Дневник Аннатар 1

      Четверг, 5 мая 2011 года              По совету психотерапевта сегодня я начинаю вести этот дневник — чтобы поведать немного о себе. Он сказал, что мне стоит отбросить все маски и ложь, ведь смысл этих записей — научиться смотреть внутрь себя. Логика в этом есть, и я постараюсь последовать его совету.              Не знаю, почему моя откровенность проявляется в таком стиле письма, но так уж выходит. Слова и обороты сами текут из-под пера — так же естественно, как для моих сверстников сленг и современные выражения. За последние недели я не раз ловила себя на подобном. Когда я сумела убедить Софию оставить её безумные представления о героизме и сосредоточиться на самосовершенствовании — я теперь понимаю, что тогда говорила не так, как обычно. То же самое произошло, когда я вручила своим товарищам-Стражам их Семь Колец Власти. И, разумеется, снова — в ту ночь, с Бакудой.              Я часто возвращаюсь мыслями к тем событиям. Не думаю, что тогда поступила неправильно. Помню холодное сияние Аэглоса, отражённое в жаре моей крови, и всё это вместе казалось мне… правильным. И всё же — даже если поступок был верным, это не избавляет меня от необходимости понять его. Убить Бакуду было просто. А вот говорить с ней — совсем иное.              Такое я уже делала однажды. Впервые — против своей бывшей подруги, Эммы. Я проникла в самую глубину её сердца, опираясь на то, что рассказала мне София, дабы причинить боль её душе. Не знаю, насколько сильно это на неё повлияло. С тех пор я её не видела — да и не спрашивала у Софии, как там Эмма, в Уинслоу. Видимо, если я действительно хочу двигаться дальше, мне придётся оставить Эмму — и всё, что она для меня значит — в прошлом.              И всё же — тогда я хотела причинить Эмме боль. Ударить именно там, где она была уязвимее всего. И я не чувствовала раскаяния.              Эмма делала то же самое со мной два года. Она была сломана — но так, что все острые края её души торчали наружу, раня каждого, кто подходил слишком близко. Сколько безумия Софии было её собственным, а сколько — вызвано подстрекательством Эммы? Разве не логично предположить, что если бы София не взрастила в Эмме чудовище, каким та стала, — то, возможно, и сама со временем изменилась бы, не получая подтверждения своих худших порывов?              Но подобные размышления мало что мне дают. Когда я обратила ту же силу против Бакуды, она ранила меня куда глубже, чем Эмма когда-либо могла мечтать. Эмма калечила изнутри. Бакуда — снаружи. Или, по крайней мере, так мне тогда казалось. Всё, что я успела восстановить — хрупкие опоры, шаткие стены — она разрушила одним ударом. В тот момент, когда я нуждалась в них сильнее всего.              И я ответила ей тем же. Я сорвала с неё все оправдания, разобрала по косточкам каждую причину, каждую крупицу логики, что питала её действия, — и заставила смотреть на всё это в чистом, неприкрытом ужасе.              Не думаю, что она испытала раскаяние. Скорее, в последние мгновения Бакуда чувствовала себя глупо. Как ребёнок, что бросается на солнце, потому что не может вынести рассвет. И, пожалуй, для такой, как она — для той, кто считал себя выше всех остальных, кто строил на этом своё самооправдание — ощущение собственной глупости перед смертью стало худшей пыткой, какую я могла ей устроить.              Реакции Мисс Ополчение и Оружейника, а также то, как остальные герои Протектората теперь осторожно ходят вокруг меня, словно по тонкому льду, заставляют думать, что я должна испытывать… если не вину, то хотя бы печаль. Что отсутствие этих чувств — признак либо черствости, либо слепоты. Что я либо чудовище, не способное испытывать жалость к врагу в его последние минуты, либо просто не вижу очевидного. (Разумеется, я никому не рассказывала, что именно произошло между мной и Бакудой в ту ночь. Это предположение — не результат откровения, а вывод, сделанный по их реакции на её смерть.)              Но я не верю ни в одно из этих объяснений. Я не чувствую себя черствой.              Разве стала бы равнодушный человек испытывать те же эмоции что и я, узнав, что всех его друзей погубила собственная самонадеянность?              Разве равнодушный человек плакал бы от радости, узнав, что они живы? Разве это всё подходит под описание черствого человека?              И я не слепа. Эти записи ясно показывают: я осознаю, что сделала с Бакудой, насколько только возможно это осознать. Разве слепая к чужим сердцам и разумам смогла бы убедить Софию свернуть с пути самоуничтожения? Разве такой человек сумел бы так точно подобрать каждому из Стражей его Кольцо, как сделала я?              Нет. Моё равнодушие не от бесчувствия и не от незнания.              Откуда же оно тогда берётся? Что это за черта во мне — та, что позволяет смотреть на человека, которого я понимаю, возможно, лучше, чем он сам себя, — и не испытывать ничего, видя его страдания?              Я не раз ловила себя на мысли: смогла бы я так поступить с одним из моих Стражей? Уже одна эта мысль вызывает у меня тошноту. Мысль о том, что я могла бы мучить Висту за её детскую одержимость взрослением — о том, как её желание казаться взрослой парадоксально делает её ребёнком в глазах тех, кого она хочет впечатлить, — буквально приводит меня в дрожь, в судорогу, словно я попала в кошмар. Нет, я не смогла бы так поступить с другом.              Тогда остаётся только одно: я могу это сделать потому, что те, кого я так ранила, — мои враги. Я не знаю, как назвать это чувство, и сомневаюсь, что мои друзья приняли бы меня, узнав о нём. Тем не менее это часть меня, так же неотделимая, как и архаичность моих слов. Я так же мало могу отделиться от этого, как Дин — от своего идеализма или Карлос — от прагматизма. Наверное, в английском для этого нет точного слова; подойдёт термин из квэнья: tévië. Это не обесчеловечивание: я признаю в них человечность. Я просто отказываюсь щадить их по этой причине. Я умею видеть в них людей — с желаниями, потребностями и чувствами (и в этом моя сила) — и при этом не испытывать к ним сочувствия. Эмпатия без сочувствия.              Интересно, что что об этом скажет психотерапевт — или стоит ли вообще говорить с ним об этом. Конфиденциальность — не пустой звук, но я слишком хорошо представляю, какую угрозу могу представлять, окажись я врагом тех, кого сейчас хочу только защищать и поддерживать...              Сигнал тревоги. Мне нужно идти.