Дневник Аннатар 3

      Четверг, 26 мая 2011 года              И вот я снова здесь. Произошедшее несомненно повлияло на меня.              Оракул. Одно только имя заставляет кровь вскипать. Как она посмела взять имя, которое должно подразумевать истину и мудрость, и при этом говорить столь явную ложь? Пусть эта змея подавится своим раздвоенным языком.              И всё же я не могу выбросить её слова из головы. Они поселились во мне, словно мерзкий паразит, становящийся всё больше при малейшем признаке слабости. Её слова были ложью, и всё же она говорила с такой убеждённостью.              Почему? Когда она назвала меня лицемеркой — как это могло прозвучать столь... правдиво? Когда она заявила, что я поработила своих товарищей, своих дорогих друзей — почему я не могу убедить себя, что она просто лгала, а не ошибалась?              Я знаю, что не замастерила остальных Стражей. Меня в этом не убедить. Я знаю свои силы, знаю свои Кольца. Я не контролирую их — и не могу контролировать. И этого никогда не случится.              И всё же, если я сильно не ошибаюсь, её сила даёт прозрение. Так как она может верить в эти вещи? Что я могу из этого извлечь? Чему научиться?              Я знаю, что эта интроспекция, это самокопание, эта проклятая неуверенность — именно то, чего она добивалась. Я знаю, что её цель заключалась в том, чтобы повлиять на меня. И всё же я не могу отрицать, что она преуспела — и, словно мотылек, летящий на пламя, я не могу остановиться. Я должна понять почему.              К своей чести, я была терпелива. Я ждала, пока ставки снизятся, пока не вернулась домой, где мне не нужно было быть несгибаемым воином. Теперь наконец я здесь — сижу за своим столом, с ручкой в руке, и больше не могу ждать. Как после атаки Левиафана, так и сейчас: я должна понять, что произошло сегодня, прежде чем наступит завтра.              И всё же, разве самопознание — это не благо? Разве я не должна поблагодарить Оракула, несмотря на её ложь и злобу, за то, что она дала мне такую возможность? В конце концов, это возможность для роста.              Довольно шуток. Лицемерие... как оно касается меня, если вообще касается? Если предположить, что Оракул не просто заблуждается, чему я могу научиться?              Словно по провидению, пример сам становится очевиден. До того, как были выкованы Три, меня терзали три главных мучителя: Мэдисон, София и Эмма. И к каждой из их троицы я испытывала разные чувства.              Я едва могла вспомнить лицо Мэдисон. Образ в моей памяти размыт, почти неразличим. Её я просто игнорировала. Она не имеет никакого места в моей жизни. И это совершенно правильно. Я не желаю ей возмездия, хотя и надеюсь, что она осознает свои ошибки — ради неё самой и ради любых будущих жертв. Едва ли я могу извлечь пользу из её раскаяния.              Софии, разумеется, я протянула руку помощи. Это было лучшее решение, которое я когда-либо принимала. София стала важной частью моей жизни. Она верна, надёжна, поддерживает меня — словом, она всё, чего я могла бы желать от друга, и всё, чем Эмма не была.              А вот с Эммой я была гораздо менее милосердна. Эмма напала на меня — жестоко, яростно, — и я ответила тем же. Меня не покидает мысль, что именно я сыграла ключевую роль в том, что София отвернулась от неё. Там, где Софии я протянула руку, для Эммы я стала не кем иным, как Монтрезором. Nemo me impune lacessit.              В чём была разница между ними двумя? Была ли это просто прихоть? Каприз, который заставил меня помочь и научить одну сломанную душу и оставить другую гнить? Было ли дело во времени? Пришла ли София в мою жизнь просто в подходящий момент, когда я была готова помочь ей, а Эмма — в неподходящий?              Нет. Я действительно оцениваю их полезность, как и сказала Оракул, я прекрасно это понимаю. Я могу использовать героев. София представляла собой инструмент, который я могла обратить себе на пользу. Героя, которого я могла использовать, чтобы сделать мой город лучше. Эмма же была просто маленькой девочкой в маленькой школе с ничтожными амбициями и желаниями. Она была бесполезна для меня, и поэтому не было смысла ей помогать.              И всё же я отказываюсь верить, что должна была простить Эмму — или Софию, или Мэдисон, если уж на то пошло. После всего, что они со мной сделали — после восемнадцати месяцев ада, после того, как они уничтожили любую надежду на будущее, после того, как погасили свет в моём мире, — я отказываюсь верить, что я должна была даровать им прощение. Святой может подставить другую щёку, но неспособность сделать это сама по себе не делает человека грешником. Должен быть выбор, иначе Бог был бы поистине жесток.              Но я стремлюсь быть героем. Делать больше. Идти дальше и быть лучше.              Вот цели, которую я поставила перед собой. Защищать невинных, а не наказывать виновных. Я не считаю, что поступила несправедливо с Эммой, но справедливость, при всей её благородности, — не тот идеал, к которому я стремлюсь. Справедливоcть наказывает виновных. Я же желаю быть защитницей невинных.              Неужели я упустила это из виду. Я убила Бакуду, ибо она это заслужила. Я отвергла Эмму, и она это заслужила. Я не чувствую вины ни за одно из этих действий. Но не зацикливаюсь ли я на них больше, чем следует? Я не судья и не палач. Я герой, и наказание виновных не должно быть моей главной заботой.              Но наказание имеет свою цену. Оракул знает меня. Она ненавидит меня не как Аннатар, а как Тейлор Эберт. И я не могу представить почему, кроме того, что я сделала с Эммой. Справедливо это было или нет, но я создала врага.              Я не желаю ненавидеть её. Но я уверена, что если Оракул встала на сторону Эммы против меня, то она давно уже причинила мне зло. А значит она тоже заслуживает моего правосудия. И всё же я не чувствую нужды срывать с неё маску и даже не испытываю особого любопытства по поводу того, что я там увижу. Это кажется почти неважным, мелочным. Вместо этого я буду ненавидеть только Оракула — суперзлодейку, которая подвергла моего отца опасности.              Кайзер знает мою личность. Следовательно, он знает личность моего отца. Оракул — а я уверена, что именно она сказала Кайзеру моё имя — подвергла его огромной опасности. Кайзер, возможно, и был против убийства Флёр много лет назад, но времена изменились, и он тоже изменился. Насмешки, использование моей гражданской личности делают это предельно ясным.              Я люблю своего отца. Возможно, я не провожу с ним столько времени, сколько хотела бы, возможно, я не обнимаю его так часто, как следовало бы, но я люблю его. Потерять его было бы ужасно. И всё же предать те идеалы, за которые я стою, было бы не менее ужасно.              Что я буду делать, если дело дойдёт до выбора? Что я буду делать, если мне придётся взвешивать жизнь и счастье моего отца на одной чаше весов и свою личность, свою душу — на другой? Что я буду делать, если меня заставят выбирать? Никогда, даже в самых тёмных кошмарах, я не думала, что такой выбор когда-нибудь встанет передо мной, и всё же вот он.              Кайзер, сегодня ты приобрёл опасного врага. Радуйся тому, что враждовать нам не долго.