3.

« В детстве она была дерзка, но по-детски простодушна в своём своенравии — теперь же её непочтительность приобрела оттенок насмешки. Она не перечит открыто, но в её взгляде — вызов. В её улыбке — скрытая дерзость. В её молчании — лишь презрение.

Ранее её можно было урезонить, наставить, напомнить о долге и благочестии. Теперь же слова для неё — пустой звук. Она слышит, но не слушает. Она кивает, но не внимает.

Она не выказывает должного уважения к матери. Преклоняется перед королём, но, кажется, лишь потому, что знает: его расположение даёт ей власть. Старших братьев обводит вокруг пальца, но сёстрам чужая.»

— из записок пятой септы, которую выписали из Староместа за 80 год от З.Э

С утра ей было паршиво. Что-то внутри тонко ныло, тянуло так сильно, будто желудок и все кишки скручены крепко в узлы. В груди сидела странная, липкая тяжесть, неприятная, словно съела что-то несвежее. Но она ведь совсем не ела. Её заставляют поститься уже пару проклятых дней, а куски этой пресной стряпни и с водой ей в рот не полезут. И наказана ведь. Проклятие. Снова. Едва ли не в тысячный раз. Эта угрюмая плакса Дейела, тут же сказала всё матери. Как будто сама она не виновата, в том, что боится кошек, как преисподних бесов. Сейра просто чуточку пошутила — ну кто ж знал, что сестрица так взвизгнет, будто её живьём закинули в жаркий и свежий огонь? Сейра на то не рассчитывала. Сделаного — не воротить. Септа пялилась с укоризной, мать велела не выходить из покоев, читать книги, молится всегда на коленях. Пока они наконец-то не закровят? Сейра держалась час, а после ей опостылело. Она всё равно ушла. По потайным, узким, пахнущим сыростью коридорам, босиком, по холодному камню, крадучись мимо спальни матери, где ворковали её проклятые фрейлины и копошилась челядь. Она скользнула по лестнице босиком, потому что так было тише, петляла сквозь галерею, чтобы скрыться от лишних глаз, свернула в пустой проход, где пахло пылью и старым, промасленным деревом. Никто не заметил. Значит, есть дела поважнее. Значит матушка опять занята плетением сети, как ловкая паучиха. Опять мучит сама себе голову думая, кого и с кем нужно свести. Как племенных собак. Боги. Эти браки, наверное, тешат лишь её самолюбие с гордостью. И Сейре чуточку страшно, что однажды, туманным утром её пообещают старому жирному лорду на самом краю Вестероса, как сделали это с Дейелой. Нет, это проклятие Сейре никак не спасти. Но как же спастись от подобной отцовской милости? Краем уха она услыхала, что её желают отдать за Вэйгона, за книжного червяка, за это бледное нечто… Но думать об этом рано, можно вообще не думать, потому что лунные дни ни разу ещё не пришли. Холод пробрался под кожу сквозь тонкое платье, цеплялся за шею, стекал по прозябшей спине. С утра воздух всегда был мокрым, тяжёлым, как простыни в лазарете, когда их меняют после тех, кто горит в горячее длинное множество дней. С крыш стекал тихий, медленный отзвук прошедшего ночью дождя. Двор Красного Замка утопал в сером и тусклом свете — таком невозможно унылом, что даже красные камни казались совсем бесцветными. Она вышла во двор, втянула проморзглый воздух. Осень. Уже слишком глубокая осень. Вскоре запахнет и первой её зимой. Прелые листья, вымокшая земля, холодные камешки под ногами. Она поспешно обулась, холод жалил ступни. Обвела взглядом двор, не такой многолюдный и громкий в ранюю, мрачную пору. И наконец-то заметила. Увидела то, что нужно. Сейра сделала шаг вперёд. — Бейлон! — голос вырвался слишком уж ярко и звонко, несмотря на утренний холод. Он замер, после медленно обернулся. И улыбнулся. Точно так же, как раньше, в детстве. Ему тогда было тринадцать, а ей, глупышке, лишь недавно исполнилось пять. Его до ужаса забавляло её упрямство и смелость. Было бы так всегда… Раньше его улыбка была широкой, открытой и радостной, теперь — только сдержанной, четко отмеренной, словно отданной Сейре в долг. Раньше он с ней смеялся, теперь — просто угрюмо смотрел, осуждающе склонив голову набок. — Ты не должна быть здесь. Забыла, что ты наказана? Раньше он говорил: «Прячься за мной, глупышка, так не заметит мать». Раньше он бы подмигнул, схватил её крепко за руку и потянул за собой. Теперь — всё не так. Ему уже двадцать один. Он женат. Теперь Бейлон — взрослый мужчина. А Сейра… А Сейре уже тринадцать, и с каждым годом весь её маленький, слаженный мир рушится в пух и прах. Она ощущала, как крепко сжимается грудь. Холодно. Пусто. Страшно. Будто бы у неё что-то взяли и отобрали, что-то важное, дорогое. Она стиснула зубы. — Дай мне пофехтовать. Он смотрел на неё. Мрачно. Упрямо. Долго. А после кивнул. Но всё равно не так. Бейлон всегда казался ей ближе всех, теплее их всех, роднее. Смешливый, быстрый, задиристый — он мог взъерошить ей волосы, схватить под руку и потащить за собой на конюшню или в оружейную, даже если мать и септы были против до хрипоты. Он не нянчился с ней, как Эймон, и не презирал, как Вейгон. Он просто был рядом. Но теперь и он стал упрямо её сторонится. Точно так же, как Эймон. Как Вейгон. Как будто с ней что-то не так. Сейра сжимает шершавую рукоятку. Пальцы дрожат, но от злости, а не от страха. Раньше она бы смеялась. Раньше Бейлон бы неприменно её под дразнил, рассказал, как правильней держать меч, но не всерьёз, а шутливо, намеренно усложняя простое. А теперь… — Держи крепче. И не размахивай просто так. Голос ровный. Спокойный. Слишком, ужасно спокойный. Раньше он бы сказал иначе. В Пекло, надобно начинать. Она делает выпад, он ловко уходит в сторону. — Медленно. Раньше он бы сказал: «Да ты бьешся, как зверь, сестрёнка!» Раньше он бы подыгрывал ей. Теперь — непонятно зачем отстраняется. Он с лёгкостью выбивает меч из её тонких рук. Земля под ногами вдруг тает и исчезает, медленно растворяется. Она не успела вскрикнуть. Раньше она бы смеялась, падая, знала бы, что он неприменно поймает её. Раньше он бы сделал это быстро и ловко, играючи, словно для него нет ничего легче и проще в жизни. Теперь… Руки сжимаются вокруг её талии. Крепко. Не слишком крепко. Он подхватывает её, как и раньше. Не позволяет упасть. Но всё же совсем не так. Он не кружит её в воздухе, не треплет её за волосы, не уничтожает прическу. Ставит её на землю. Отстраняется, как от проказы, отходит едва не на выстрел. Раньше он бы держал её дольше. Раньше он бы не отводил свой взгляд. А сейчас, проклятье, отводит. — Цела? Раньше он бы сказал: «Опять падаешь, неуклюжая!» Она касается его руки. Почти неосознанно, чтобы опять не свалится наземь. Тихо кружится голова. Раньше Бейлон бы не обратил внимания. Раньше он бы сжал её пальцы в ответ, так, как делал всегда, легко, почти что рассеянно, потому что она всегда хватала его за руку, и он всегда позволял. Теперь брат внезапно отдернул пальцы. Раньше он бы не сделал этого никогда. Она наклоняется, и поднимает меч. Раньше он бы помог ей. Раньше он бы сунул эту гладкую рукоятку прямо в её ладонь прежде, чем она бы успела обхватить её скользкими пальцами. А теперь только смотрит. — Давай ещё раз. Видно, как он колеблется. Раньше бы не колебался. Не задумался даже на миг. — Ещё… — выдыхает она, отшвыривая назад слишком упрямую прядь, что выбилась из волос. Руки гудят, ноющий жар разливается по запястьям, после течет к плечам. Туманит зудящую голову. Но он стоит неподвижно. Смотрит, но не на неё. — Бейлон? Брат больше не отвечает. Только взгляд медленно, как проклятие, всё опускается вниз. На её небесно-синее платьице. С милым кружевом на боках, на узор из цветов, что струится вниз по подолу. На что он всё ещё смотрит? Она не может понять. Сейра опять опускает глаза. И видит всё это сама. Багровое. Страшное. Мерзкое. Безобразная. бурая клякса, что расцветала на нежном цвете подола, уродливое клеймо. Оно здесь было давно? Или явилось совсем недавно? Сейра его не заметила, ей было не до того. Всё вокруг застывает. Всё тянется и сжимается. Будто её с головой захлёстывает волна, пропитывает насквозь и тянет на самое дно. Сейра уже не двигается. Она уже больше не дышит. Только отчаянно смотрит. Смотрит на Бейлона. Смотрит в его лицо. Оно не меняется, но Сейра отчетливо видит, что он всё увидел и понял. Это всё из-за этого? Это лишь поэтому он ведет себя с ней вовсе не так, как раньше? Потому что она теперь стала ближе к самой обычной женщине, чем к его упрямой сестрице? Нет! Всё не должно быть так! Сердце глухо стучит виске, после оно ощущается где-то в горле. Грудь опускается и сжимается. Страх, гнев, омерзение и отчаяние — всё смешивается и сливается вместе в одно. Она не может здесь оставаться. Она не может, не может, не может! Рывком разворачивается. Бежит. Бежит изо всех своих сил, не глядя, не разбирая дороги. Не опасаясь, что кто-то заметит. Только одно желание. Скрыться. Исчезнуть. Раствориться где-нибудь насовсем. Камень под несущимися ногами, воздух тяжёлый, липкий, насыщенный сотней запахов от которых лишь только тошнит. Она ворвалась в свои покои, с силой захлопнула дверь, прижалась к ней спиной, обхватила себя руками, лишь бы слержать дыхание. В груди бешено билось сердце, в голове гудел звонкий колокол. Она уже больше не думала. Она не хотела думать. Но мысли лезли уж сами, спутанные, как нитки на рваной ткани, дрожащие и отчаянные, как рябь на мутной воде. Багровое пятно совсем никуда не делось, оно настырно лепилось к коже, проступало сквозь светлую ткань. Дверь распахнулась. Алисса. Вошла без стука и предупреждения, ворвалась, будто снежный ветер. Кто её звал? Кто просил? — Стала женщиной, — ровно сказала она, с лисьим, противным прищуром, хотя раньше не желала кё одарить хоть парой ничтожных фраз. Сейра ей не ответила. Не было что ответить. Губы взяли и пересохли, горло стянуло узлом. Сейра смотрит вверх, на сестру, всё пытается угадать, чего она тут забыла. Разгадать отчего-то вовсе не получилось, осталось лишь тупо смотреть и разглядывать в полутьме. По лицу всегда видно — слабый человек или сильный. Можно ли его очаровать. Можно ли его сломать. Можно ли с ним играть. С Алиссой играть не позволоно. Обойдется слишком уж дорого. Она никогда не была красивой. Даже в далеком детстве. И теперь уж — тем более. Худая, но ширококостная. Будто собранная из неправильных, странных частей. Немного тяжёлая челюсть, слишком резкие скулы, слишком грубые руки, а на них, кажется натертые волдыри. А глаза? Глаза у сестрицы разные. Зеленый и серый. Будто Боги никак не смогли сговориться, какими их стоит сделать. Когда она смотрит прямо, взгляд режет, будто ножи. Холодный, испытующий, насмешливый. И губы. Когда она глухо молчит, их глазу почти не видно. Тонкая жесткая линия. Когда же смеётся— это вовсе не смех, а драконий оскал. Никакой капли женственности, почти никакого изящества. Всё в ней грубое, резкое, тяжкое. Как такую можно любить? Но Бейлон ведь любит, а значит, наверное, так и надо. Она Бейлонова жена. Сейра же до сих пор не может это принять и привыкнуть. Когда отец с матерью порешили их поженить, Сейра только упрямо смеялась. Она думала — это бред. Она думала — он не согласится. Как так вышло? Как он мог её выбрать? Может, ему не позволили выбирать? Алисса сама его выбрала. Алисса всегда была с братьями, вместе, рядом. Её не отбросили, даже когда подросла. Таскалась за ними, как пёсик. Громче всех кричала, громче всех хохотала. Не ходила в нарядных платьях. Не прятала грубые руки в широкие рукава. Вела себя так, как никогда не вела себя Сейра. Но Алиссу любили, а Сейра… видимо не такая. Сестра перевела взгляд на платье, на этот уродливый алый след, на её руки, что мёртвой хваткой вцепились в полотно ткань, будто это можно стереть, вычистить, сделать так, чтобы никогда и не было. — Ты всегда была прожорливой, Сейра, — сказала Алисса. — Всегда хотела кусок из чужой тарелки. Хватала его не гнушаясь. Браслет Дейелы, платье Мейгель, диадему мою… — она сделала шаг вперёд. Сейра не отступила. Но ей ведь до дрожи в ногах хотелось сейчас отступить. Гордость не позаоляла. — А теперь ты хочешь Бейлона? Сердце дрогнуло. Что-то жуткое, липкое и болезненное сжалось в её груди. Сейра не понимала. — Этот кусок встрянет у тебя посреди горла, — голос Алиссы стал ниже, тише, тяжелее. — И ты им подавишься. Голова разламывалась от боли. Мысли метались, как затравленные зверьки. Тело ныло, сжималось, словно в тисках. Между ног опять стало жарко и липко И всё же сильнее всего болело не это. Сейра всегда смотрела на Бейлона как на брата. Только так, а иначе никак. Как на любимого брата — смешливого, быстрого и горячего. Сейра уже и не помнит, когда впервые к нему потянулась. Может, когда её испугал грозный голос септона Барта, а Бейлон закрыл её за спиной и что-то дерзко сказал в ответ. Или когда она упала вниз с крошечной пони, а он поднял её и сказал, что Таргариены не плачут. Или когда она прозябла насквозь во дворе, а он снял свой плащ и накинул ей на плечи. Но в разных глазах Сестрицы Сейра уже черна. Не отмоешься, как ни старайся. — Бейлон твой? — губы Сейры дрогнули в вымученой ухмылке.— Та диадаме тоже когда-то была твоя. А теперь… я держу её в темной шкатулке. И если я захочу, то получу не только жалкую диадемку. Она почти не успела заметить, когда и как всё это взяло и случилось. Щёку вдруг обожгло. Резкий удар, с хлёстким звуком, будто сорвали плотную, темную ткань стоял в голове долгим звоном Голова резко дёрнулась в сторону, в глазах потемнело на миг, и только тот глухой и протяжный звон остался в ушах на вечность. Никто никогда не бил её по лицу. Ни мать. Ни отец. Ни септа. Алисса не дрогнула. Смотрела ровно, твёрдо, с холодной решимостью. Как будто ей это позволено. Как будто она в своем праве. Сейра уже поняла: теперь, чтобы быть виноватой, не обязательно что-то делать. Достаточно просто быть. Просто стоять. Просто дышать. Просто жить. Плевать всем на её правду. Раньше, когда она совершала проделку, всё было слишком понятно. Если подложила пчёл в ночной горшок Дейелы — значит, ждет наказание. Если взяла без спросу с шкатулки матушки ценность— значит, будь добра непременно вернуть. Если сбежала с урока с септой — значит, готовься к гневу. Это было почти справедливо. Это считалось правильным. Но теперь? Теперь она только молчит, а её обвиняют в дерзости. Теперь она лишь улыбается, а её взгляд называют насмешливым. Теперь она только ходит, смеется и говорит, а все вокруг смотрят с укором. Теперь ей не нужно совсем-совсем. ничего, чтобы быть виноватой во всем Достаточно просто быть Сейрой. Тогда почему бы не исполнить их ожиданий? Если уж быть страшно грешной, то, наверное, до конца, чтобы бесы в пекле завидовали. Если её всё равно назовут завистливой, пусть она возьмёт то, что хочет сама. Если её всё равно назовут порочной, пусть эта порочность будет дурманящей, страшно сладкой. Если её всё равно ненавидят, пусть им всем будет за что.