Часть 6: Ад у порога

Не нужно знать опасности, чтобы бояться ее; напротив, именно неведомая опасность внушает наибольший страх.

А. Дюма, «Граф Монте-Кристо»

      Первые несколько мгновений ничего не происходит.       Пыль оседает медленно — мерцающее крошево, словно над вами взорвались сами звезды. После полыхающего столпа света мир кажется странно выцветшим, подернутым рябью. Ты несколько раз смаргиваешь, но рябь не исчезает, словно на твою сетчатку опустили фильтр. Зеленые очки, как в «Волшебнике Изумрудного Города».       Или осколок зеркала Снежной Королевы.       Рябь — или пыль — густеет в резко холодеющем воздухе. Дышать становится немного труднее. Сперва ты не обращаешь на это внимания, слишком занятая тем, чтобы разглядеть что-то в мерцающем мареве у разбившегося алтаря. Свет смазывает очертания двух тварей, но не само движение; они все еще там, в мешанине каменных осколков и пролившейся в мир силы.       Твоя рука бессознательно тянется ослабить невидимую удавку на горле.       Пальцы касаются кожи.       Ничего.       — Надо уходить… убираться отсюда, — шепчет женщина рядом с тобой. Одна из магов венатори; ее глаза широко распахнуты, неестественно блестящие, устремленные куда-то в пустоту над твоим плечом. — Завеса прорвана… слишком много Тени…       Ты не чувствуешь Тень, как местные маги.       Только раздражающую рябь в глазах, постоянное давление у глотки. Их можно терпеть — почти можно терпеть — но ощущение остается с тобой все равно, невидимым присутствием на грани сознания. Скребется гвоздем по черепной коробке не то изнутри, не то снаружи, дергает нервы тонкими разрядами. Ты сжимаешь кулак, пытаясь подавить нарастающую злость. Какого черта этот кретин гном полез Фен’Харелу под руку?! Какого черта вы вообще все еще стоите тут как идиоты?..       — Милорд Дарий? — сдавленно зовешь ты.       Ставшее уже привычным обращение милорд отчего-то вызывает у тебя новый приступ гнева. Набухающий, горячий, как ядовитый нарыв под кожей.       Дарий не поворачивается. Его спина напряжена, побелевшие пальцы стиснуты на ритуальном кинжале.       — Молчать, — резко обрывает он. — Идем ближе.       Слева глухо рычит кто-то из моряков, сплевывает едкое, злое ругательство, поминая по матери равно магистров, магию и всех эльфов. Шагает вперед, выдергивая клинок из ножен, один из храмовников; его глаза ищут противника, как волк ищет жертву. Ты едва не срываешься следом — злость звенит у тебя в висках, кипит в груди; неопределенная, бесконтрольная, раскаленный пар в жерле вулкана. Еще немного, и тебе будет откровенно плевать, кому дать в челюсть, Фен’Харелу, венатори или самому господу богу, если он внезапно окажется рядом.       Пара выживших гномов пытаются остановить вас, и солдаты без лишних церемоний отталкивают их в сторону. В руке одного коротко блестит нож.       Очередная смерть проходит мимо тебя, едва зацепив.       Ты еще никогда не знала в себе такого гнева.       Его отражение — во взглядах равно магов, солдат и моряков. Гнев душит вас изнутри, выжигает гортань. Людей больше нет. Есть единая, оскаленная, хрипящая лавина, готовая убивать.       Лавина катится вниз, к останкам алтаря.       Твари, обернутые в мерцающий свет и лазурную рябь, разворачиваются вам навстречу.       Ты смотришь в глаза одной из них.       …       Звезда взрывается в твоей голове, заливая каждую мысль беспощадным огнем. Сверхновая, раскаленное солнце, полыхающий квазар. Первопричина рождения и смерти, право спасения и право возмездия.       Ты падаешь на колени, захлебываясь — криком, кровью, благоговением.       Внутри тебя плавится первородный хаос. Ты, частица метеоритной пыли, смотришь на то, как обнажается вселенная. Времени еще не существует. Пространства еще не существует. Мир рождается из пустоты, из росчерка, из большого взрыва где-то под твоей диафрагмой. Мир расширяется под твоей кожей, горит, дробится на бесконечность множеств. На бесконечность вероятностей, существующих одновременно. Ничтожность твоего собственного существования настолько ошеломительна и настолько ужасающе-невыносима, что тебе хочется выскрести память об этом из своей головы.       Ты вдыхаешь гнев — единственное, что может заслонить тебя от этого ужаса.       Ты не можешь отвести взгляд.       …       Звезда едва замечает твое присутствие. Ее облик дрожит, меняясь так стремительно, что твой слабый человеческий глаз не способен уследить за каждым из них; твой слабый человеческий ум не способен воспринять их значения. Ты смотришь на растекающуюся черной дырой пустоту, оборачивающую свет сингулярность; на шелестящее переплетение золотых нитей; на багрово-рыжую — нет, бело-золотую — сферу, ощетинившуюся длинными тонкими шипами. Свет — протуберанцы? — отрываются от нее и, шипя, гаснут, оставляя на камнях темные выжженные кляксы.       За мгновение до того, как твой разум гаснет тоже, звезда обращается человеком.       Эльфом.       Тонкие холодные пальцы почти нежно касаются твоего виска. Солнце внутри стремительно сжимается в искру, неохотно возвращая тебе способность мыслить.       — Dalen, — тихо говорит эльф, — ma garas mir renan. Sulahn'nehn, Evanuris ena.       Ты не понимаешь ни единого слова.       Ни е-ди-но-го. Кроме, может, «эванурис» — кажется, так называли древних богов элвен? Проклятье, ну почему магическая дрянь, которая забросила тебя в этот мир, не могла заодно вложить тебе в мозги словари всех местных народов? Засранец Фен'Харел тоже мог бы оставить тебе чуть больше времени на то, чтобы получше разобраться в истории.       Во ровном взгляде эльфа мелькает короткий солнечный всполох, и твои виски внезапно ломит приступом непреодолимого гнева.       Мгновение — перед тем, как невидимый пресс вновь пропадает.       — Arlathan suledin sahlin?       — Arlathan bora, — хрипло произносит кто-то слева. Знакомый голос; воспоминание с трудом пробирается в твой измочаленный разум: Марес.       Ты даже не удивлена, что он может говорить на этом наполовину забытом языке, даже если его знания ограничены несколькими фразами. У венатори было десять лет, чтобы узнать об эльфах все, что возможно, а гибель мира — это довольно сильная мотивация на время забыть про гордость. К власти всегда приходят те, кто правильно расставляет приоритеты.       Эльф поворачивается к нему. Неторопливо, но его движения все еще смазываются едва заметной рябью, словно окружающий мир еще не до конца приспособился к его облику.       — Ar Elgar'nan, — его голос тих, но эта тишина — мгновение перед сверхновой. — Ma dirth'ena mir'vallas?       Марес не упевает ответить. Тень вырастает рядом с ним: многорукая, гротескная, вытянутая, словно поднявшаяся на дыбы огромная многоножка. Масса плоти дергается, пробует воздух на ощупь бесконечно отрастающими щупальцами. Ее тело непрерывно меняется, мышцы рвутся, обнажая глубокие раны, на их месте открываются глаза со странными двойными зрачками. Кожу сменяет чешуя, чешую — длинные иглоподобные зубы. Часть из пробивается прямо из глазниц, и глазные яблоки лопаются, как перезревшие подгнившие ягоды.       Тебя едва не выворачивает наизнанку.       Тварь шипит что-то невнятное, пытаясь заново сформировать собственную глотку, заставить ее выдыхать слова, а не шелест и хрип. На ее шее вырастают жабры, затем отваливаются мутными слюдяными пластинами. Кровь вытекает из ран — но неправильная, густая, черная. Как если бы природа вдруг забыла о веками выпестованном процессе эволюции и попыталась наугад подогнать параметры под окружающую среду.       — Ghilan'nain, — ровно окликает ее эльф, не оборачиваясь. — Velas banal.       Тварь шипит вновь, раздраженно.       Несколько ее щупалец внезапно вырываются вперед, хватая одного из солдат. Он не успевает даже закричать.       Сталь его доспеха, кости, плоть, кожа — все сминается в единую массу. Щупальца выжимают из нее все лишнее, пока не остается лишь жмых, темно-серая глина. Тварь подгребает ее под себя — в себя — жадно и торопливо заглатывая материю этого мира, недостающее звено, знания о том, как должно работать тело, скованное физическими законами. Смерть человека задевает ее не сильнее, чем смерть муравья, случайно раздавленного сапогом.       Ее плоть плавится, течет, меняясь вновь. Ты смаргиваешь налипшую на ресницы рябь; смотреть на это больно.       Мгновением позже тварь распрямляется — женщиной, эльфийкой.       — Or banal ena bellanaris, Elgar'nan.       Ее голос едва заметно двоится.       Ты отшатываешься, когда несколько моряков и солдат, будто опомнившись, бросаются вперед, их клинки и ножи метят ей в горло. С посохов архонтовых магов срываются ветвистые разряды холодного света, лучники торопливо выпускают стрелы. С такого расстояния — десяток шагов — это верная гибель; они не промахиваются.       Гиланнайн беззвучно смеется.       Такие раны легко свалили бы с ног быка, но ее даже не заставляют пошатнуться. Стрелы прошивают ее тело насквозь, нашпиговывая его как подушку для иголок, еще и еще, пока окончательно не пустеют колчаны. Она трогает тетиву одной из них кончиком пальца с почти детским любопытством. Проводит ладонью по собственной разорванной глотке, словно исследуя нечто занимательное. Черная кровь размазывается по ее коже, и почти мгновенно впитывается в них вновь.       Когда Гиланнайн убирает ладонь, на ее шее не остается даже шрама.       Стрелы плавятся, равно древко и наконечники из зачарованной стали, стекают на землю тяжелыми густыми каплями. Такими же черными, как ее кровь.       На ее теле — ни единой раны.       Она говорит что-то с коротким ироничным смешком: ты даже не разбираешь слов. Дышать вновь становится трудно, грудь будто стягивает неумолимыми невидимыми жгутами. В воздухе стремительно закипает гнев, отблеск того самого безумия, что только что едва не выжгло вам рассудок. Ты судорожно цепляешься пальцами за шнуровку рубахи, спотыкаясь, отступаешь — в нелепой и отчаянной попытке выжить, словно несколько шагов могут защитить от силы, ломающей мир.       Эльф — Эльгарнан — протягивает вперед руку, резко, холодно и властно, и в глазах его пылает ожившее солнце.       Гнев выносит приговор.       Гнев заставляет тебя смотреть, как все, кто поднял на них оружие, — равно маги и простые солдаты — падают, захлебываясь собственной кровью.       Их не спасают ни наспех выставленные щиты, ни торопливо засиявшие колдовские сферы архонтовых боевых магов, ни зачарованные кровью и лириумом амулеты. Воля Эльгарнана проходит сквозь все так же легко, как гамма-излучение — сквозь лист тонкой бумаги. Свет обволакивает его фигуру, худощавую, неестественно тонкую; оборачивает ее раскаленно-белым плащом, выжигая землю у его ног, выжигая, кажется, сам воздух. Лучи множатся, острые, как осколки истины, не ведающие ни сострадания, ни пощады.       Ты вдруг понимаешь отчетливо и ясно: сейчас вы все умрете.       У вас нет никакого оружия, никакой брони, никакого знания, что могло бы защитить от сил, стоявших в основании этого мира.       Вы умрете так же бессмысленно, как муравьи, случайно оказавшиеся на пути колеса.       У вас есть всего одно мгновение, пока Эльгарнан поворачивается к оставшимся в живых. В это мгновение лорд Дарий принимает единственное оставшееся ему решение.       — Sa ghilana, Evanuris, — сипло произносит он. — Мы подчиняемся.       Ты смотришь, как он преклоняет колени перед двумя нечеловеческими тварями в человеческом обличье, и следом за ним — Авеста и Марес, и все оставшиеся в живых венатори.       Над вашими головами ядовитой лазурью горит небо, с которого заживо содрали кожу. Из дыры в местном озоново-завесном слое на землю льется Тень, капля по капле втекает вам в вены. Очертания мира дрожат, подернутые рябью — словно пробуют собственные границы. Проверяют, удержат ли их еще те самые физические законы, или от камня осталась только идея камня, податливая, как то месиво плоти под пальцами Гиланнайн.       Ты опускаешься на колени тоже.       Помедлив, солнце почти неохотно разжимает клыки.