Часть 17

Эдмонтон, столица провинции Альберта, Канада

Неоновые вспышки разрезали полумрак одного из самых известных ночных клубов Эдмонтона. Среди десятков людей, танцующих и сжигающих свою жизнь в угаре удовольствий, были и те, кто молча наблюдал за этим хаосом. Охрана — рослые фигуры в чёрных костюмах — стояла у входа в VIP-зону. Если бы кто-то присмотрелся к ним утром, заметил бы одну деталь: у них не было теней. Они охраняли дверь с табличкой «VIP», за которой скрывались копьё и молния, вырезанные на металле. Если бы случайный посетитель заглянул туда, он бы увидел зрелище, мягко говоря, странное. Два крепких старика, на первый взгляд обычные, двигались в ритме танцевальной биты. Они синхронно махали руками и ногами, в какой-то момент прошли мимо друг друга, хлопнув в ладоши, и продолжили выписывать движения, в такт музыки. Совпадение, конечно, но эти двое были в приподнятом настроении, задавая тон всему вечеру. Вокруг них собрались личности в экзотических костюмах — от японских кимоно до традиционных нарядов майя. Представители всех религий Земли, чьи пантеоны веками враждовали, впервые за десять тысяч лет оказались в одном месте. У многих были маски — кошмарные, ритуальные — скрывали лица, но не эмоции. Все были в эйфории. За диджейским пультом стоял парень японской внешности, самый обычный на вид, но его пальцы на кнопках задавали ритм, от которого дрожали стены. Когда музыка стихла, толпа разразилась аплодисментами, поддерживая двух стариков, открывших вечер. — Этот Рагнарёк будет нашим! — сказал первый, с повязкой на глазу, ухмыляясь. — Отпразднуем смерть Люцифера! Толпа снова захлопала, крики слились в гул. Двое «людей» спустились с подиума, оживлённо обсуждая что-то, и скрылись за дверью. В стороне стояла девушка, неприметная, если не считать нимба над головой и синих волос, выкрашенных в стиле модного омбре. Она выглядела настолько обыденно, что никто не обращал на неё внимания. Ангел — или то, что от него осталось — наблюдала за происходящим с пустым выражением лица. Её глаза не выражали радости, только усталость и непонимание. Почему они так радуются? Справа от неё вспыхнул свет, и появилась старушка в розовом костюме, с сумочкой и улыбкой в 64 зуба. Она окинула взглядом толпу, затем посмотрела на девушку. — Я не опоздала? — спросила она, поправляя очки. — Нет, госпожа Кон-Тикси-Виракоча, — без эмоций ответила девушка. — Они уже ушли в свою комнату. Старушка вытянула шею, и её голова, изогнувшись под неестественным углом, приблизилась к лицу ангела. Верховная богиня Андского региона прищурилась. — Можешь звать меня просто Виракоча. Тебя что-то беспокоит? — Нет, — отрезала девушка, её голос был холоден. — Да брось, Груди, мы же подруги! — хихикнула Виракоча, явно издеваясь. Ангел поморщилась — прозвище, данное Адамом, резало слух. — Я Гру, госпожа, — скисла она. — Если будете отвлекаться на меня, опоздаете на собрание. Виракоча втянула шею обратно, окинув девушку последним взглядом, и зашагала к двери, постукивая каблуками. Она вошла в комнату, где уже собрались сильнейшие божества людского мира. На первом месте восседал один из стариков с подиума — огромный, с телом, которое выглядело так, будто его вырезали из мрамора. Он закинул ноги на стол, ухмыляясь. Над его местом горели греческие символы: Зевс, верховный бог Олимпа, бог неба и грома. Напротив, с двумя воронами на плечах и копьём у ног, сидел другой старик — с повязкой на глазу и хитрой ухмылкой. Над ним сияли скандинавские руны: Один, бог мудрости, войны и смерти. Справа расположился темноволосый мужчина с тёмно-коричневой кожей, в длинной льняной тунике и крокодиловом головном уборе. Он был спокоен, в отличие от остальных. Над его местом светились египетские иероглифы: Амон-Ра, бог солнца. Все трое повернулись к Виракоче. Первым заговорил Зевс, его бас гремел, как гром. — О, какими судьбами? — сказал он, ухмыляясь. — Не время, конечно, но я готов извиниться за то, что отрубил тебе голову в прошлый раз. Виракоча прищурилась, её мелодичный голос был обманчиво лёгким. — Ты хотел меня изнасиловать, — отрезала она. — А когда я отказала, ты тысячу лет на меня злился. Прости, что оторвала тебе член и засунула в твою же задницу. У Зевса дёрнулся глаз. Воспоминания явно были болезненными. — Как можно отказаться от меня?! — возмутился он, хлопнув по столу. — У меня самый большой хуй среди богов! От такого не отказываются! Я хотел показать тебе, что ты упустила! Виракоча посмотрела на него, как на идиота. И про себя усмехалась, она знала на что надавить. — У Адама больше, — спокойно ответила она. Это был удар ниже пояса. Зевс убрал ноги со стола, его глаза засветились белым, а в комнате загремели раскаты грома. — Да как он посмел?! — взревел он. — Я превращу его в девку и изнасилую! Виракоча закатила глаза. Этот дебил, как всегда, думал не головой, а другим местом. Как его до сих пор не свергли братья? Его надо было прикончить ещё во время Первой войны богов, когда он размахивал молниями и орал про свой «божественный хуй». Один, до этого молчавший и слегка ухмыляющийся, хмыкнул, поглаживая своих воронов, Хугина и Мунина, сидящих на его плечах. — Успокойся, Зевс, — сказал он, его голос был в приподнятом настроении, но с холодной насмешкой. — Нам не до твоих разборок. Виракоча, ты здесь, чтобы говорить о плане? — Да, — ответила она, садясь с прямой спиной. — Другие боги на местах. Они собрали всё, что нужно. Рай и Ад на грани войны. Пора начинать. Амон-Ра, молчавший до этого, кивнул, его глаза светились, как раскалённое солнце. — Ударим им в спину, — произнёс он, его голос был глубоким, как бездонная пустыня. — Позиция Ада нерешённа, но, судя по сообщениям, он в трауре. Десятки миллионов жителей — бесы, суккубы, адские гончие — вышли на массовые сходы, требуя голову верховного серафима. Они в ужасном горе, и это настолько сплотило их, что даже вечные войны банд и разборки прекратились. Они кричат: «Кровь за кровь». Демоны Гоэтии пока не стягивают войска, но это вопрос часов. А дальше… — Вы слишком надеетесь на войну и не видите настоящей проблемы. Голос прозвучал внезапно. Ниоткуда. Не громкий, не тихий — он просто был. Будто кто-то дышал в затылок каждому, прошёл сквозь них за долю секунды. Невозможно было увернуться, потому что он звучал в каждом углу зала, за спиной, внутри головы — шепот, но такой, что пробирал до костей. Зевс машинально вытер пот со лба. Виракоча сжала зубы, сдерживая первый порыв — бежать. Один замер, его вороны тревожно каркнули. Амон-Ра чуть наклонил голову, но даже его спокойствие дало трещину. Никто не обернулся. Не потому, что не хотели. Потому что не могли. — Г-господин… — Зевс заговорил первым, без привычного громового напора. Его голос дрожал, спесь испарилась. — Мы делаем всё возможное… Всё, чтобы исполнить вашу волю… Он шептал, проглотив гордость вместе со слюной, поджимая губы, чтобы скрыть страх. — Вы не смотрите в корень проблемы… Воздух стал тяжёлым, будто кислород вытянули. Всё держалось на грани — шаг влево, шаг вправо, и конец. — …думаете воспользоваться моментом, чтобы начать войну? Слишком поспешно. Хотите обесценить мои старания? — голос стал ниже, и за спиной каждого появилась рука, сотканная из корчащихся в агонии лиц — богов из пантеонов, что посмели пойти против. Существо продолжало: — Мне столько сил потребовалось, чтобы убрать Люцифера, который стал действовать слишком непредсказуемо. Переменная, которую я не учёл. А вы хотите начать войну без моего разрешения? Рука коснулась горла каждого. Зевс задрожал, Один стиснул копьё, Виракоча застыла, Амон-Ра закрыл глаза. Даже воронам досталось — они застыли, как каменные. — Вы забыли, что есть существо страшнее тьмы и хаоса, — шептал голос. — Напомнить, что стало с теми, кто мне не подчинялся? Брахман, Шива, Перун, Вишну, Тэнгри — они поплатились существованием. Руки сжались, душили, не щадя никого. Боги побледнели, их божественная мощь была ничтожной перед этим присутствием. — Знайте своё место. Война начнётся, когда я скажу. Голос оборвался. Руки исчезли. Боги выдохнули, бледные, как смертные. Они поняли: их самодеятельность чуть не стоила им всего. Кто же знал, что убийство Люцифера — его работа? Никто не сказал. Они думали, это подарок судьбы, шанс для наступления. Подарок «судьбы», как же. Дверь резко распахнулась, и в комнату вошёл диджей — тот самый парень японской внешности, с гамбургером в руке. Он удивлённо осмотрел «коллег», чувствуя давящую ауру. — У вас такие лица, будто Будда умер, — хохотнул он, но наткнулся на гробовое молчание. — Он реально умер? — Если бы, — буркнул Один, поглаживая воронов, которые всё ещё дрожали. Но Ками почесал макушку. Пока его не было, тут явно что-то произошло. Он пожал плечами и откусил гамбургер. — Ладно, — сказал он с набитым ртом. — Что дальше? Начинаем войну? Мне, если честно, не принципиально. Можно и без всей этой суеты. Не хочу связываться с Высшими… особенно с Лилит. До сих пор хвосты не отросли после того, как она их мне оторвала. Зевс зарычал, но промолчал. «Высшие» — так среди языческих богов называли тех, кто стоял за гранью обычного пантеона. — Ждём, — коротко бросил Зевс, завершая собрание.

***

Ад изменился. За считанные дни привычный хаос — войны, торговля, интриги — растворился. Улицы опустели, магазины закрылись, концерты отменились. Жители Ада, от бесов до суккубов, либо сидели по домам, либо собирались у статуй Люцифера Морнингстара, которые стояли в каждом кругу в десятках экземпляров. Они приносили цветы, свечи и, что удивительно, резиновые уточки — символ, который стал для них чем-то большим, чем просто игрушка. Тысячи стояли на коленях, многие плакали. Люцифер был не просто королём. Он спасал их. Благотворительные организации, больницы, школы — всё за его счёт. Он давал работу, защищал слабых, платил по счетам. Да, слухи о нём ходили тёмные, но сейчас это не имело значения. Ад чувствовал боль — боль утраты не просто правителя, а того, кто был их создателем, их богом. Общая скорбь переросла в боль. Коренные жители Ада собирались в многотысячные толпы с единственной мыслью: найти ответы. На площади круга гнева, у подножия самой большой статуи Люцифера в Аду, стоял бес в красной мантии, с крестом в форме флага семьи Морнингстар. Его голос гремел над толпой. — СЛУШАЙТЕ МЕНЯ! — вещал он, размахивая руками. — Я представитель церкви Люцифера, бога нашего, создателя каждого из нас! Истинного пророка, что видет нас! Вы почувствовали боль? Это была нить, связывающая нас с ним, с нашим создателем! Мы верим: пока Люцифер жив, мы вечны! Он — хранитель душ демонических, и пока он дышит, живы мы, он сосуд душ, все тех, кто умер в аду! Но теперь нас обрекли на забвение! Райские отродья и так ненавидели нас, как созданий тьмы, и решили отнять самое ценное. Кто мы без Люцифера? Мы ничто! Раньше над таким психом посмеялись бы, обоссали или убили. Но сейчас? Его слова падали на благодатную почву. Официальной версии гибели Люцифера не было, и в этой пустоте священник дал ответ. Нить, связывавшая их с посмертием, с защитой, оборвалась. Осознание этого било по голове, как молот. Рай решил истребить их как вид. И толпа закипела. — Разойтись! — раздался голос сверху, разрезавший гул. В небе парила одна из падших, её чёрные крылья сияли в алом свете Ада. — Приказ на общие… — Одна из тридцати апостолов! — бес в мантии рухнул на колени, его глаза горели почтением. Тысячи вокруг повторили жест. Те, кто снимал это на камеры, вели трансляции, затаив дыхание. Парящая фигура с чёрными крыльями и толпа на коленях — это было слишком красиво, слишком величественно. Образ того, кому стоит поклоняться. Падшая опешила. Она не ожидала такого. Её голос дрогнул. — Скажите, что нам делать? Как жить без господина Люцифера? — священник говорил с колен, его голос дрожал. — Разойтись, — повторила она, но уже менее уверенно. — Но как же? — воскликнул он. — Мы не можем почтить память нашего бога? Короля, праведника, мученика, что выпустил тьму ради спасения света от Хаоса? Падшая замялась. Она не знала, что ответить. Как и все падшие, она верила в образ Люцифера — спасителя, создателя, Утренней Звезды. Пойти против этого было как предать себя. Её глаза увлажнились, но она держалась. Боль разрывала её изнутри, как и всех падших. Они были сломлены, но выучка держала их на плаву. — Мы не делаем ничего плохого, госпожа, — продолжал бес. — Люцифер, Денница Небес, Великий Осветитель мира людского, Утренняя Звезда, король Ада — его титулы говорят сами за себя! Мы не можем жить без него! — Он заплакал, его голос сорвался. — Где госпожа Лилит? Как нам жить? За что его убили? Чем мы заслужили потерю господина? Он хотел войны? Нет! Он начал модернизацию, улучшал наше существование! Разве это плохо — жить? Почему Рай решил убить его? Мы — тьма, но мы появились, когда наш король выпустил её, чтобы защитить мироздание! Он принёс Инь и Ян! Так за что его убили? Ответьте, госпожа! Толпа загудела. Голоса сливались в хор. — Моя жизнь спасена больницей, что спонсировал король! — крикнул откормленная акула. — Мой сын учился в школе Люцифера! Благодаря ему мы вырвались из бедности! — добавил Бесс. — Ваши… ваши структуры… они спасли меня… от продажи на органы… — прошептала суккуб, захлёбываясь в слезах. Голос дрожал, будто каждое слово давалось с болью, как заноза под кожу. — Они… они убили мою сестру. Просто так. Как товар… Только организация Люцифера… только она протянула мне руку. Только они не отвернулись от нас, обычных жителей Ада. — Она с трудом переводила дыхание, ком в горле не давал говорить. — А теперь… теперь Рай… решил его убить?.. За что? Слёзы покатились по её щекам, словно прорвало плотину. Она не сдержалась, опустила голову и глухо всхлипнула, как потерянный ребёнок. — П-простите… — едва слышно добавила она и, не дожидаясь ответа, развернулась и побежала прочь с трибуны, закрыв лицо руками. Толпа молчала. Но через несколько мгновений один за другим начали раздаваться голоса — каждый стал делиться своей историей. Люди, демоны, падшие — рассказывали, как аристократы издевались, как правосудие было глухо, и только суд, что подчинился Муту, а он — королю, впервые встал на сторону простого народа. Падшая не выдержала. Железная выучка, державшая её с начала существования, треснула. Она отвернулась, скрывая слёзы, и улетела. Одинокая слеза упала на асфальт. Тишина. Толпа молчала. Воздух стал осязаемым. — Видите! — воскликнул бес, вскакивая. — Госпожа тоже понимает несправедливость! Апостол горюет! Мы не хотим войны! Мы требуем ту, кто отдал приказ убить нашего отца! КРОВЬ ЗА КРОВЬ! Толпа взорвалась. — КРОВЬ ЗА КРОВЬ! — СЕРАФИМ ЗА СЕРАФИМА! — ревел священник. — СЕРАФИМ ЗА СЕРАФИМА! — МЫ ТРЕБУЕМ СПРАВЕДЛИВОСТИ! — СПРАВЕДЛИВОСТИ! Многоголосый крик пронёсся по кругу гнева, как нож по маслу. К этому моменту сотни миллионов душ требовали смерти серафима. *** Самые тяжёлые потрясение пережили те кто знал Люцифера Моргингстра в живую. И Господи боже, Чарли почти сломалась. Её дом, был закрыт наглухо. Окна были зашторены, свет приглушён. Чарли сидела в своём кабинете, сжавшись в кресле, обхватив колени руками. На столе перед ней лежала деревянная уточка — та самая, которую она вырезала для отца. Это была единственная вещь что уцелела. Её пальцы дрожали, касаясь гладкой поверхности, но она не могла взять фигурку в руки. Слишком больно. Её глаза, обычно сияющие надеждой, были красными от слёз. Волосы, всегда аккуратно уложенные, теперь спутались, а ленты, которые она так любила, валялись где-то на полу. Чарли не спала. Не ела. Не выходила из кабинета. Вегги пыталась достучаться до неё, но даже её голос, полный тревоги, тонул в пустоте, окружившей принцессу. — Папа… почему? — эта мысль билась в её голове. Она не могла поверить. Не хотела. Люцифер, её отец, её герой, тот, кто всегда был рядом, даже когда они ссорились, — мёртв? Это не укладывалось в голове. Он был Утренней Звездой, королём Ада, тем, кто бросил вызов небесам и выстоял. Как он мог просто… исчезнуть? Чарли закрыла глаза, но слёзы всё равно текли по щекам, оставляя мокрые дорожки. Она вспоминала его улыбку — ту, что он дарил ей, когда она была маленькой, когда они вместе пекли блины, и он притворялся, что не умеет их переворачивать, чтобы рассмешить её. Вспоминала, как он учил её петь, как они сидели на крыше дворца, глядя на кроваво-красное небо Ада, и он рассказывал ей о мечтах. Теперь мечты погасли. — Это неправда… — прошептала Чарли, её голос дрожал, срывался. — Ты не мог… Ты обещал… Ты обещал быть рядом. Она уткнулась лицом в колени, её плечи сотрясались от рыданий. Боль была физической — как будто кто-то вырвал у неё сердце и оставил пустую, зияющую рану. Она чувствовала себя потерянной, словно ребёнок, заблудившийся в тёмном лесу. Без отца Ад казался чужим, холодным, и моментами враждебным. Даже её мечта, её способ доказать, что демоны могут измениться, теперь казался бессмысленным. Как спасать души, если она не смогла спасти собственного отца? В самый пик её боли, когда всё внутри словно рвалось на части, когда больше не оставалось ни сил, ни слёз — просто пустота и глухой ком в горле — что-то начало меняться. Она хотела заглушить это чувство, остановить мысли, найти объяснение, которое поможет не сойти с ума. Но ответа, как и раньше, не было. Папа погиб. Мама снова не рядом. Никого, кто мог бы просто подержать за руку. Ничего, кроме одиночества, страха и воспоминаний, от которых хотелось спрятаться под землю. И вот тогда, в самой светлой душе Ада, которую так любили за веру в добро и искупление, за надежду даже для тех, кто давно её не заслуживал, начало просыпаться нечто другое. Не демоническое, не привычное, не ярость и не месть. Холод. Покой. Безэмоциональная ясность, от которой ей самой становилось страшно. Мысли, которые она всегда гнала прочь, начали всплывать сами, без её воли. Они шептали. И в этих шепотах вдруг оказалось слишком много смысла. — Рай… они сделали это. Они убили его, — звучало внутри. Голос в голове был тихим, почти шепотом, но с каждым словом — всё отчётливее. Чарли невольно представила серафимов: их сияющие крылья, надменные лица, полные самодовольства и убеждённости в своей правоте. В груди всё закипало. «Они всегда ненавидели твоего отца. Называли его предателем. Монстром. А теперь они забрали его. У Ада. У мира. У тебя. Ни за что. Просто потому, что он был на другой стороне». Чарли сжала свои ноги. Дыхание стало тяжёлым, рваным. Она пыталась оттолкнуть эти мысли — они были чужими, слишком тёмными, слишком опасными. Не её. Не могли быть её. Она читала об этом. Знала, что бывает, когда свет и тьма смешиваются в одном существе. В книгах это называли рождением чего-то… страшного. Антихриста. Существа, которое не выбирает стороны — потому что в нём есть и то, и другое. Полностью. Поровну. Свет рождает свет. Тьма рождает тьму. А что будет, если они соединятся в одном и ее будут отвергнуты? Она никогда раньше об этом не думала. Не настолько серьёзно. Не позволяла себе. Но теперь мысли шли хаотично, рвались наружу. Её разум путался, сердце металось между болью и гневом. Она уже видела это — будто прямо перед собой: как горит Рай, как рушатся их золотые башни, как серафимы падают с небес, крича от боли и страха. И как вслед за ними умирает и Ад, а хаос приносит новое разрушение Неожиданно для неё в дверь постучали. Стук повторился — мягкий, но настойчивый. Кто?.. Кто это? Она не понимала. Подождите… а кто она такая? Мысли путались. Голова гудела, будто внутри звенел колокол. Чьё-то присутствие, что только что ощущалось рядом, вдруг исчезло, оставив холод и тишину. — Чарли… — голос за дверью был тихим, дрожащим, полным боли. Это была Вегги. — Открой, пожалуйста. Я знаю, тебе плохо… но ты не одна. Чарли. Её зовут Чарли. Как она могла забыть это? Но вместо облегчения сердце сжалось ещё сильнее. Она знала, кто её зовёт. Вегги — её подруга. — Я… я не могу, Вегги, — выдавила она, её голос был хриплым. — Прости… просто… оставь меня. За дверью повисла тишина. Чарли услышала, как Вегги прислонилась к косяку. — Я не уйду, — сказала Вегги твёрдо. — Можешь не открывать, но я буду здесь. Ты не одна, слышишь? Чарли зажмурилась, слёзы снова хлынули. Она хотела верить Вегги, хотела цепляться за её слова, но горе было слишком большим, слишком тяжёлым. Она не успела сказать, как сильно его любит… — Я не попрощалась… — прошептала она, её голос сломался. — Я не сказала… папа, я не сказала. Чарли зажмурилась, слёзы снова хлынули. Она хотела оттолкнуть Вегги, спрятаться в своей боли, но её голос… он был таким тёплым. Таким настоящим. Она медленно встала, её ноги дрожали, и подошла к двери. Рука замерла на ручке, но она всё же открыла. Вегги стояла там она не сказала ни слова, просто шагнула вперёд и обняла Чарли. Та замерла, а потом уткнулась ей в плечо, её тело сотрясалось от рыданий. Вегги гладила её по спине, её голос был мягким, но твёрдым. — Это несправедливо. Это больно. Я знаю. Но ты не одна. Твой отец… он бы не хотел, чтобы ты сдалась. Он верил в тебя, в твою мечту. Жизнь всегда полна и удач, и падений. Всегда находятся испытания. Но кто, если не ты, докажет, что все вокруг ошибаются? Ты ведь принцесса. У тебя есть Муту, и он поддержит тебя. Нам нужно только немного собраться. Совсем чуть-чуть. Многие подданные ждут тебя, верят в тебя. И если ты встанешь сейчас — ты покажешь силу. Не только другим. Себе. Ты сильная. И я рядом. И не только я — все, кто был с тобой, все, кто верит в тебя. Ты не одна. И никогда не будешь одна. Чарли промолчала — Я… Смогу, — прошептала она, её голос был слабым, но в нём появилась искра. — Ради папы. Вегги кивнула. А принцесса вышла из объятий, её взгляд упал на уточку на столе. После подошла к ней и с нежностью взяла. Всё или ничего. *** В глубинах Ада, в укромной лаборатории, спрятанной от глаз даже самых любопытных, Альберт Эйнштейн наблюдал за испытанием спектральной машины. Это устройство, способное — в теории — отслеживать ауры существ на любом расстоянии, было их последней надеждой. Если мультивселенная существует, они найдут Люцифера. Или хотя бы узнают, что с ним стало. Эйнштейн и его команда — Фрэнсис Крик, Стивен Хокинг, Роберт Оппенгеймер и Пьер-Симон Лаплас — были не просто шокированы убийством короля Ада. Они были раздавлены. Идея, что Рай, мнимый бастион справедливости, мог нанести удар, казалась им не просто подлостью, а доказательством их собственной теории: Рай — узурпаторы, готовые уничтожить любого, кто угрожает их порядку. Фрэнсис Крик, чья зелёная кожа переливалась в свете лабораторных ламп, был особенно яростен. Он убеждал команду, что Рай боится прогресса. «Они видят усиление Ада — и бьют на опережение. У них нет чести. Ангелы не ошибаются? Ха! Они просто давят тех, кто может их превзойти». Его слова находили отклик. Крик указывал на их собственное положение: учёные, оказавшиеся в Аду, были счастливы, что не попали в Рай. «Кто знает, что они делают с душами учёных там? Может, стирают нас, чтобы мы не сеяли крамольные мысли и не ломали их порядок». Это звучало как паранойя, но после гибели Люцифера — реформатора, мечтавшего изменить Ад, — его слова казались пугающе правдоподобными. Если Рай убил короля, то до его сторонников доберутся рано или поздно. Страх за свою судьбу заставил учёных запереться в лаборатории. Они работали без остановки, выполняя задание Муту, который сейчас разрывался на собрании аристократии, раздавая подзатыльники тем, кто требовал немедленной войны с Раем. Войны, которая, по мнению Эйнштейна, была бы подарком для Хаоса. «Хаос ждёт, — думал он. — Если Ад и Рай ослабнут, он сметёт нас всех». — Начнём испытания? — спросил Крик, его ДНК-клетка на коже зашевелились в знак решимости. — Начнём, — кивнул Хокинг, его синтетический голос звучал спокойно, но глаза горели. — Мы же понимаем, что в теории можем взорвать всю вселенную? — небрежно бросил Оппенгеймер, поправляя очки. — Когда ты создавал ядерную бомбу, вероятность разрыва пространственно-временного континуума была около 0,01%, — отстранённо заметил Лаплас. — Тут меньше. — Всё просчитано, — добавил Эйнштейн, его глаза-шестерёнки щёлкнули, когда он потянулся к рубильнику. Но тут Оппенгеймер, неожиданно для всех, запел. Его голос, с мрачным энтузиазмом, эхом разнёсся по лаборатории. Только что! Изобрели мы! Бомбу что убьет нас всех! ИИ пашет так, как надо Скоро нас заменят всех! Мы забили болт на КОВИД, И теперь мы вымрем в такт! Раз ледник не хочет таять, Создадим мы свой Фоллаут! Мировые Войны в прошлом, Вновь за землю убивать! Кнопки красные, взрывные ООН скажет: «Продолжать!» Все тираны — впредь герои, Права слова больше нет! Как итог: конец, он, близок! Мы сдохнем все! ВРУБАЙ! Все уставились на него. Крик поднял бровь, Хокинг моргнул, Лаплас закатил глаза. Эйнштейн лишь покачал головой. Атмосфера Ада явно повлияла на Оппенгеймера, но сейчас было не до его выходок. Рубильник щёлкнул. Вспышки всех цветов окружили учёных. Спектральные ауры каждого потянулись к машине, и на экране карта начала стремительно отдаляться — дальше, дальше, за пределы известной вселенной, к горизонту, который даже они не могли представить. Энергия гудела, пространство дрожало, но лаборатория осталась цела. — Фух, не взорвалось, — выдохнул Оппенгеймер, пожимая плечами. — Что? Вероятность была не нулевая. А если помирать, то с песней! Эйнштейн покачал головой, но его внимание уже было приковано к экранам. Он изучил данные, и его лицо стало серьёзнее. Выводы были простыми, но тяжёлыми. — Хорошая новость: машина работает, — сказал он. Крик, Оппенгеймер, Лаплас и Хокинг переглянулись, тихо радуясь. Это было открытие века. Обнаружить объект по ауре в рамках мультивселенной? На Земле это изменило бы всё. Доказательство мультивселенной само по себе было бы триумфом. — Плохая новость, — продолжил Эйнштейн, — радар не нашёл Люцифера. Мы искали короля, но вместо ответов получили вопросы. Нам нужно расширить диапазон поиска. Нынешний слишком мал. — Как это мал? — возмутился Крик. — Мы настроили поиск на квинтиллион (10^18) вселенных! — Вот так, — ответил Эйнштейн, его голос был расслабленным. — Мы не знаем, жив ли король. Если он жив, то находится так далеко, что сейчас это невозможно определить. Все опустили головы. Тишину нарушал только гул машины. Поражение нависло над лабораторией, как туча. Они вложили всё — знания, время, надежду, — но Люцифер остался призраком. Эйнштейн подошёл к каждому, пожимая руки. — Не печальтесь, — сказал он мягко. — С большим сожалением приходит невероятная усталость. Мы сделали, что могли. И будем продолжать делать, всё что в наших силах. Он медленно направился к дверям, которые с шипением раздвинулись. Ему предстояло отчитаться перед Муту, который, вероятно, всё ещё отбивался от аристократов, жаждущих войны