва заметным движением, будто делая одолжение. Его взгляд, холодный и отточенный, как клинок, медленно скользнул по лицу Акумы, останавливаясь на его глазах. В них не было ни гнева, ни боли — только ледяное равнодушие, приправленное легким раздражением, словно перед ним стоял не родной брат, а назойливый незнакомец. — Ты ради этого сюда пришёл? — с хмурым выражением спросил Саэ. Голос Саэ был ровным, почти монотонным, но в нем чувствовалось напряжение — будто он с трудом сдерживал более резкие слова. Брови слегка сдвинулись, создавая едва уловимую складку между ними. — Да, именно ради этого. — раздражённо бросил Акума, сжимая кулаки и в упор глядя на брата. Его глаза полыхали злостью и чем-то горьким, почти отчаянным. Откровенная ложь. И они оба это знали. Акума пришёл сюда не для того, чтобы выплеснуть ненависть. В глубине души он мечтал... пусть на краткий миг, увидеть перед собой того самого нии-чана, которого он когда-то знал и любил. Увидеть, пусть и в последний раз. Но Саэ не видел этого. Или не хотел видеть. Он скорчил на лице насмешливо-безразличную гримасу — брови слегка приподнялись, губы сжались в тонкую линию, будто он пытался убедить самого себя, что эти слова не задели его ни на йоту. Затем он развернулся, выпрямил спину с привычной, надменной осанкой и закинул руки в карманы, демонстративно показывая, что этот разговор для него уже окончен. Акума дернулся вперёд, его сердце бешено заколотилось в груди. — И ты ничего с этим делать не будешь?! — выкрикнул он, срываясь на гневный крик. Саэ остановился, но не обернулся. Его фигура на фоне холодного тусклого света казалась невероятно далёкой. — А я должен? — спросил он, равнодушно и даже с лёгкой насмешкой. Акума распахнул глаза, не веря в услышанное. Он выпрямился, словно получив незримый удар, затем стиснул зубы, чувствуя, как внутри всё клокочет от злости и боли. — «Должен»?! — повторил он, голос его дрогнул, — Ты что, издеваешься надо мной, Саэ?! Мы ведь братья! Разве это так сложно — просто сказать, что тебе жаль?! Попросить прощения за всё то, что ты наговорил?! В его голосе звенело не только негодование — в нём проскальзывало отчаяние, которому он тщетно пытался сопротивляться. Саэ даже не пошевелился. В его облике не было ни следа сожаления. — Не хочу. И не буду. — холодно бросил он через плечо. На какую-то долю секунды Акума просто застыл. Словно у него перехватило дыхание, а сердце забилось где-то глубоко в животе. Но эта короткая пауза стала лишь последней каплей в наполненной боли чаше. Его ниточка сдержанности лопнула. — Да ты же... — его голос сначала сорвался на хрип, но мгновенно набрал силу, — Просто самовлюблённый, чёрствый урод! Ты хоть когда-нибудь, хоть раз в жизни, по-настоящему меня любил?! Хоть раз волновался обо мне честно, без фальши?! Каждое слово вырывалось, как осколки стекла из раны, каждый срез острее предыдущего. — Мне больно, нии-чан! — его голос стал срываться на хрип, но он не остановился. — И ты, прекрасно это осознавая, продолжаешь давить на рану! Как будто тебе приносит удовольствие смотреть, как я корчусь перед тобой! — Сколько? Сколько из сотен писем, что я тебе писал, ты хоть раз прочитал? Хоть на одно ответил?! Нисколько! — крик его почти сорвался на сдавленный всхлип. — Наверняка ты даже не открывал их, просто выбрасывал, словно я для тебя — пустое место! Ты вообще когда-нибудь заботился обо мне?! Чем я тебе так насолил, что ты теперь так отвратительно поступаешь со мной?! Ты поступаешь как мама и папа! Мне больно от этого! Грудь Акумы болезненно вздымалась, рёбра буквально распирало от каждого вдоха. Зрачки, расширенные до неестественных размеров, мелко дрожали, отражая бурю адреналина, что пульсировала в каждой артерии. Вены на его шее и руках набухли, образуя синеватые рельефы под бледной кожей, а пальцы непроизвольно сжимались в такт сердечным ударам, оставляя на ладонях полумесяцы от ногтей. Саэ оставался каменным изваянием. Лишь едва заметное движение век выдавало, что слова достигли цели. Затем — фыркок, настолько отчётливо пренебрежительный, что Акума физически отпрянул. Столп запрокинул голову, обнажая бледную линию горла, будто демонстрируя, насколько неуязвим. На его лице застыло выражение открытого безразличия и холодной надменности. В глазах больше не было ничего — ни сожаления, ни печали, только равнодушная, почти презрительная раздражённость. — Как же ты уже меня достал, Акума... — протянул он с ленивой усталостью, словно повторял что-то в сотый раз. — Тебе действительно больше нечем заняться, кроме как тащить сюда свою жалкую истерику? Он сузил глаза, и в его взгляде сверкнула острая, до боли колючая неприязнь. — Какой же ты... трогательно нежный, младший брат. — с сарказмом добавил он, криво усмехнувшись. — Больше не смей приходить сюда ради этого. И вообще... — его голос стал ядовитым, — перестань называть меня «нии-чаном». От одного этого слова меня тошнит. И тогда... его глаза затопило. Словно тонкая незримая преграда, державшая его чувства, окончательно рухнула. Акума, не выдержав, рухнул на колени, будто ноги подкосились под тяжестью всего услышанного. Его колени ударились о землю с глухим стуком, руки беспомощно повисли вдоль тела, а спина сгорбилась под невидимым грузом. Слёзы хлынули неудержимым потоком, крупными, тяжёлыми каплями, беззвучно скатываясь по его щекам и падали на пол, образуя под ним влажные пятна. Его губы затряслись, пытаясь удержать сдавленный всхлип, но голос предал его — грудь сотрясала тихая, болезненная дрожь. Всё его тело содрогалось, будто Акума замерз в леденящей пустоте, которую оставили слова брата. Никогда ещё он не испытывал такой всепоглощающей боли. Никогда ещё тот, кого он называл своим нии-чаном, не был для него таким жестоким. И тогда Саэ, стоявший перед ним с каменным выражением лица, произнёс последние слова, вонзив их, как нож в сердце: — Если я увижу тебя в рядах охотников... — он сделал паузу, давая каждому слову проникнуть глубже, — ...я переломаю тебе каждую косточку. Настолько тщательно, что даже лучшие лекари не соберут тебя обратно. Глаза Акумы расширились, слезы застыли на ресницах, рот был приоткрыт. — Прекрати ползать за мной по пятам. Прекрати это... жалкое соревнование. Ты никогда не превзойдешь меня. Никогда. Потому что ты — слабый, трусливый и бесполезный. Его слова были как плети, хлеставшие по живому, оставляя только кровоточащие раны. — Хоть теперь это дойдет до твоего примитивного мозжечка? — он выпрямился, брезгливо отряхивая рукав, — Надеюсь, на этом наш... диалог окончен. Прощай. Он замер на месте, стоя перед Акумой. На короткий миг, едва заметный, его губы дрогнули, будто внутри него мелькнуло что-то похожее на сожаление. Его глаза, скрытые под тенью растрёпанной челки, были непроницаемы, словно он сам пытался спрятать от себя свои собственные эмоции. Но в следующую секунду он резко развернулся, не произнеся больше ни слова. Его спину — прямую, негибкую — постепенно поглощала вечерняя мгла. Он не оглянулся. Не замедлил шаг. Просто... исчез, оставив Акуму одного в кольце падающих сумерек, с коленями, врезанными в холодную землю, и слезами, которые уже некому было видеть. Ни малейшего намёка на утешение. Ни тени сомнения в его поступке. —— Однажды, после особенно изнурительной тренировки, Акума возвращался домой. Тренировка сегодня была на грани пытки. Мышцы горели огнём, каждый сустав хрустел, как пересохшее дерево, а пот, несмотря на ледяной ветер, стекал по вискам солёными ручьями. Акума шагал по пустынной улице, волоча ноги, будто к ним привязали гири. Дыхание вырывалось клубами пара — белыми, как призраки его несбывшихся надежд. Отгул? Скорее краткая передышка перед новым витком марафона самоистязания. С того дня, когда их пути разошлись, Акума превратил свою жизнь в адский цикл: подъем на заре, сотни ударов по манекенам, бесконечные спарринги с тенью собственного несовершенства. Бывали ночи, когда тело отказывалось слушаться — он падал без сознания прямо в грязь додзё, и тогда кто-то из жалостливых учеников волок его в лазарет. И всё же… Всё это имело смысл. Пока в нём жила мечта. Пока в нём горело крошечное пламя, которое ни Саэ, ни боль, ни одиночество не могли затушить. Акума сжал кулаки так сильно, что пальцы побелели. Он не собирался бросать свою мечту. Никогда. Ни слова брата, ни холод, растянувшийся между ними, не могли вырвать из сердца Акумы ту решимость, что пульсировала вместе с его кровью. Мысль пронеслась в сознании с железной четкостью, как клятва, выгравированная на костях. Акума резко встряхнул головой, будто отгоняя назойливую муху, но на самом деле — пытаясь стряхнуть “эти” воспоминания. Прошло две недели спустя с момента разговора с Саэ, который всплывал в памяти обрывками, как плохо затянувшиеся шрамы: каждое слово до сих пор жгло, будто прикосновение раскаленного металла. «Пошёл он… Ненавижу.» — стиснув зубы, подумал Акума. «Я уничтожу всё, к чему он отчаянно стремится... Разобью вдребезги его идеалы.» Но почти сразу, он понял, что опять поддаётся всплеску эмоций. И резко выдохнул, заставляя себя успокоиться. «Пофиг...» — пробормотал он себе под нос, чтобы как-то заполнить гнетущую тишину, нависшую вокруг. — «На самом деле… Хорошо ещё, что родители купили этот дом неподалёку от города. Не представляю, как бы мне пришлось тащиться на работу пешком через всю… Хоть какой-то плюс от них.» Он машинально оглянулся по сторонам, продолжая болтать вполголоса, лишь бы не остаться один на один со своими мыслями. «Да ещё эта тупая свеча в фонарях… Тянуть за собой эту фигню просто невыносимо!» Его раздражение вспыхнуло наружу. Акума дёрнул фитиль светильника, яростно потрепал его туда-сюда, и скривился в чиби-гримасе — надув щёки и показав зубы, будто малый ребёнок, которого вывели из себя. «Свеча в фонарях — это обычно фитиль в масле или термолюминесцентная сетка...» Мысль проскользнула с досадной четкостью — один из тех бесполезных фактов, которые Саэ когда-то вбивал ему в голову. Акума скорчил чиби-гримасу. Губы растянулись, обнажая сжатые зубы, глаза сузились до щелочек, нос сморщился — на лице отразилось чистейшее раздражение, словно он пытался выплюнуть этот привкус прошлого. Но стоило ему поднять глаза вперёд — выражение лица тут же изменилось. Его внимание привлекла необычная картина: возле его дома стояли десятки машин, мигали синими огнями полицейские фонари. На тротуарах и газонах толпились люди — прохожие, соседи, репортёры. Среди них суетились полицейские и люди в гражданской одежде. Технология возросла после появления столпов до невероятной скорости, благодаря чему люди изобрели машины и другие новые профессии. Акума резко сглотнул, почувствовав, как сердце болезненно сжалось в груди. Его лицо нахмурилось от внутреннего напряжения. Он ускорил шаг, напряжённо вглядываясь в происходящее. Ноги сами несли его вперёд, несмотря на нарастающее ощущение опасности. Что-то случилось. Что-то серьёзное. И это было прямо возле его дома. «Чёрт... Почему возле моего дома?..» — мелькнуло у него в голове. Он лихорадочно перебирал мысли, пытаясь найти хоть какую-то связь: «Дом Саэ? Он же вообще не живёт здесь… Или всё-таки?..» С каждой секундой внутреннее беспокойство усиливалось. Акума даже не стал расспрашивать никого из окружающих. Словно ведомый одним лишь предчувствием, он молча перешагнул через натянутую линию из яркой жёлтой ленты с надписью "Проход запрещён". Однако едва он сделал несколько шагов, как его тут же остановил один из прокуроров, решительно выставив ладонь перед собой в жесте "Стоп". — Сэр, вам сюда запрещено входить. — начал было он формально, но договорить ему не дал Акума. Акума перебил его ещё до того, как тот закончил фразу. Его собственный голос прозвучал слишком громко, почти истерично, вырываясь из сжатого горла: — Это мой дом! Меня зовут Акума Атаги! Прокурор замешкался. Его брови поползли вверх, глаза сузились, изучая лицо Акумы с внезапным интересом. Затем он бросил взгляд на досье в своей руке — лист бумаги с фотографией и сухими фактами — и его осанка мгновенно изменилась. Он опустил взгляд, сделал лёгкий извиняющийся жест рукой и, указав направление, позволил пройти. Акума не стал медлить. Он тут же ускорил шаг, пересек двор и вошёл в дом. Там его встретила совершенно иная сцена: Повсюду сновали представители Следственного комитета, что методично обыскивали каждую поверхность, их руки в латексных перчатках скользили по полкам, как щупальца. На полу, у большого деревянного стола Атаги, криминалисты склонились над чем-то, тщательно собирая образцы крови. Прокуроры стояли у входа, зорко наблюдая за ситуацией и контролируя потоки людей. В стороне работали судмедэксперты. Именно их группа привлекла внимание Акумы. Они стояли полукругом вокруг чего-то, что было скрыто от его взгляда. Их белые халаты казались слишком яркими в этом полумраке, почти сюрреалистичными. Акума, чувствуя, как в груди нарастает тревога, подошёл ближе к криминалистам. Его шаги гулко отдавались по полу. Он остановился на полпути, его взгляд дрожащими вспышками метался от одного незнакомого лица к другому, пока наконец он не заметил тело, укрытое плотной белой тканью. Где-то в глубине себя он уже знал правду. Но сознание отчаянно сопротивлялось. Сердце стучало в ушах так громко, что он почти не слышал собственных слов, когда хрипло спросил: — Ч-что… что здесь произошло?! Криминалисты недоверчиво переглянулись, явно не желая раскрывать информацию постороннему. Их взгляды были холодны и закрыты. Но тут к ним подошёл тот самый мужчина, что прежде остановил Акуму у входа. Он что-то быстро и негромко прошептал одному из криминалистов на ухо. Лицо старшего криминалиста обмякло. Он медленно снял шляпу — жест, полный архаичной скорби — и его голос, ранее сухой, теперь звучал неестественно мягко, как будто он разговаривал с ребёнком: — Здравствуйте, сэр... — он сделал паузу, губы дрогнули. — Только что завершена предварительная идентификация. Погибший... это... Ещё одна пауза. Намеренная? Или он действительно искал слова? — Саэ Атаги. Глаза Акумы неестественно расширились — глазные яблоки напряглись, обнажая максимально возможные участки белка — болезненно-белые, пронизанные тонкими капиллярами, как у загнанного зверя. Нижняя челюсть отвисла, обнажая сцепленные зубы, но ни звука не вырвалось наружу. Он застыл в этой уродливой гримасе, будто кто-то нажал паузу в самый мучительный момент его жизни. Дыхание учащалось с каждым мгновением — короткие, поверхностные вдохи, будто легкие отказывались расширяться. В груди что-то разломилось с почти физически ощутимым хрустом — не ребро, нет... что-то глубже. Что-то, что нельзя было починить. — Примите наши глубочайшие соболезнования... — раздался в тишине глухой голос мужчины. Он чуть склонился вперёд в жесте уважения, но для Акумы этот формальный поклон прозвучал как последний удар колокола. Молчание тягучей пленкой окутало пространство, заполнив его гулом крови в ушах. И вдруг, к группе подошел главный судмедэксперт — мужчина лет пятидесяти с мешками под глазами, говорящими о бессонных ночах. Он глубоко вздохнул, прежде чем заговорить, и его взгляд уклончиво скользнул в сторону, будто он не мог выдержать немого вопроса в глазах Акумы. — Судя по характеру раны... — он медленно провел рукой по собственному горлу, демонстрируя траекторию, — ...поперечный разрез, задевающий трахею и левую сонную артерию... Предварительно можно заключить, что это... Он замялся, потер переносицу, словно пытаясь стереть напряжение. — ...самоубийство. Словно обухом по голове. Акума вздрогнул, медленно подняв взгляд на мужчину, в глазах его стояло нечто среднее между ужасом и полным непониманием происходящего. «С-самоубийство?.. Саэ?.. Он?..» — мысленно пронеслось в его сознании, разлетаясь осколками по углам сознания. Эта мысль была слишком чуждой, слишком болезненной, чтобы в неё поверить сразу. Он не успел задать ни одного вопроса — его окликнули: — Пожалуйста, пройдёмте с нами, — произнёс криминалист, мягким, но настойчивым тоном. — Нам нужно будет провести анализ ДНК, а также согласовать вскрытие для точного установления времени и причин смерти. Акума машинально кивнул. Шаг за шагом, не чувствуя собственных ног, он послушно направился за ними к припаркованной поблизости служебной машине. Пальцы его дрожали. Внутри всё кричало в протесте, но тело будто окаменело, а мысли подумали лишь об одном: «Саэ никогда бы не совершил самоубийство... просто так.» … Прошло три долгих дня, наполненных тишиной, болью и тяжестью, что давила на плечи сильнее любого бремени. И вот настал день похорон. На кладбище собрались десятки людей — те, кто знал Саэ. Его бывшие товарищи по службе, охотники, с которыми он плечом к плечу сражался на миссиях, старые коллеги, а также Столпы, с кем ему удалось найти общий язык в непростом мире охотников на демонов. Все они пришли отдать последнюю дань уважения павшему другу. И среди них был он — младший брат Саэ, Акума. Его лицо было пустым, словно вырезанным изо льда. Глаза, обычно такие живые, теперь казались бездонными, отражая лишь деревянный гроб, медленно опускаемый в землю. Каждая лопата земли, что падала на деревянную крышку гроба, издавала глухой, томный звук. Словно сама земля рыдала вместе с небом, которое разразилось медленным моросящим дождём, придавая всей сцене ещё больше трагичности. Все присутствующие были одеты строго и скромно, в одежду глубокого чёрного цвета — как символ общей скорби. Зонты укрывали их от дождя, но ни один зонт не мог укрыть сердца от холода утраты. Когда все ушли, Акума остался. Он стоял неподвижно, не обращая внимания на воду, стекающую по его лицу. Перед ним возвышался каменный памятник — дорогой, изысканный, слишком красивый для мёртвых. Он сам выбрал его, потратив почти все сбережения. «Зачем?» Перед его глазами вставали воспоминания: Саэ, ещё не Столп, а просто старший брат, который таскал его на плечах, смеялся над его неуклюжими ударами мечом, прятал под одеялом, когда Акуме снились кошмары. «А могло бы у нас быть больше таких моментов? Больше смеха, больше тренировок, больше споров, больше совместных сражений и простых, мирных дней?..» — с тяжестью подумал Акума. Но на этот безответный вопрос отвечала только тишина. И ветер, что тихо прошелестел между надгробиями, развеяв цветы на свежем холме и растрепав тёмные мокрые волосы Акумы, заставив их прилипнуть к коже. Он невольно вздрогнул, опустив глаза. И в этот момент рядом с ним появился кто-то ещё. Стройный мужчина в строгом, аккуратном чёрном костюме, с глубоким, не показным, но искренним сочувствием в глазах, тихо подошёл. Он молча раскрыл свой зонт и, не говоря ни слова, накрыл собой Акуму, чтобы тот не промокал под дождём. — Соболезную тебе... — негромко, но искренне произнёс он, голос его звучал почти шёпотом на фоне стука дождевых капель. Акума медленно вскинул взгляд на мужчину, нахмурил брови в лёгком, недоверчивом вопросе, словно не до конца понимал, зачем тот проявляет участие. Но вместо того чтобы что-то сказать, он просто отвернулся, сжав губы в тонкую линию, и опустил взгляд на сырую, свежезасыпанную землю, где ещё совсем недавно зияла чёрная дыра — последнее пристанище его брата. — Благодарю... — выдавил он почти шёпотом, голос его прозвучал лениво, как будто сквозь толщу усталости. Не то чтобы Акуме всё равно, напротив, он даже очень расстроен. Просто получается какие-то эмоциональные качели связи только с недавной ссорой. Ведь всего две недели назад, брат хлестал его словами, как плетью, оставляя невидимые раны на сердце. А теперь... Только две недели — и Саэ мёртв. И официальная причина смерти звучит абсурдно в его ушах — самоубийство. Акума не мог, не хотел верить в это. Повисло тягучее, неловкое молчание. Лишь стук дождя о землю нарушал тишину, словно в такт тяжёлым мыслям. Мужчина нервно переминался с ноги на ногу, его ботинки скрипели по мокрой земле. Наконец, он прокашлялся, нарушая тягостное молчание: — Знаешь… Саэ-кун в последнее время сильно изменился. Эти слова заставили Акуму приподнять бровь. Он посмотрел на незнакомца чуть пристальнее, впервые за всё это время проявив хоть какой-то живой интерес. Он всегда запоминал Саэ как отчуждённого, холодного брата. Того, кто строил между ними стены, а не мосты. "Изменился" — в какую сторону? Может, когда-то давно он был другим? Может, из радостного и светлого человека он превратился в того, кого знал Акума?.. — Помню, как он часто говорил о тебе, — продолжил мужчина, его голос потеплел, наполнившись грустью, — открыто восхищался твоей упорностью. Говорил, что у тебя настоящий дар, несмотря на то, что ты не освоил дыхание… Слова эти ударили Акуму в самое сердце. Его глаза распахнулись шире, в них блеснул мокрый от слёз блеск, хоть он сам ещё не осознал, насколько сильно они его задели. Восхищался? Он?.. — Только... — мужчина горько усмехнулся, — жаль, что это было несколько месяцев назад. В последние дни Саэ стал другим. Холодным, замкнутым. Даже с нами, своими товарищами, он был жесток. Словно его что-то сломало изнутри... Мужчина опустил глаза, слегка сжал зонт, будто желая удержать вместе с ним свои эмоции. — Надеюсь... что в своём последнем решении он нашёл покой. — тихо добавил он. Закончив, он потянул на себя зонт, склонив голову в лёгком, уважительном поклоне перед могилой. Мужчина слегка склонил голову — не поклон, а скорее последний жест прощания. Его фигура медленно растворялась в дождевой пелене, оставляя Акуму одного перед свежей могилой. Холодные капли стекали по лицу, смешиваясь с солёной влагой на щеках, но он уже не замечал этого. Повернувшись к каменному надгробию, Акума замер. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, ногти впились в ладони, но эта боль казалась ничтожной по сравнению с тем, что разрывало грудь изнутри. Он закрыл глаза, чувствуя, как дрожь пробегает по всему телу, и сделал глубокий, прерывистый вдох, будто пытаясь втянуть в себя весь этот мокрый, тяжелый воздух. Глухой звук падающей капли на крышку гроба звучал в ушах Акумы, как выстрел. Глаза затуманились, но он заставил себя закрыть их, чтобы хотя бы на миг сбежать в тёмное пространство памяти. … Мелькнула картинка: маленький Акума, бегущий за смеющимся Саэ на закатном поле. Тёплый ветер колышет их волосы. Тогда он ещё верил, что его брат — самый сильный, самый добрый в мире человек. Но вспышка погасла. Перед ним снова — промокшая земля и могила, над которой стучал холодный дождь. Глубоко вдохнув, Акума заговорил. Слова вырывались из него так же, как бы вырвались осколки стекла из разбитого окна — болезненно и неостановимо: — Саэ… Нет, нии-чан… — он еле прошептал эти слова, губы дрожали, — Я всё ещё не могу поверить... что ты сделал это осознанно… Он медленно открыл глаза. Их глубина была наполнена той болью, что годами копилась в груди, спрятанная от всех. Дождь усиливался, превращая землю под ногами в грязную кашу, но Акума будто не замечал этого. Голос срывался, но он продолжал: — Сколько бы боли ты мне ни причинил… — Акума судорожно сжал кулаки, ногти впились в ладони, — сколько бы ран ни оставил... я... — внезапный спазм перехватил горло, заставив на мгновение замолчать. — Я всё равно люблю тебя. Всегда любил. Слово за словом, как камни с плеч, падали в пустоту. — Я так ждал... — шёпотом продолжил он, — что однажды ты войдёшь в дверь, посмотришь на меня и скажешь... просто скажешь: «Я горжусь тобой, Акума». В памяти вспыхнуло другое воспоминание: Тёплая ладонь Саэ на его голове. Тот редкий раз, когда он был по-настоящему добрым. Когда они оба ещё верили, что их ждёт что-то хорошее. Акума зажмурился, чтобы заглушить боль, но слёзы уже катились по его щекам, смешиваясь с дождевыми потоками. — Даже если бы ты извинился... по-своему, холодно и свысока... я бы простил. Мгновенно. Потому что... — голос окончательно прервался, когда первые настоящие слёзы прорвались наружу, горячие, вопреки холодному дождю. — Потому что дороже тебя у меня никого не было... И я всегда был готов простить тебя. Его ноги подломились. Акума опустился на колени, земля под ним моментально промокла, холод пронзил насквозь, но он не чувствовал уже ничего, кроме свинцового тяжёлого горя. — Слёзы… — выдохнул он, почти в пустоту, — …не вернут тебя обратно… Последняя капля стекает с подбородка и падает в грязную лужу перед могилой. — Прости... прости, что довёл тебя до этого... Прости меня... пожалуйста… Нии-чан… Он склонился вперёд, уткнувшись лбом в сырую землю, тело тряслось от рыданий, которые уже невозможно было сдерживать — целых четырнадцать лет ожидания, надежды и боли вырвались наружу в этом беззвучном крике, потерянном в шуме дождя. Надгробие молчало. Дождь лил не переставая, словно сама природа оплакивала вместе с ним того, кто уже никогда не вернётся. А Акума, наконец, позволил себе то, в чём отказывал все эти годы — просто плакать, без гордости, без злости, как тот самый мальчишка, который когда-то верил, что старший брат — самый сильный человек на свете.