Глава 50. Прошлое против настоящего

      Ощущение иссохшей коры под пальцами растворялось в водовороте образов и эмоций многолетней давности, что ныне забили свежайшим родником.       В который плеснули токсичных отходов.       Директорский кабинет — напряжение с небольшой примесью страха. Змея не могла попасть в рюкзак ученика сама, и, когда встал вопрос «кому это нужно?», кто-то указал на Селину. И завертелось: вызов к директору под конвоем тучной и подозрительной учительницы, приезд матери, раздражённой ввиду оторванности от дел, и бесконечные расспросы в попытках вызнать правду.       Селина мёртвой хваткой вцепилась в свои новые принципы о лжи во имя ухода от ответственности, она всё отрицала и ничего не знала. Как бы она пронесла змею? Они же злобные и кусачие! А как бы её подкинула посреди класса, когда там всегда кто-то был? Пришлось показать чистые без единой ранки руки и допустить унизительный обыск пакета, в котором сегодня принесла тетради, чтобы показать, что у неё нет никаких толстых перчаток и чего-то ещё, что могло бы защитить от укуса.       Они все смотрели с подозрением, но не могли доказать вину Селины, а сама девочка упорно стояла на своем: ничего не знаю, ничего не делала. Было сложнее, чем откреститься от втихаря слопанных конфет, но Селина справилась. Директор и учителя не смогли вытащить из неё признание.       Но мама знала про змей и могла разрушить ложь всего парой слов — вот чего Селина боялась больше. Но та молчала, только смотрела безучастными пустыми глазами, как у куклы. Заговорила лишь раз, в самом конце, и только спросила, могут ли они идти.       — Где твой рюкзак? — то были её первые слова к Селине, когда они вышли из кабинета и направились на парковку.       Девочке захотелось подпрыгнуть от возмущения — после всего маму интересует именно это? Да она выкинула испоганенный рюкзак в первую же помойку и не собиралась говорить о нём родителям примерно никогда!       — Дома забыла, — буркнула она, буравя мать обиженным взглядом.       Та даже не пыталась как-то помочь ей против директора, никак не поддержала, только смотрела, как будто ждала, когда Селина даст слабину и во всём признается. Это было очень обидно и неприятно.       — Со мной твоё вранье не пройдёт.       — Я не вру!       — Если не признаешься сейчас, я всё равно проверю.       — Да проверяй.       Всё равно поссорятся, Селина понимала это ясно, так пусть хотя бы за закрытыми дверьми дома, где на них не будут смотреть десятки чужих глаз. Но всё равно было обидно почти до слёз и судорожно сжатых кулаков. У девочки была небольшая надежда, что хотя бы против чужих людей мама будет на её стороне, хотя бы для вида, но она и того не сделала. Стоило ожидать, но всё равно…       Хлопки закрывавшихся дверей их старенькой машины звучали как удары молотка судьи. Поймав себя на таком сравнении, Селина сжала губы и отогнала от себя мысли про судебный зал и подсудимого преступника. Она ни в чём не виновата, это она тут жертва, а Джонни получил по заслугам. Она не виновата. Никто не убедит её в обратном.       И всё равно новые хлопки дверей после поездки в полном молчании вызвали назойливое сравнение, которое полностью отбило желание перейти тротуар и взойти на крыльцо нового дома. Только Селина заставила себя это сделать, не желая показать матери, будто она боится. Она ведь права. Она была права в своих поступках и словах, она не виновата, она просто восстановила справедливость. Если её начнут ругать — это не более претензий на пустом месте.       Когда за спиной закрылась дверь, вся уверенность едва не выветрилась. Но Селина заставила себя пройти в гостиную и скрестить руки на груди под ледяным взглядом матери.       — Не строй из себя оскорблённую невинность. Меня ты не обманешь, я прекрасно помню все твои шашни со змеями. Тогда я решила не мешать твоей нелепой блажи, а что получила в благодарность, малолетняя ты уголовница?       — Я не уголовница! Змея даже не была ядовитой!       — Вот ты и созналась.       Селина сильнее сжала скрещенные руки, чувствуя желание что-нибудь разбить или заорать. Мама… она всегда была такой, никакой помощи и понимания, только игнорирование и упрёки. Даже сейчас, когда Селина решила защитить себя сама — потому что никто другой этого бы не сделал — даже это ей поставили в укор! Ну почему мама никогда не была на её стороне? И почему так обидно даже теперь, когда вялая надежда на понимание рухнула раз, наверное, в сотый?       — А что мне оставалось делать? Тебе на меня плевать, ты бы мне не помогла, никогда не помогала! Ты бы только отмахнулась и сказала, что я сама виновата, что в моём классе одни козлы!       А мать смотрела на свою дочь с таким отвращением и злобой, будто это не Джонни, а ей навредила подброшенная змея. Как будто своим поступком Селина задела её за живое.       — Проблема не в том, что все вокруг не такие, а в тебе! Ты и только ты не такая, как все, если бы ты была нормальной, у тебя всё было бы в порядке. Почему ты не можешь быть нормальной?       — Я нормальная!       — Ложь! Нормальные девочки не ходят с зелёными волосами и не возятся со змеями! Ты не такая, как нормальные дети, и никогда не была, но почему ты не способна хотя бы попытаться? Дай мне тебя перекрасить и забудь, наконец, про своих дурацких змей!       Жестокие слова забитым гвоздём вонзились в сознание Селины, заставив замереть, с силой сжимая кулаки. Непохожесть на других — это то, чем она решила гордиться, а собственная мать говорила так, словно Селина была какой-то уродкой, которую стыдно показать другим. В голове набатом бил вопрос «почему?», но он перекрывался голосами жгучей обиды и упрямой злости.       — А я не хочу быть как все! — девочка вскинула подбородок и притопнула ногой, всем своим видом пытаясь показать, что такое желание матери не выполнит и в страшном сне. — Не хочу сливаться со всеми только потому, что тебе или кому-то ещё не нравится. Я особенная и не буду себя стыдиться!       — Ты не особенная, ты дурная, как бельмо на глазу! — рявкнула мать так, что Селина отшатнулась. Даже не от громкости, а от неожиданности, от лютой злобы, которая исказила знакомое материнское лицо, словно гримаса пробудившегося монстра. — Я с самого начала знала, что от тебя будут неприятности, и не ошиблась. Я годами слушаю упрёки, якобы я крашу волосы маленькому ребёнку, терплю твои выходки и мерзкий характер, а ты в ответ даже не можешь не усложнять мне жизнь, неблагодарная идиотка!       Кулаки сжались настолько, что коротко остриженные ногти больно впились в ладони. Селина не знала даже, что ей сказать, только чувствовала, как запекло глаза, а сердце будто рухнуло в пропасть. Мама не говорила добрых слов, она либо игнорировала, либо попрекала, но никогда не орала и не горела злобой так, словно хотела наброситься на свою дочь и подчистую выдрать так ненавистные ей зелёные волосы. И точно никогда не обзывала столь обидными словами и таким тоном, словно хотела втоптать Селину в грязь так, чтобы не выбралась.       То, что мама её не любила, Селина поняла уже очень давно и иллюзий не строила. Но сейчас она смотрела на искажённое маской монстра лицо и понимала — не просто не любила, а ненавидела. Всегда.       — Почему? — слетел с губ сиплый вопрос. Кулаки сжались сильнее. Селина на шажок отступила, чувствуя предательское жжение в глазах. Ненависть ранила куда больнее просто нелюбви, но хуже было из-за полного непонимания причины. Селина никогда не делала ничего такого, за что родная мать могла её возненавидеть. — Что я тебе сделала? За что ты меня ненавидишь?       Мать от прямого вопроса даже не поморщилась, лишь поджала губы и прожгла разъярённым взглядом, словно её взбесило то, что Селина смела не ведать причин и заявлять об этом.       — Да за то, что ты забрала у меня то, что должно было быть моим! И как будто тебе мало, ты этим постоянно кичишься, прямо тычешь мне в лицо вместо того, чтобы присмиреть и заглаживать вину за то, что испортила мне жизнь!       — Да про что ты вообще? Я не буду заглаживать вину не пойми за что, я ничего у тебя не крала, ты обвиняешь меня вообще ни за что! — Селина тоже сорвалась на крик, её раздирали на части обида, непонимание и злость. Всё стало только запутаннее, она не делала ничего из того, за что ей предъявила мать! — Ты всё выдумала, чтобы себя оправдать! Ложь, ты всё врёшь, ты…       Селина сорвалась окончательно. Она кричала, обвиняла мать на все лады, размахивала руками и не отдавала себе отчёта в действиях. Она не хотела сдерживаться, она устала терпеть, все её чувства искали выход в крике. На краю сознания, как будто откуда-то издалека, копошилась тревожная обвитая странным холодом мысль, что так неправильно, нужно зачем-то собраться и взять себя в руки.       Как же бесит!       Сквозь красную пелену прорвался грубый тычок. Селина от неожиданности подавилась очередными словами, от его силы не удержалась на ногах. Ошарашенный взгляд застыл на матери, чьё лицо перекосила всё та же ярость, а рука так и застыла вскинутой, как наградила тычком.       — Заткнись! Ещё вопли от тебя я не выслушивала, ты не имеешь на них права после того, как забрала у меня всё! Если бы только тебя не было…       — Ну так сдай меня в детдом, раз так не хочешь видеть! — в сердцах вырвалось у Селины, когда она поднималась с пола, пряча лицо за предательски короткими волосами. Она же решила для себя не тратить силы на глупые слёзы, но почему они выступали на глазах и не желали поддаваться контролю?       — Если бы я сделала это сразу, всё было бы намного лучше!       Казалось, время застыло, сфокусировавшись на фигуре с до сих пор поднятой после тычка рукой. Селина осознавала, что между ней и родителями нет никакой любви, но даже с их натянутыми отношениями услышать, как родная мать говорит, что без дочери ей было бы лучше — больно. Обескураживающе. Выбивало почву из-под ног и, как марионетку, подвешивало на нитях вопросов «что делать?» и «как дальше быть?». Даже глупые слёзы, казалось, застыли под сбивающим с ног ураганом боли и страха, что Селину сейчас действительно вышвырнут из дома. Как блудную дворнягу, а не как дочь даже.       А фигура с поднятой рукой не шевелилась, словно статуя вынесшего приговор судьи, в ушах набатом раз за разом звучали жестокие слова, оборвавшие последнее подобие семейных уз. Казалось, Селина застыла в какой-то заевшей короткометражке, чья лента удавкой обвилась вокруг шеи и душила болью и обидой.       Пока в голове вдруг не зазвучал голос. Знакомый и в то же время нет, мужской, но не отцовский. Властный и ругающий Селину на чём свет стоит, призывая… нет, приказывая очнуться и взять себя в руки. Короткометражка под его действием мигнула и пошла помехами — потому что этот голос был… неправильным? Тем, чего здесь быть не должно. Селина заворочалась в перехватившей горло петле эмоций, неосознанно понимая, что нужно от этой неправильности избавиться. Но здесь? Или… по ту сторону, откуда шёл голос?       Что-то болезненно сдавило запястье, по всей руке до головы как будто прошла молния. Образ с поднятой рукой на мгновение дрогнул, исказился. Разъярённая женщина в брючном деловом костюме превратилась в холодную красавицу в старинном платье и с длинными красными волосами, что стояла точно так же — с поднятой после тычка рукой. Но она не застыла, отступила назад и развернулась, а за ней сомкнулась стена, оставив лишь тающий образ в сознании и поглощающее чувство страха.       Перед глазами хрустальный шар, в голове пустота, а в груди мешанина эмоций своих и отголосков чужих. Селина не маленькая девочка, а взрослая девушка, и она медленно осознавала, что именно только что произошло.       Позорище какое!..       — Пришла в себя?       Резкий голос Огрона заставил поморщиться и нехотя на него посмотреть, отмечая, что маг выглядел несколько мрачнее, чем раньше. Можно даже подумать, что не одна Селина окунулась в скверные воспоминания. Хотя… то видение незнакомой женщины, которая так на него похожа… Неужели при ментальном контакте Селина мельком увидела обрывок воспоминания Огрона о его матери? Никем иным та женщина быть не могла, не только из-за внешних данных, но из-за того, что спонтанное смешение воспоминаний выдаст не случайный образ, а схожий с другим, в конкретном случае с образом матери. Той матери, которая отвергла своего ребёнка.       — Ничего не хочешь сказать? — процедил Огрон, и голос его был холоднее льдов Омеги.       Здравый смысл подсказывал Селине, что заикнись о ненароком увиденном образе — и она покойница. Но она и не хотела обсуждать мать Огрона. Свою тоже. Сейчас она больше всего хотела на кого-нибудь накричать, срывая голос, что-нибудь разбить, взорвать, проклясть — только бы дать выход бурлящим в груди эмоциям, возрождённым чертогом памяти.       Но ведьма только сделала вдох, глубокий настолько, насколько позволили лёгкие, и сквозь зубы признала:       — Я уже поняла, что облажалась.       И вновь желание на ком-то или на чём-то сорваться. Только уже не из-за старых эмоций, а новых, из-за острого разочарования и злости на саму себя. Селина считала, что надо быть полной идиоткой, чтобы потеряться в собственной памяти и эмоциях с нажитым после них опытом, и вот, пожалуйста, облажалась по полной программе. И, главное, где!..       — Причину, почему тебе нельзя этим заниматься без страховки, надеюсь, тоже поняла, — резко, словно говорил с несмышлёным и надоедливым ребёнком, бросил Огрон, попутно выуживая из кармана пачку сигарет.       Причина прескверного настроения мага была очевидна: тоже видел образ своей матери. И понимал, что видела и Селина, что наверняка злило его даже больше мимолётного обрывка памяти. В данной ситуации ведьма сочла мудрым сделать вид, что ничего не было, и убраться, пока они не рассорились под воздействием дрянного настроения.       — На сегодня хватит. Я пойду, — заявила Селина, провожая взглядом сигарету в пальцах Огрона. Её одолело острое желание затянуться тоже в надежде ослабить бушующие эмоции хотя бы табаком.       В ответ на неё даже не посмотрели, на что захотелось огрызнуться Огрону в спину, но кое-как девушка сдержалась. Отойдёт куда-нибудь, где не будет свидетелей, и позволит себе сорваться.       Чего ей оказалось не суждено — это она поняла, столкнувшись в коридоре нос к носу с Думаном. Он ждал её и не отвяжется, как ни крутись.       — Чего ты здесь стоишь? — грубо бросила Селина, не желая видеть даже его. Она сейчас хотела лишь отбросить рамки контроля и чтобы её в нестабильном состоянии никто не видел.       — Да вот подумал: а как там моя женщина справляется с подготовкой к ритуалу высшей тёмной магии? И тут по твоему лицу всё сразу ясно, так что не начинай заливать мне, якобы всё в порядке, — маг, не собираясь ничего слушать, закинул Селине руку на плечи и подтолкнул дальше по коридору. — Пошли лечить твою менталку.       — Я сама справлюсь, чего пристал? — огрызнулась в ответ Селина, упираясь в пол ногами, да только каблуки предательски скользили по паркету.       — Я, кажется, уже говорил тебе, что ты моя женщина и мне на тебя не похер? Раз примерно дохрена. Поэтому можешь хоть обложить меня всеми известными тебе матами, но от меня не отвяжешься.       С таким заявлением Думан всё-таки втянул Селину в свою комнату, которая встретила гостью не очень творческим беспорядком. С недовольным шипением девушка выбралась из хватки и резко выдохнула. Ну да, как она и думала, никуда Думан не денется. Почему-то сейчас это понимание злило и радовало одновременно.       — Тогда дай сигарету, — Селина требовательно протянула руку, смотря в сторону. Не лучший, наверное, способ, но как же ей сейчас плевать.       До слуха донеслось задумчивое хмыканье, но Думан, особо долго не думая, всё же зашуршал по карманам.       — Вот как решила бороться со стрессом, значит?       — Это то, с чего я начну. А ещё, если я за этот месяц сопьюсь, лечить меня от алкоголизма тоже будешь ты.       — Эй, ты меня пугаешь, — Думан протянул Селине уже зажжённую сигарету и первым высунулся в окно со своей собственной в зубах, чиркая зажигалкой. Когда Селина пристроилась рядом, он на неё даже не покосился, только синхронно с ней сделал глубокую затяжку. — Впрочем, в отличие от сверхжестокой параноидальной ебанутости, курение и алкоголизм хотя бы лечатся. Но ты не какая-то там жалкая тряпка, чтобы спиться за месяц, а сигареты уже не так страшно.       Селина не удержалась от саркастичного смешка и затянулась глубоко, но осторожно.       — У тебя на пачке, кажется, сочная картинка с предупреждением о раке?       — Не, о гангрене. Зацени мясо, — Думан ухмыльнулся с сигаретой в зубах и беззаботно продемонстрировал ту самую картинку. — Но понимаешь, в чём фишка — мы же с тобой волшебники. Да, организмы у нас не застрахованы от болячек, но мы можем смотаться в тот же Магикс, дать на лапу целителю и всё, как новые. Мы с мужиками курим с… не помню точно, тогда только-только начали массово делать сигары. И ничего, живые до сих пор.       Тогда точно не страшно, можно курить, пока дым из ушей не пойдёт, на чём Селина сосредоточилась. Табак не оказывал какого-то чудотворного действия, в груди всё так же бурлили злоба и обида, из головы не шли жестокие слова ма… Амелии, которые не должны ранить выбросившую её из жизни взрослую девушку, но цепляли маленькую девочку, что в глубине души всё равно надеялась, что в её семье всё не настолько плохо. Селина прекрасно понимала, что её эмоции уже неактуальны, что нелогично им вообще бурлить, но они, вытащенные из забвения и любезно растормошенные в угоду амбициям хозяйки, упрямо преобладали над любыми доводами разума.       Селина даже не понимала, что злило её сильнее — детские эмоции или вызванный ими диссонанс.       — Можешь, попробуешь выговориться? Я понимаю, насколько тебе погано, молчать и барахтаться самой по себе последнее, что сейчас стоит делать.       — Да что ты понимаешь!       — А что, думаешь, одна такая, на которую вдруг навалилось говно из прошлого? У меня тоже такое было, так что знаю, о чём говорю.       — Иллидис не подпустил бы вас к своей памяти.       Тем не менее немного разбередить любопытство Селины Думан смог. Она не сомневалась, что такой человек, как Иллидис, и с участием Ашерона согласился из-за отсутствия альтернатив, но он не позволил бы хоть одному из своих учеников, которых считал больше слугами, чем подопечными, увидеть то, что они могли счесть слабостью и использовать против него.       Однако Думан человек прямолинейный и скорее вывалит на чужую голову даже мерзкую правду, чем приврёт ради утешения.       — Не всё упирается в ритуал Чёрного Круга, в нём я действительно не участвовал. Тут другое, — маг не спешил с продолжением. Какое-то время он молча курил, бездумно пялясь на укутанную темнотой улицу внизу, как будто о чём-то размышлял. Селина не торопила, её мысли вновь вернулись к Амелии, заставив сердито вдохнуть дым и отметить, что сигарета как-то быстро кончилась. — Полагаю, этот день мы можем считать просранным. Ещё одну будешь?       Думан протянул раскрытую пачку, и Селина не стала отнекиваться, выудила сигарету и подождала, когда маг поделится огоньком. Дым вновь наполнил лёгкие и вышел нарочито тонкой струйкой, сосредоточением на которой девушка пыталась потеснить мысли о воскрешённом воспоминании.       — К чему комментарий о дне? — уточнила она, намереваясь вернуть Думана к разговору. Пусть говорит хоть о чём-нибудь, тоже поможет переключить внимание.       — Помнишь, я рассказывал о том, как у меня в детстве отшибло память? Иллидис говорил, что это от шока, но потом выяснилось, что проблема в ментальном блоке угадай чьего авторства, — метаморф скривился и сплюнул в окно, вдогонку швырнув окурок. — Всё выяснилось, когда Иллидиса пленили феи и он больше не мог поддерживать свою магию, и, блядь, до сих пор как вспомню, так сразу хочется выпустить этому мудаку кишки! А не могу, сначала его надо выковырять из Тир Нан Ога, да и не хочу, чтобы он так легко отделался.       — Слушай… тебе не обязательно рассказывать, если не хочешь, — неуверенно протянула Селина, наблюдая, как Думан принялся раскуривать новую сигарету с совсем уж диким видом. Жёлтые глаза сверкали, как у разозлённого кота, а губы приподнимались в оскале, казалось, ещё чуть-чуть — и из горла вырвется рычание. Ведьма почувствовала себя последней сволочью от того, что он пришёл в подобное настроение в попытке ей помочь.       — А я хочу, поэтому закрой ротик и навостри ушки, буду показывать тебе, как исповедываться, — с резкой и наигранной беззаботностью заявил метаморф, рывком подтягиваясь и разваливаясь на подоконнике так, что Селине едва хватило места самой.       — Чёрт возьми, Думан, я не…       — Ты не возникаешь и слушаешь, я не предлагаю, а ставлю перед фактом. Я тебе рассказ, потом ты мне рассказ, по-моему, честно. И, пока ты не начала отбрыкиваться, я хочу донести, что рассказываю о себе не для того, чтобы вывести тебя на откровенность, а потому что действительно хочу быть с тобой открытым. Просто тема такова, что не во всё время уместна.       Аргумент, который нечем крыть. Селина признала себе, что ей действительно было интересно наконец узнать о прошлом Думана от него самого, а не обрывками из чужих уст, но ситуация вышла неоднозначная. Вопреки всем его заверениям девушка всё равно чувствовала себя так, словно принудила его к неприятным откровениям, и рассказать про Амелию ей придётся хотя бы чтобы придавить закопошившегося червяка вины. И она не сомневалась: этот гад знал, что при таких условиях она не сможет уйти от ответа. Кого другого Селина послала бы со всеми откровениями и запросами, но хорошими отношениями с Думаном она дорожила.       — Я начну издалека для лучшего понимания, — неспешно заговорил метаморф, убедившись, что Селина не будет протестовать. Сигарета медленно тлела в его пальцах, и, прежде чем продолжить, он сделал глубокую размеренную затяжку, словно собираясь с мыслями… или оттягивая неприятные воспоминания. — Я родился в обособленной общине волшебников, мы жили в лесной глуши без контактов со внешним миром, и нас такая жизнь устраивала. В те времена тёмные волшебники на Британских островах часто так жили по лесам, так было… спокойнее, пожалуй. Из-за фей, да, правильно понимаешь. В моей деревне жили маги и ведьмы, чьи силы были связаны с метаморфизмом и зверьём, у нас было что-то типа культуры анимализма, и то, что я отдаю предпочтение обличьям животных, наверное, пошло оттуда. Чистых метаморфов, как я, там было меньшинство, считай, только моя родня. Собственно, из-за этого дара всё и заварилось.       Думан стал совсем мрачным и надолго замолчал, медленно куря и бездумно смотря перед собой. Селина его не торопила, посматривая искоса, но не решаясь повернуться полноценно. Она с замиранием ждала продолжение, понимая, что сейчас услышит нечто очень личное… и очень скверное. Даже весь её эмоциональный коктейль как-то сам собой отошёл на задний план.       — Иллидис был одержим идеей совершенного отряда охотников на фей, он тогда очень тщательно отбирал кандидатов по магии, чтобы не допустить двух даров одного… типажа, скажем так. У него уже была защита и ударная мощь — Огрон и Гантлос, соответственно, — сам он из-за их спин мастерски сбивал и путал врагов, и для идеала он хотел найти что-то типа универсала, который способен подстроиться под любую манеру боя и до кучи работать в стане врага. В общем, ему приспичило заполучить метаморфа, и он вышел на нашу деревню. Понимания он не нашёл, старшие не хотели менять спокойную понятную жизнь на войну с феями, а отдавать залётному колдуну ребёнка не стали бы тем более. Мне тогда было… не помню точно, где-то десять-тринадцать примерно, но дар был очевиден безо всяких тестов. Наследственность и всё такое, сама знаешь, как это бывает. Иллидис решил, что подождать моего пробуждения будет проще, чем дрессировать взрослого, так что…       И вновь молчание под уже третью сигарету на замену слишком быстро выкуренной прежней. Селина почти физически чувствовала, как рядом сгустились чужие эмоции из застарелой боли и многовековой ненависти, и сама начинала чувствовать себя хуже морально. Она понимала, что сейчас услышит, и её детские проблемы даже рядом не валялись с чем-то подобным.       — Он их убил, — сказала ведьма, когда пауза слишком затянулась. Не вопрос, но констатация.       — Он говорил, что феи напали на деревню и убили всех. Брехня, ни одной крылатой суки рядом не было, просто среди ночи люди вдруг сошли с ума. Можешь представить, каково это: проснуться вдруг от криков и увидеть, как люди, которых ты знал всю жизнь и каждый день общался, начали рвать друг друга в клочья? Буквально в клочья: магией, клыками, когтями и призванным зверьём. От такого зрелища даже без магии разума мозгами двинешься, но с ней гарантированно.       Пиздец.       Цензурных комментариев в мыслях не было и быть не могло. Селина переваривала жуткое откровение и осознавала, что Иллидис был намного худшим человеком, чем ей представлялось. Устроить геноцид целой общины из-за одного ребёнка, и это ещё без извращающего влияния ритуала Чёрного Круга! Зачем было убивать всю деревню, когда хватило бы одной семьи? Иллидис хотел исключить даже малейшую возможность мести и поисков похищенного ребёнка? Чёрт побери, всё равно перебор, он просто маньяк!       Селина хотела сказать что-нибудь в поддержку, но что? Не пустые же банальности типа «мне жаль» или «сочувствую», за которые самой захочется дать себе подзатыльник? Тем более что Думан пережил и гибель деревни, и возвращение воспоминаний давным-давно и всё, что можно, наверное, уже услышал от других чернокруговцев. Но просто промолчать тоже будет неправильным.       — Ашерон хочет заточить Иллидиса в Легендариум. Тюрьма надёжнее Тир Нан Ога, — негромко протянула Селина, вспоминая, что не только Думан испытывал к Иллидису лютую ненависть. — Думаю, учитель не будет против, если я иногда буду призывать Иллидиса, чтобы ты пустил ему кровь.       Ей в ответ прозвучал хриплый и немного безумный смех.       — Всеми когтями за! Я знал, что ты меня поймёшь, — смех оборвался, сменился несколькими глухими смешками, а после Селина почувствовала, как её дёрнули за прядь волос. — Теперь твоя очередь.       Ведьма скривилась, чувствуя, как в груди заворочался дискомфорт, но вовсе не от того, что ей не хотелось рассказывать. Даже буря детских эмоций улеглась, напрочь выбитая шоком от Думановых откровений.       — Мои проблемы в сравнении с твоими просто детский лепет. Даже стыдно становится, что они выбили меня из равновесия.       — И что? Тебя же они ранят, значит, важны. Для любого человека его личные беды болезненнее, чем чужие, это нормально, в общем-то.       — Ты сравниваешь несравнимое, у меня ведь даже никто не умер. Всего лишь проблемы с Амелией, которая мне типа мать. Мы тогда впервые очень серьёзно поссорились, и в одиннадцать её откровения выбили у меня почву из-под ног… не знаю, чего я ещё ожидала, ещё до ссоры ведь поняла, что я ей нахрен не сдалась. Но тогда я даже не понимала, за что она меня так ненавидит.       Вот бы выбросить Амелию из головы раз и навсегда, да только до финального ритуала эта женщина будет частой гостьей в мыслях. Слишком много завистливая мать исказила в жизни своей дочери, что её влияние присутствовало даже там, где не было её самой. Селине потребовались годы в отрыве от неё, чтобы избавиться от навязчивого образа, который тут и там маячил на периферии сознания, отравляя разум бесконечными сравнениями и предположениями о том, что могло быть по-другому. А ведь, если подумать, их взаимоотношения были не настолько ужасными, как порой показывали в кино и новостях. Были средства для жизни, никто не пьянствовал, раскидываясь деньгами и притаскивая в дом сомнительный контингент из собутыльников. Никто никого даже не бил, тот тычок был чуть ли не единичным случаем. Быть может, Амелия не хотела опускаться до избиения ребёнка… но скорее попросту боялась поднимать руку на маленькую ведьму. Понимала, что может так пробудить раньше срока волшебство, которое обрушится на агрессора терзающим клубком зубастых змей, от коих простой человек не сможет защититься.       И даже в детдом дочь не сдала, но не из-за остатков совести. Сейчас уже сложно вспомнить причину, но Селина подозревала, что не обошлось без Эльдоры. Кажется, крёстная в её жизни появилась как раз после той ссоры и пару раз даже беседовала с родителями…       — Я с твоей матушкой знаком мельком, но мне хватило, чтобы понять, какая она у тебя двинутая. Полагаю, ты за этот месяц вспомнишь её ещё не раз, но после очередной партии воспоминаний постарайся думать вот о чём: несмотря ни на что, ты выросла сильной характером женщиной, а не забитой тенью. Детство у тебя выдалось похуже, чем у большинства современных детей, но оно тебя закалило. Чем не повод для гордости?       Подобные слова Селина никак не ожидала услышать и тут же с удивлением повернулась к Думану… который с хитрым видом протянул ей стакан виски. Второй был в его руке, а рядом парила откупоренная бутылка. Когда только успел?..       — Пожалуй, ты прав, — ведьма с едва заметной усмешкой взяла стакан и приподняла его, чувствуя, как на душе становится легче. От слов, от действий — от всего. — Тост за то, какими мы стали?       Чокнувшись стаканами, они выпили виски. Селина извернулась, чтобы прислониться затылком к оконной раме, чувствуя, как в голове зашумело — налил Думан немало, а закусить не предложил. Но какая разница-то? Так и так хотелось напиться.       — Ты, кстати, не думай, что я принёс какую-то большую жертву. Это я про наш обмен рассказами, — внезапно сказал Думан, неспешно наполняя опустевшие стаканы. — Мне то дело вспоминать пиздец неприятно, но худшее я давно пережил. Зато ты теперь более открыта к откровениям и в следующий раз не будешь ломаться.       — Компенсация качества количеством? Думан, ты хитрая сволочь, — тем не менее говорила Селина беззлобно и второй стакан забрала спокойно. — Но этим ты мне и нравишься… когда не бесишь.       Оскал метаморфа был крайне довольным и теперь виски салютовал он.       — Тост за такого неподражаемого меня. Давай-давай, я же знаю, что ты согласна, — он прикончил свой виски в пару глотков и немигающим взглядом уставился на Селину, что пила не в пример медленнее. На такой фокус, как виски залпом, она пока не способна. — А что насчёт твоей двинутой мамаши — так нахер её, ты правильно сделала, что послала в итоге. Семья это вообще не про кровь, посмотри хоть на нас с мужиками. Мы не родня, но братья и друг за друга любому порвём пасть.       Селина не могла не согласиться, вспоминая весь свой опыт с родственниками. С Амелией у них связка взаимных презрения и ненависти. Отец жалкий подкаблучник, о котором вспоминать не хочется. С Тришной сугубо деловое партнёрство. А те люди, к которым Селина чувствовала привязанность на эмоциональном уровне, не приходились ей роднёй, и как же мало смысла она сейчас находила в термине «родственники»! Куда больше её волновал один из важных ей людей, что сейчас нагло развалился на подоконнике, почти вытеснив её саму, и гипнотизировал своими жёлтыми глазами в ожидании реакции на слова.       Проглотив остатки виски, Селина задержала стакан у губ, своеобразно за ним прячась, не мигая смотря Думану в лицо и ловя малейшие изменения в его мимике. В её голове возник наиважнейший вопрос, который требовал немедленного ответа и слетел с губ быстрее, чем был обработан разумом:       — А за меня пасть порвёшь?       В ответ — сытая и довольная ухмылка, как у дорвавшегося до сметаны кота. Будто метаморф услышал сверх того, что ожидал, но что пришлось ему по нраву.       — Детка, за тебя не только пасть, а от паха до горла, — и резкий рубящий жест снизу вверх, как иллюстрация словам. — Хочешь, на следующей же фее докажу?       На душе стало совсем легко, когти напряжения после неприятных воспоминаний и унизительной оплошности отпустили совсем. Селина позволила себе короткий, но искренний смех.       — Я верю тебе на слово.