Глава одиннадцатая: правду со дна моря выносит

Впервые в жизни Черномир смотрит на кого-то с опаской. Хотя нет — враньё. Он смотрел так же на своего отца и на мать. Смотрел так на стены замка, в котором вырос. Часами он бродил по длинным коридорам дома Кощеев — и боялся. Холодные портреты грустных людей, взгляды которых были лишены жизни, глядели на него сверху вниз. Стены украшали кости — то ли для устрашения, то ли потому, что хозяевам действительно нравилось это убранство. Черномир на всё это смотрел с опаской, с недоверием, с отвращением. Каждый раз, оставаясь в одиночестве, он чувствовал, как холодный пот выступает на коже. Страх скручивал внизу живота, заставляя оглядываться и идти быстрее. Он боялся… и сам не заметил, как стал частью этого странного, пропитанного многовековой магией места. Однажды утром его выражение стало таким же хмурым, как у отца, а взгляд — холодным, как у матери. Он стал мёртвым, словно сам дом, в котором он вырос. И боялся все время именно этого — древней магии, которая жила в отце, матери, их доме, предках и в нем самом. Теперь он смотрит с опаской на Варвару. Хотя, впрочем, бояться ему нечего. Царевна, как и прежде, приходит к нему, чтобы научиться управлять силой, которую ей подарила Навь. Она смотрит на него открыто и доверчиво. А румянец на её щеках пышет жизнью.       — Так ты объяснишь мне, как сотворить это заклинание? — Варвара хмурит брови. — Я уже несколько минут жду, пока ты начнёшь говорить.       — Да-да, конечно, — Черномир смахивает рукой пот со лба. — Здесь всё просто. Магия левитации издавна считалась самой простой.       — И поэтому мы начали не с неё… — язвит Варвара.       — Вообще-то, мы с нее и начали, просто у тебя не получилось… — он морщит нос, вспоминая, сколько было злости и безысходности в том моменте. — Самая простая для истинных колдунов, я имел в виду. Мои силы проявились впервые, когда я поднял в воздух книжку, которая меня раздражала. Многие дети используют её случайно, когда не могут достать с высокой полки то, что им нужно. И тебе стоит постараться освоить ее тоже.       — Ясно. Конечно, я не ребёнок… и уж точно не ведьма от рождения… Так что с магией левитации?       — Я… — Черномир мнётся. До него неожиданно доходит, что примерив на себя роль учителя он бессознательно повторил все то, что так искренне ненавидел в детстве. От этого становится мерзко, и он пытается изменить свой стиль: — Она подчиняется простым законам. Ты должна почувствовать лёгкость изнутри. Ощутить её всем телом, понимаешь? Это как… как если бы ты сама была невесомой. В тебе бы не было ни единого килограмма. Ты была бы… пушинкой.       — Пушинка. Угу, — Варвара поджимает губы. — Всю жизнь представляла себя пушинкой.       — Лешего к тебе, — в сердцах выдыхает Черномир. Это тебе в детстве было обидно, а она и сама может съязвить в ответ. — Прекрати ерничать. Ты же понимаешь, что я пытаюсь тебе сказать. Предмет должен быть очень лёгким, чтобы взлететь. Но это не так в физическом мире. Поэтому это чувство лёгкости необходимо создать изнутри себя. Подумай о чём-нибудь, что оказалось для тебя слишком лёгким. Ты ожидала, что оно будет тяжёлым, а оно оказалось — невесомым.       — Угу, — мычит в ответ Варвара, закрывая глаза и пытаясь сосредоточиться. Но ничего не лезет в голову. Только злость на саму себя и звенящая пустота в голове. — Нет. Я не чувствую. Совсем не чувствую. Или всё же больше бездарность. А ему просто показалось. Черномир морщится. Её нежелание помогать себе учиться приводит его в бешенство. Ведь должно получаться. У неё просто обязано получаться. На его лице отражаются эмоции недовольства. Хмурый взгляд, направленный на царевну, не сулит ничего хорошего.       — Я представляю, как яблоко падает с дерева, — неожиданно усмехается Варвара. Лицо трогает блаженная улыбка. И вся злость Черномира трескается.       — И… перо птицы. Однажды надо мной пролетал сокол и потерял перо. Оно так плавно и медленно разрезало воздух, спускаясь ко мне в ладонь. А в другой раз я сорвала одуванчик — такой побелевший, похожий на пух. И дунула на него, семена разлетелись в разные стороны. Черномир сглатывает. Не рушь это. Не спугни.       — Продолжай, — слово вырывается из груди само собой. Варвару ничуть не смущает его комментарий. Наоборот, она будто приободряется от его поддержки.       — Я помню, как пыль летала по комнате, — смеётся она. — Тогда моя дружка забыла убраться, и я встряхнула половицу. Сама не помню зачем. Пыль разлетелась по комнате. А в лучах солнца она была такой яркой, такой невесомой.       — Да, — выдыхает Черномир. — То, что нужно. А теперь попробуй поднять… Он оглядывается по сторонам. Даже не взял ничего, настолько подсознательно не верил, что до этого дойдет. Ему приходится достать платок, который всегда носит у тела, самое легкое, что есть.       — Попробуй поднять его в воздух, — голос Черномира звучит уверено. Варвара переводит взгляд на ткань, которую он кладёт перед ней. Она видит платок не впервой. Периодически парень повязывал его на шею, иногда сжимал в ладонях. Но всегда он казался ей просто чёрным. А теперь… оказывается так легко разглядеть узор. Будто нитки были разного оттенка, а ткали его, вдохновляясь чёрным небом. Такой тонкий, почти невесомый. Платок дёргается. Будто невидимая рука хватает его и подбрасывает вверх. Сначала неумело, словно это делает ребёнок и мгновенно отпускает. А потом взрослая кисть… медленно, элегантно поднимает платок в воздух. Оборачивает вокруг себя. Замирает, держа его на уровне глаз Варвары, чтобы ей было проще рассмотреть узор.       — Ты молодец! Ты такая молодец! — Черномир не сдерживает эмоций. В момент радости за Варвару он будто забывает, что это может значить для него самого. Платок тут же падает на землю. Царевна поджимает губы, сжимая кулаки.       — Да, у меня получилось, — тихо и уверенно. Убеждая саму себя, что все это не сон. — Я сама этого не поняла, но… получилось.       — Что ты почувствовала? Что было внутри?       — Внутри? — Варвара прислушивается к телу. Есть вроде не хочется, живот не урчит. А что тогда внутри, если не урчание живота?       — Я рассматривала платок. Я видела, что в нём тысячи нитей разных оттенков. Они переплетаются, образуя узоры, похожие на ночное небо, едва освещенное звёздами, а местами затянутое облаками. Но небо всё равно светилось, переливаясь тысячами оттенков.       Черномир не сдерживает улыбки.       — Так и есть. Для меня его Мокошь на рождение сплела. Мало кто это замечает. Я сам, если честно, не сразу всмотрелся, но… Подожди. Ты все это увидела?       — А не должна была? — Варвара хмурится.       — Ну, как тебе сказать? Обычный человек не видит тысячи оттенков чёрного неба. Черномир всматривается в её лицо с новым интересом. Нет, он не ошибся. Он совершенно точно не ошибся. От этого одновременно радостно и больно.       — Так я и необычный, — Варвара не сдерживает грустного смешка. — Почти покойник. Живу, пока проклятие меня не съело. Может быть, я могу видеть больше, чем люди?       — Может, — Черномир поджимает губы. И снова это дурацкое чувство: как же больно ей должно быть это произносить. Зачем он вообще это сказал? Мог промолчать. Или уже рассказать всю правду. Но он только подначивает, снова и снова делая ей больно. Откуда в нём вообще эта мысль про боль? Ему хочется ударить себя. Не слишком ли много он начал додумывать? Но кажется, что он додумывает слишком мало. И мог бы больше. В разы больше. Неприятное чувство тошноты нарастает изнутри. Тысячи нитей сходятся воедино у него в голове так же, как в вышивке на платке, не давая тревожности ни на секунду замолчать. Хоть в чем-то нужно разобраться, чтобы хоть одну точку поставить в нескончаемой истории.       — На сегодня закончим, — Черномир обрывает урок. — Твоя магия стала чище, попробуй потренировать её сама. Он почти успевает уйти. Сжав кулаки и на пару мгновений зажмурившись для уверенности. Ненавидя себя за этот побег.       — Что идёт не так? — но Варвара останавливает его, заставляя замереть на месте, будто в землю врос.       — Что ты имеешь в виду? — он оборачивается нехотя, но внутри уже точно знает, что разговора не избежать. Вопрос лишь в том, что именно её беспокоит на данный момент. Царевна в свою очередь смущается:       — Прости, — она опускает взгляд. — Бес словно попутал. Я не хотела спрашивать. Я даже не понимаю толком, о чём я спросила. Слова сами собой вырвались.       — Хорошо, — Черномир снова собирается уйти, но на этот раз останавливается сам, оборачиваясь к Варваре. Слова застревают в горле. Сначала нужно самому во всем разобраться, прежде, чем ее пугать. И с собой разобраться в том числе.

***

Боровик не сразу замечает шаги за своей спиной. А когда оглядывается — оказывается уже поздно. Остаётся только выругаться. Желание жить заставляет его осмотреться по сторонам, в поисках спасения. Да испробовать магию домовых, чтобы исчезнуть — но она ни к чему не приводит: Черномир уже провёл контур. Теперь здесь только его колдовство правит.       — Я умру, но сказать всё равно ничего не получится, — обречённо выдыхает Боровик. Чего уж теперь скрывать. Пусть хотя бы понимает, что делает.       — Говорить приказа не было, — Черномир неторопливо опускается на землю, чтобы в очередной раз оказаться на одном уровне с домовым и говорить на равных. — Но я действительно буду спрашивать. Сможешь кивать — кивай. Понял? Боровик сглатывает остатки слюны из пересохшего от страха рта. Перед глазами проносятся дни и часы. Может ли этот холодный молодой человек оказаться убийцей? Или в нём больше мудрости, чем кажется? Сын Кощея… а на что ты способен сам? И почему так страшно оказывается в самом конце? Когда наконец-то спрашивают.       — Ты её видел? — и без того тёмные глаза Черномира становятся почти чёрными. Боровик чувствует, как по телу пробегает дрожь. Холодные невидимые, цепкие пальцы сжимают горло, грозясь задушить. Но едва заметный кивок всё же выходит.       — Хорошо, — Черномир выдыхает. Кажется, он и сам не ожидал, что задумка получится. С опаской смотрит на домового. — Жив. Жив… значит, работает. Хорошо. Она знала о Варваре? Боровик снова кивает. Сдавленно и испуганно, но продолжает дышать.              — Она её ненавидела и прокляла? Боровик замирает. Его огромные глаза вдруг становятся стеклянными. Нет, жизнь из них не уходит, но он стоит, боясь согласиться с утверждением Черномира. Ледяные пальцы сжимают так сильно, что вздохнуть больше не получается, мешая пошевелиться.       — Ладно, — Черномир облизывает губы. — Но она передала ей это? Из глаз Боровика вырывается первая слеза. Крупная, тяжёлая, заметная. Она скатывается по щеке. Но кивка так и не выходит, пальцы продолжают удерживать, мешая согласиться.       — Ясно. Ясно… она хотела защитить её от Нави? Ледяные пальцы отпускают шею Боровика, позволяя вздохнуть. Слёзы градом катятся из глаз. Она её любила. Она так её любила. Она так боялась за неё. Только и этого сказать не выходит. Увы, Боровик толком не знает, что именно ему запрещено рассказывать. Но судя по тому, что Черномир в его воспоминаниях ничего разглядеть не смог — запрет стоит на все. Черномир тем временем хватается за голову. Что ещё спросить? Он не ожидал, что вообще получится. Не думал о том, как должен закончиться этот разговор. Просто хотел сам себя проверить.       — И что же нам теперь делать? — он отворачивается от домовика, теряя к нему всякий интерес. — Проклятье на девчонке — это ерунда. Но если она Вечная, то это совсем другая история… мне действительно её не спасти. Никому ее не спасти, кроме ее самой. Боровик садится на землю рядом с Черномиром, опускает голову, прочищает горло.       — Мне и в Навь нельзя было её вести. Да не всё люди понять могут, даже если и были частью этого мира.       — Кто ее сюда отправил?       — Думаешь, что за всем этим человек стоит? — Боровик усмехается, вспоминая, как Варвара принимала решение. Нет, действительно и брат, и сестры были соучастниками трагедии. Только никто из них не толкал ее в Навь. — Она сама так решила. Вопреки всему. Ведь ты и сам знаешь, царевны просто так сюда не ходят.       — Итог, Вечная знала Варвару, но хотела ее уберечь от повторения своей судьбы. И этим лишь подтолкнула к неизбежному… — тянет Черномир, переваривая полученную информацию. — Она явилась в Навь, успешно прошла Бабу Ягу, нашла меня…       — Забыл про проклятье, — поправляет колдуна Боровик.       — Да, просто теперь этот рисунок на ее руке, кажется мне лишь меткой. Проклятье уже в том, что пришла сюда. Они оба замолкают, осознавая сказанное.       — Получается сложить воедино? — Боровик поворачивает к Черномиру лицо с уставшими большими глазами. Столько раз он прокручивал в своей голове этот момент, но ни разу не представлял его так.       — Нет, пока нет. Но теперь уж разберусь, не сомневайся. И… ты прости, что я с допросом, — Черномир запинается. Ему вдруг становится ясно как день, какие чувства всё это время испытывал Боровик. Как ему было одновременно страшно, больно и беспомощно. — Надеялся, что ошибаюсь.              — Ничего, — хрипит домовой. — Не молчанием нужно было её защищать. Но разве я мог это объяснить Вечной?       — Есть идеи, что теперь делать? — зачем-то спрашивает Черномир, прекрасно понимая, что больше домовому сказать нечего.       — А что в корне поменялось? — поднимает бровь Боровик. — Ты сам все озвучил. И ты как собирался идти по своему пути, так и идёшь. Его слова звучат безэмоционально и глухо, похоже на приговор. Ведь ничего в самом деле не изменилось. Судьба давным-давно сплела полотно из своих нитей. И они только идут по намеченному для них пути.       — И правда, — Черномир растягивает гласные.       — Наблюдая за несколькими поколениями, я всё чаще прихожу к мысли, что на самом деле мы можем менять лишь своё отношение к происходящему. И чем раньше человек это осознает, тем менее губительной выйдет для него жизнь, — задумчиво произносит домовой. После чего равнодушно отворачивается от парня и, более не боясь за свою жизнь, уходит в сторону, где остались Варвара с Иваном да Иннокентий.

***

Царевна сидит, опершись на ствол широкого дуба. Она готова поклясться, что раньше они таких не встречали. Кажется, дубов вообще не было в Нави до этого момента. Оттого вдвойне приятно оказаться в его тени, спрятавшись от обжигающих солнечных лучей. В траве шевелятся тысячи муравьёв — будто сама земля живёт и дышит. Они тянут крошки, сучки, мох, строя свой дом, пахнущий сыростью и солнцем. Где-то стрекочет кузнечик. Цветы опыляют, жужжа, пухлые пчёлы. Варвара наблюдает за лесной жизнью молча. Сначала задерживает взгляд на муравьях, затем на кузнечике, потом на пчёлах. Прислушивается к песням леса. Удивляется, какой огромный вес способны поднять муравьи. Любуется красотой божьей коровки, медленно ползущей по травинке, блестящей в солнечных бликах.       — Что делаешь? — Иннокентий перепрыгивает через корень, торчащий из-под земли, и останавливается аккурат около царевны.       — Навь слушаю, — не задумываясь, отвечает Варя и тут же закрывает рот рукой, пугаясь слов, которые вырвались сами собой. — Ты ведь тоже слышишь её? Иннокентий подпрыгивает.       — Я ведь части Нави. Даже если слышу — давно не замечаю. И как тебе её звуки? Варвара задумывается. «Давно не замечаю». Она и сама до этого момента их не слышала. А теперь звуки разрывают барабанные перепонки, если она начинает пытаться их игнорировать. И поэтому оказывается проще сдаться. Раствориться в звуках, пропустить их через себя.       — Они… — царевна старательно подбирает слова. — Представь, если бы само ощущение жизни зазвучало. Не песнь, не инструменты. Она бурлит, течёт, проходит сквозь тебя, звучит в унисон с нутром. И… оживляет.       — Чудно ты молвишь, царевна, — призадумывается Иннокентий. — Мне такие материи недоступны. Но хотелось бы однажды до них дотронуться. Варвара поджимает ноги, обнимая колени.       — А меня они пугают, — едва слышно шепчет она. — Видишь? Воздух дрожит, будто натянутая струна. Каждое слово, как удар смычка, и лес отвечает тихим гулом. Всё пронизано жизнью. Я словно могу услышать даже, как берёзовый сок поднимается вверх по стволу, растекаясь в витиеватые ветки, питая зелёные листья. Как быстро она проходит эту черту? Вот только-только наслаждалась — и вдруг лицо трогает испуг. Иннокентий теряется. Так много всего происходит у неё внутри. Зацепиться не за что. Но больше прочего страх, который теперь сковывает ее нутро. Происходящее с ней больше человеческой жизни, не всякое тело вот так просто может в себе столько вместить.       — Будет тебе, — но он всё же хватается за спасительный круг. — Ты изучаешь магию Нави. Жизнь и есть её магия. Поговори об этом с Черномиром. И порадуйся, что у тебя начинает получаться. Это срабатывает. На мгновение Варвара зажмуривается, закрывая уши ладонями. А потом слова Иннокентия достигают цели. Царевна вытягивается на земле, обращая взгляд на массивную крону векового дуба. Её внимание приковывают узорчатые листья. И птицы, что свили гнёзда среди них и теперь кормят своих птенцов. Жизнь сменяет жизнь. Всё идёт своим чередом. Правильным, хоть и пугающим. Она медленно поворачивает голову, чувствуя, как щёка касается холодной земли. Закрывает глаза — и мир становится темнее, тише, будто прячет дыхание. А потом она снова открывает их, медленно, как будто совершает важный обряд. Её взгляд цепляется за единственный лист, упавший совсем рядом. Он лежит на земле, лёгкий, но недвижимый, словно ждал её. Варвара делает вдох. Выдох. Лист дрожит — сначала едва заметно, будто от дыхания. Потом поднимается над землёй, медленно, не спеша, как если бы сам захотел взлететь. Он кружится, взлетает чуть выше, и Варвара улыбается. Не она велела листу лететь. Она лишь услышала его желание и позволила ему исполниться.

***

Они седлают коней с самого рассвета. И выдвигаются в путь, пока роса еще лежит на траве.       — Расскажете о вашей Василисе? — Черномир встревает в беседу Вари и Вани спустя несколько часов пути. Двое переглядываются, удивляясь вопросу. До этого колдуна мало интересовало, кого они ищут.       — Она невероятно талантлива от рождения, — тянет Иван, — особенно в науках. Схватывает все налету.       — От того часто бывает высокомерной занудной, — краснея добавляет Варвара. И тут же осекается. — Вася намного красивее, чем я. Но красота ее иная. Она тоньше, правильнее. Черномир улавливает смену настроения. А говорила, что они подругами были.       — Василиса всегда была будто из другого мира, — Ваня мечтательно закрывает глаза, опасно покачиваясь в седле. — Думаю, что за это я ее и полюбил в начале. Она будто никому и ничему не принадлежала в самом деле. Теперь, правда, я иначе на это смотрю. То была лишь игра моего воображения. Солнце близится к зениту. Варвару клонит в сон, но путь их лежит сегодня через поля и деревни, и времени отдыхать нет. Черномир старается подбадривать:       — Осталось совсем немного. Вот-вот и покажется мой дом. И когда кажется, что уже совсем не в моготу, солнечный свет становится невыносимо ярким. Земля будто уплывает из-под ног. Золотой цвет пшеницы слепит, сбивая с толку.       — Варя, держись рядом! – фраза вырывается из уст на автомате. Едва почувствовав неладное Черномир оглядывается по сторонам — да только рядом, кроме Ивана и Боровика, никого нет.       — Варя! — гортанный крик. Все внутри предательски сжимается. Натягиваются невидимые струны, которых раньше и в помине не было. Предчувствие чего-то дурного сжимает горло.       — Мне кажется, ее тут нет, — нехотя отзывается Иван, так же вертя головой по сторонам. Его незаинтересованный тон приводит в бешенство.       — Где Варя? — голос Черномира становится резким и взволнованным. Он натягивает поводья, останавливая Тумана. Конь под ним фыркает недовольно, едва на дыбы не встает, отказываясь подчиняться. Мышцы его массивного тела напрягаются.       — А я почём знаю? — отвечает Иван так резко, что слова звучат почти оскорбительно. — Была здесь, потом исчезла! – страх недобрым предчувствием сводит и его нутро. Прежде Навь хоть и пугала, да не угрожала жизни, за исключением встречи с Черномиром. Теперь же все кажется слишком недружелюбным и опасным. И дрожь в голосе колдуна не придает уверенности. Все это туманом заволакивает сознание. Вопросы про Варвару становятся катализатором паники. Черномир еще раз оглядывается по сторонам, а затем спрыгивает с Тумана. И, оказавшись на земле, зло смотрит на Ивана.       — Ваши кони все время рядом были. Как ты мог ее упустить из виду? Это так безответственно... Иван фыркает, не собираясь терпеть:       — Она мне, конечно, подруга детства, но ощущение такое, будто мы сейчас умирать будем. Не до приглядываний было! Не успевает договорить, как конь-морок рассеивается. И царевич с вскриком летит на землю, только в последний момент, успевая сгруппироваться, чтобы было не так больно от столкновения с твердой землей.       — Он голоден, — спокойно произносит Боровик. — И пить хочет. Ты не серчай на него.       — Я не спрашивал, чего он хочет! — огрызается Черномир. Радужки его глаз чернеют.       — Голод не голод, а такого издевательства я не прощу. Думаешь самый умный? — Иван, засучив рукава, собирается накинуться на Черномира с кулаками. — Зачем ты это сделал?!       — Ничего я не делал… — подхватывает его настроение колдун, на мгновение отвлекаясь от поисков Варвары. В эту ссору на ровном месте оказывается на редкость легко провалиться. Да только находится опасность пострашнее:       — Полудница… — Боровик сглатывает. Взгляд его прикован к фигуре вдалеке. Молодая, высокая девушка. Настолько тощая, что кожа обтягивает скелет. Глаза в треть лица. Волосы тянутся по земле, спутанные, сухие.       — Вот же… — выдыхает Черномир. Иван отступает на шаг назад, пытаясь спрятаться за колдуна, которого ещё минуту назад был готов побить. Полдень. Зной. Поле.       — А что же мы здесь делаем? – Полудница наклоняет голову вбок, медленно переводя взгляд с Черномира на Ивана и обратно. – Аль забыли чего? Аль забыли что…? Её голос словно колокольный звон. Песня льётся, но песня эта — кошмар. Она проникает под кожу, и кажется, вот-вот сожмёт горло так, что воздуха не станет. Голос её, как нити, пронзающие тело, тянущие жилы, ломающие кости.       — А я будто только вас и ждала. Гуляла, да ждала. Смотрела, да не видала. А вот увидала, да пришла. И радужки глаз ее холодные, да темные. Только не Тьма в них, но сама смерть, как есть. Ее совсем не смущает близость сына Кощея, будто неведом ей страх перед этой семьей и их колдовской силой. Или есть управа на нее.       — Что нам делать? — неожиданно спокойно произносит Иван. Появление Полудница в поле зрения становится ледяной водой для его сознания. Увидев опасность он тут же берет себя в руки. — И это, прости за все, что я только что сказал. Я не хотел тебя задеть. Я вообще понятия не имею, что на меня нашло. И за Варю я тоже перепугался. Черномир нервно усмехается, появление Полудницы, как по учебнику. Ему следовало раньше догадаться о ее приближении.       — Переодевайся.       — Что?       — Рубаху выворачивай наизнанку, говорят, помогает.       — Всё, понял, не дурак, — Иван более себя ждать не заставляет. Быстро стаскивает рубаху через голову, выворачивает, и, громко вздыхая, натягивает обратно. После чего принимает позу, будто теперь готов драться на кулаках с самой Полудницей. Та в свою очередь заливается звонким смехом — так громко, что земля содрогается.       — Ну, насмешили! Уважили. Да только бестолку. Улыбка с её лица исчезает. Даже Черномир невольно делает шаг назад.       — Три загадки загадаю. Отгадаете — дальше пойдёте. А нет, так я и вас, и подругу вашу заберу. Никому пройти не дам. Черномир с Иваном переглядываются: где бы Варя не была, жизнь ее в такой же опасности, что и их. Только они хотя бы загадки услышат. От этого становится не по себе. И во взгляде друг на друга они оба неожиданно для себя находят понимание.       — Ну, давай, свои загадки, — нехотя откликается Боровик, понимая, что никто из парней не отзовётся. Полудница кивает:       — Заря-заряница, красная девица. По лесу ходила, ключи обронила. Месяц видел — не сказал. Солнце увидело — подняло. Что это было? Черномир сглатывает, оглядывается по сторонам. Удары собственного сердца звучат набатом в ушах. Увидеть Варвару становится жизненным необходимым. Все нутро жгуче желает убедиться, что с ней все в порядке… да только не видать ничего. Только рожь да белый свет, который вот-вот ослепит. Если бы знать, что она жива… Если бы быть уверенным, что она останется в живых — тогда смог бы сплести заклинание, одолеть Полудницу. Ведь никто сыну Кощея не указ в Нави.       — Роса! Это роса! — раздается звонкий голос Ивана. Губы Полудницы дрожат недовольно:       — Без рук, без ног, а рубашки просит. Иван слышит удары собственного сердца, чувствует, как ладони потеют, а стопы словно к земле приклеились. Вот она опасность. И он с ней лицом к лицу. Только вместо страха внутри растекается тепло. Вспомни. Только вспомни.       — Подушка!       — Хорошо, — Полудница наклоняется, её глаза оказываются на одном уровне с глазами Ивана. — Жужжит, жужжит, а с места не улетит. Воздух дрожит между ними. Изо рта чудовища несет гнилью так, что в глаза щиплет. Но Иван остается стоять на месте, не отвернувшись. Это все пройдет. Рано или поздно. Смертью закончится, али дорогой дальше. Но это пройдет.       — Жужжит, жужжит, — повторяет она, будто заклинание, и каждая повторяющаяся нота болью режет по вискам. — А с места не улетит.       — Мельница, — без тени сомнения отвечает Иван. Смех Полудницы снова разливается по полю — такой громкий, что хочется зажать уши, лишь бы не слышать. Но она исчезает. Солнечный зной тут же отступает в сторону, природа снова дышит.              — Ты как это сделал? — оборачивается к Ивану Черномир. Царевич не сразу понимает вопрос. Пару мгновений уходит на то, чтобы прийти в себя. Инородное тепло изнутри исчезает.       — Так это ж просто. Мне няня в детстве эти загадки загадывала. Я их все наизусть знаю. Черномир становится не по себе. В минуту опасности, когда сил его оказалось недостаточно, чтобы защитить одновременно себя и... еще одного человека. Он оказался беспомощным. Не смог подумать своей головой. Если бы не Иван он бы подвел не только себя, но и весь свой род. Негоже Кощеям так подставляться.       — Ты это… прости, что я над тобой издевался, – получается тихо и сдавленно, вместо спасибо. – Я не со зла.       — Да будет тебе, — на волне радости от спасения отвечает Иван. — Впервые, что ли? Никто не любит чужаков. А я здесь чужак.       — Это неправда. В Нави все чужаки и все свои. Это сложно понять. Но если однажды заметишь, уже не сможешь развидеть. За хмурым взглядом Черномира Иван замечает искренность. И вся злость на него окончательно исчезает. Он такая же жертва обстоятельств, как и ты. Так просто это вдруг получается осознать. Так просто становится теперь с этим жить.       — Вы живы?! Вы живы! — Варвара на Сивке вместе с Иннокентием появляются из ниоткуда. Спрыгнув на землю, она тут же бросается на шею сначала Ивану, а потом Черномиру. Первый принимает её объятия спокойно, а второй — неловко опешивает.       — Я так за вас испугалась! Я кричала, искала, а вас и не слышно, и не видно! Иннокентий как вкопанный встал, сказал не поведет к вам! Честное слово, я чуть было с ним не подралась! Но как с клубком подерешься?! А вокруг светло-светло. И ничего не видать!       — А мы с Полудницей в загадки играли, — улыбается Иван, отвлекаясь на эмоции Варвары, которые хлещут через край от радости встречи с ними. — И выиграли. Представляешь?       — Иван всё разгадал, — тихо добавляет Черномир. — Я ему… что-то вроде жизнью обязан. Так нелепо это произносить. Так странно — не защищать себя, переживая за жизнь другого человека. Теперь, увидев ее живой, это становится слишком очевидно, чтобы отрицать перед самим собой. Ты испугался за нее. Ты был готов умереть с нее, но не выжить без нее. Идиот.       — Ну что? — Иван оглядывает друзей, не обращая внимания на тихие слова колдуна. — Едем дальше? Только наколдуй мне, пожалуйста, еще одну лошадь. И считай, что мы квиты! – он даже в этот раз самостоятельно выбирает, что бросить оземь, вытягивая вперед ладонь с платком.       — Едем, — Черномир, щелкнув пальцами, да создав коня, первым возвращается в седло и трогается с места. — Время не ждёт.

***

Дымкой белою тянется туман. Неестественно для природы этого места, но так привычно для девушки, наблюдающей с крыльца дома Бабы-Яги. Глаза девицы давно потемнели. Кожа стала белее. Она объясняет себе это просто: живя в избушке и не видя солнечного света, перестала загорать. Но Яга в ответ на такие предположения только усмехается:       — Будет тебе солнце. Будет… но загара тебе больше никогда не видать. И так проходят не один и не два дня. Недели, месяцы тянутся. Каждое утро она выходит на крыльцо вместе с подругой, а ночь встречает в одиночестве. У них появляются и другие ритуалы. В полнолуние обязательно делают обход: успокоить лес, приголубить нечисть. К каждому празднику готовятся вместе с Ягой — поддерживают его песнями, колдуют. Ходят собирать травы. Утро встречают песней, ночью укутывают землю туманом. Иногда к ним приходят путники: просят в баньке попариться, хлебом накормить и в Навь пропустить. Сначала это было странно, потом стало привычно. Аглая выбирает для себя отшельнический образ жизни. Она становится не просто гостьей в избе Бабы-Яги, а почти дочерью. Света белого не видит, за учебниками сидит. Во всем Ягу слушает, подражает ей. Веселяна же, наоборот, чуть что — норовит в деревню сбежать. Большую часть времени она проводит дома. И всему этому есть объяснение: Аглая семью свою похоронила, а Веселяна — ещё нет. Но однажды всё переворачивается с ног на голову. Туман белыми струйками разбегается от избушки вниз по траве, заполняя собой пространство тёмного леса. И в этот момент из темноты выходит женщина. Взгляд её потухший, спина сгорбленная, волосы растрёпанные, сарафан застиранный.       — Ты чья будешь? — голос Аглаи эхом отлетает от деревьев, разносится по лесу громогласно, устрашающе. Негоже простым смертным в такой час здесь появляться. Но женщина не боится. Поднимает взгляд и смеётся в ответ:       — А что, не признала? Делает ещё пару шагов и пересекает контур, Бабой-Ягой очерченный. Тут же меняется в лице: морщинки исчезают, кожа подтягивается. Глядь — на ее месте девушка стоит. И только теперь до Аглаи доходит, кто перед ней. Сначала она медлит, не знает, как себя повести. Потом срывается с места и повисает на шее у подруги. Обнимает её долго. Глазам слезами наполняются. Скучала она по ней. Только одного понять не может: привиделось ли ей, что подруге под сорок? Быть ведь такого не может!       — Я и не думала, что снова тебя увижу. Столько слухов ходило по деревне. Кто-то говорил, что тебя хоронили. Кто-то, что ведьмой стала. Третьи, что бежала с парнем. Но я-то знала, где ты, знала… Только не была уверена, что увижу.       — Не была уверена, что захочешь прийти? — уточняет Аглая.       — Да нет, думала, что сил не хватит до тебя добраться. Да и не думала, что пустишь меня. Честно говоря, уверена была, что меня защитные чары встретят. А может и не только встретят, но и похоронят. Аглая смеётся:       — Разочаровала? А разве Веся тебе ничего про меня не говорила? Сзади раздаются шаги. Веселяна собственной персоной выходит из избы Бабы-Яги. Подходит к подругам, кладёт ладонь на плечо Аглаи.       — А я не знала, как сказать, — голос девушки звучит сдавленно. — Ни тебе, ни ей. Здесь, за забором Яги, нам по восемнадцать. И прошёл для нас от силы год. А там, за лесом в деревне больше двадцати лет пробежало. Молчание повисает. Вопросов много. Слишком много. А что спросить — непонятно.              — Получается, от моего дома ничего не осталось… — тянет Аглая. И до того ей обидно становится, будто что-то важное пропустила, будто жизнь мимо неё прошла.       — Искажение времени. Это всё, что я из Яги вытащить смогла, — продолжает Веселяна, не обращая внимания на комментарий подруги. — Там время бежит. Здесь замедляется. Я во всём этом к Ульяне привязалась, да к тебе. Если бы перестала ходить — связь бы разорвалась, и она бы к нам никогда не вышла. Так что в Явь явлюсь, сижу тихонечко, издалека за знакомыми лицами наблюдаю. И ни сделать, ни сказать ничего не могу. Каждый раз новое время.       — Но я тебя видела, — улыбается Ульяна. — Видела. И дети мои говорили: «Опять тётя у реки сидит, смотрит на нас и плачет». С русалкой тебя сравнивали.       — У тебя есть дети?! — опешивает Аглая.       — Были. Трое мальчишек. Вчера последнего похоронила, — на молодом лице пролегает след тоски. Глаза становятся стеклянными. И несмотря на то, что магия Яги стерла морщины, никто бы никогда не усомнился в настоящем возрасте Ульяны. — До того нелепые смерти… будто им с самого начала не следовало в этом мире появляться. Тишина повисает звенящая. Вековые сосны склоняют головы, чтобы оплакать боль утраты матери.       — И что теперь? — первой находит силы заговорить Веселяна.       — Я свой урок усвоила, — неестественно усмехается Ульяна. — Однажды тронув Навь, навеки ей принадлежишь. Не видать мне счастья под светом этого солнца и луны. И бояться больше нечего. Время замирает, боясь спугнуть трёх подруг. Лес стоит, притихнув, слушает. Между ними остаётся так много невысказанных слов, невыплаканных слёз, непрожитых вместе минут. Сейчас во всём этом нет смысла. Запомнить бы это мгновение сполна.