Часть 7: Начало перемен

У меня с советской властью возникли за последний год серьезнейшие разногласия. Она хочет строить социализм, а я не хочу.

Ильф и Петров, «Золотой теленок»

      Свечной воск капля за каплей стекает на глиняную подставку. Тени растекаются по стенам, переползают одна на другую, тянутся к окну. Как те жуткие отростки плоти у выбравшейся на свободу твари.       Перо слушается до отвращения плохо, линии выходят то слишком жирными, то слишком резкими, то смазанными случайной кляксой. Ты с отрешенным упрямством откладываешь исчерканный лист в сторону и берешь новый. В этом мире уже есть бумага, но все еще нет шариковых ручек. Шариковых чертовых ручек. Ты понятия не имеешь, как вообще устроены шариковые ручки. Почему в школьное образование двадцать первого века не входит умение сделать шариковую ручку из дерьма и палки?       Ты вычерчиваешь одну короткую линию. Потом вторую, третью, четвертую, пятую.       Новая клякса расползается по бумаге, словно издеваясь.       Пять дней. Пять дней как вы сидите в полуразрушенной крепости где-то на границе арлатанского леса и горного хребта. Авеста сказала, что несколько лет назад в очередной попытке отыскать древнюю столицу элвен или хоть какие-то их архивы венатори устроили здесь временную базу. Столица называлась Арлатан, и, конечно же, первым делом ее искали в месте, которое тоже по счастливому совпадению называлось Арлатан. Элементарно, Ватсон. Ты бы поступила точно так же.       Венатори не нашли ничего, что хоть как-то походило на развалины большого города.       Вообще ничего.       Столица элвен даже по самым скромным приметам не должна была уступать размерами Минратосу, и не заметить ее останки было бы невозможно — если она вообще существовала. Венатори прочесали лес вдоль и поперек, потеряв большую часть людей в болотах, лихорадке и завесных разрывах. Завеса в этом поганом лесу, по словам Авесты, была словно решето; неверный шаг в сторону, и ты вляпывался либо в демонов, либо в дрянь похуже, из тех, что напрочь путала мысли и выжигала память. Заснувшие так уже не возвращались — а если возвращались, то их разум был разумом младенца. Их добивали из милосердия.       Спустя три месяца, не сумев отыскать ничего, кроме заросших мхом святилищ и полуразбитых статуй, венатори вернулись в Минратос. Если великая столица элвен когда-то и стояла здесь, то найти к ней проход обычным способом было невозможно.       Эванурис подобные нюансы, разумеется, не остановили.       — Я даже не могу назвать их безумцами.       Голос у Дария глухой, усталый. Взгляд устремлен за окно, где едва-едва наливается багряным полоска рассвета.       — Они чересчур не люди. Проклятье, каждый раз, когда я думаю, что понимаю их мысли, Гиланнайн разбивает все вдребезги. Я до сих пор точно не знаю, почему они оставили нас в живых. Разве что из любопытства.       Он тяжело качает головой.       — Мы всегда считали бессмертие в определенной степени ограниченным. Даже архидемона можно уничтожить. Но для эванурис бессмертие — это попросту неспособность умереть.       Неспособность умереть, повторяешь ты про себя.       Ты не знаешь, как он еще держится. Дарий почти неотлучно сопровождал эванурис все эти дни, рассказывая им о том, как изменился мир, о том, как пал народ эльфов, о том, как магия стала привилегией и проклятием. Сейчас, в редкую минуту отдыха, его руки от запястья по локоть обмотаны тканью, пропитанной целебным зельем — зачарованные наручи, должные защищать разум от стороннего влияния, раскалялись так, что руны прожигали кожу, как клейма, и все равно едва спасали. Само присутствие эванурис искажало этот мир, как радиация.       Кажется, ты начинаешь догадываться, почему Фен’Харел позволил вам закрыть его в теневом бункере.       — Какие бы у них ни были цели, им будут нужны знания и ресурсы, — негромко говоришь ты, вычерчивая на листе бумаги кривую линию. — Венатори нужно любой ценой сохранить этот статус-кво, милорд. До тех пор, пока… пока мы не найдем решения.       Дарий молчит, отрешенно глядя на вздрагивающее пламя свечи.       На самом деле, вы в полном дерьме. Таком полном, что Фен’Харел с его амбициями кажется на этом фоне удивительно легкой задачкой. Но об этом ты, конечно, не говоришь. Хороший специалист ценен не тем, что он треплется об очевидных проблемах, а тем, что предлагает решения. К сожалению, из рабочих решений у тебя пока что только веревка и мыло.       По бумаге неторопливо вытягивается еще одна кривая линия. Кажется, у тебя начало получаться немного лучше.       — Когда пойдешь к нему, по возможности держи язык за зубами, — наконец, сухо бросает Дарий, тяжело поднимаясь со скамьи. — К счастью, даже древние элвен не умеют читать мысли. Я не раскрывал эванурис, кто ты на самом деле… и лучше будет им этого не знать как можно дольше.       Он не говорит: я не знаю, переживешь ли ты эту встречу.       Ты аккуратно откладываешь перо.       Защитные эльгарнановы руны на твоих наручах едва заметно отливают темной лазурью.

***

      Ты находишь его у старой колоннады.       Эльгарнан — натянутая струна, поющий гром, солнце, растекающеся по горизонту. Он стоит к тебе спиной, высокий, худощавый и жилистый; эльфийская хрупкость в нем явлена незримо звенящей силой. Так пылает на свету алмаз, что тверже стали, высвобождая пронзительно-яркий луч. Ты чувствуешь его присутствие задолго до того, как видишь его самого: как тяжелый ком подкатывает к глотке, как неумолимо начинают сжиматься под грудью тугие обручи.       Но ты склоняешь голову, и он смотрит на тебя — мгновение сверхновой — прежде чем отводит взгляд вновь. И дышать становится легче.       — Подойди, дитя, — негромко говорит Эльгарнан. — Не бойся.       Ты осторожно ступаешь ближе. Руны на твоих наручах вспыхивают ярче, но еще не обжигают.       Дарий говорил, что эванурис все еще пытаются приспособиться к нашему миру, пытаются научиться смирять в себе собственную суть. Их тела — не смертная плоть, но дух, лириум и материя, насквозь пропитанная Тенью. Если дух проходит сквозь Завесу в реальный мир, его присутствие касается всего, что рядом. Когда рядом Страх или Голод, люди чувствуют их нутром, холодную животную дрожь, сосущее чувство пустоты и жажды. Но Страх и Голод — простые духи, порождение базовых инстинктов. Их разум прост, их влияние ограничено, их легко подчинить воле мага.       В сравнении с ними эванурис — это черная дыра сингулярности, ломающая мир.       — Я плохо знаю ваш язык, милорд, — осторожно сообщаешь ты.       Почти ожидая удара.       Тонкие пальцы Эльгарнана ласкающе проводят по сколу одной из колонн.       — В том нет твоей вины, дитя, — отрешенно говорит он. — Я буду говорить на языке, который ты понимаешь; он прост и неискушен. Слова, застывшие во времени, как мошка в янтаре, неподвижные и неизменные.       Ты сглатываешь вопрос о том, как он успел выучить целый чертов язык за четыре дня. Понимание приходит к тебе почти сразу. Тень. Ну конечно. Это вы, несчастные смертные, меряете жизнь в днях и минутах. В Тени время подчиняется воле сновидца. Эльгарнан мог провести там пару тысячелетий, изучая талмуды местных философов и вынашивая злодейские планы покорения мира, а здесь прошло бы не более доли мгновения.       Ваши шансы против этих парней танцуют не просто на нуле, а на явно арктических температурах.       — Когда-то я назвал себя защитником Народа, — негромко говорит Эльгарнан, не глядя на тебя. — В горниле войны я принял в себя его гнев и стал острием его воли. Я был там, где не оставалось места прощению и милосердию, я был спасением для тех, кто просил о возмездии. Возмездие идет путем жестокости, это так. Но ни разу я не отвечал молчанием.       Его вдох рассекает застоявшийся воздух, как кнут.       — Завеса обрекла нас на молчание. Пытка, которой нет равных: слышать, как весь мир, весь народ взывает к тебе каждой мыслью, каждым криком боли — и не быть способным ответить. Слышать, как даже те, кто выступал против меня, взывают ко мне в минуту гибели, потому что, умирая, просят не о милосердии к убийце. Я слышал и тебя, дитя, когда твое сердце скалилось в ответ на людскую глупость, когда гнев заставлял тебя делать еще один шаг вперед вопреки всему. Тебе не обязательно было знать мое имя, чтобы взывать ко мне.       Ты сглатываешь.       Ты наконец понимаешь, что имел в виду Дарий.       Можно убить человека. Эльфа, гнома, кунари, дракона — кого угодно. Можно обратить камень в пыль и глину — в песок, сравнять с землей города и выжечь леса. Но теперь вам предстоит сражаться с идеей, а идеям пули не страшны.       Как тогда уничтожить их, почти в отчаянии думаешь ты, если сама их суть состоит из человеческих стремлений? Как уничтожить саму концепцию возмездия, если это часть человеческой природы? Как очистить разум от всех гневных мыслей, от желания отомстить обидчику? Чтобы запретить людям ненавидеть, нужно было бы превратить всех в усмиренных, провести глобальную лоботомию населения, насильно отделить доброе от злого, как некогда доктор Джекилл...       Может, именно поэтому даже Фен’Харел не смог убить эванурис, только запечатать в своем мире снов и зеркал?..       Может, именно поэтому он не стал их убивать?       — И вот спустя тысячи лет, я вновь стою в преддверии своей столицы, — тихо говорит Эльгарнан. — Но я не вижу больше ее мерцающих шпилей. Я иду по ее разложившимся останкам, и мои уши кровоточат от тишины. Я говорю на языке слепых, потому что язык слепых лучше, чем язык мертвых. Ответь мне, дитя, кого ты видишь, когда смотришь на меня?       Он поворачивается к тебе, резко, властно, и его взгляд — раскаленное добела солнце — выжигает в тебе равно притворство раба, ложь сочувствия и бессмысленную жалость.       Тебе остается лишь правда.       — Я вижу бога, который утратил цель, — ровно говоришь ты.       Эльгарнан молча смотрит на тебя, и ты думаешь, что, возможно, это были последние слова в твоей жизни.       Потом его губы искажаются в короткой сухой усмешке.       — Утратил цель, — повторяет он глухо.       Его смех, безжалостный, хриплый, надрывный, звучит страшнее, чем его ярость.       — Что ты сотворил с миром, Фен’Харел?.. О, хотел бы я видеть, как твоя хваленая мудрость вышла из тебя вместе с твоими кишками, когда Тень наконец исторгла тебя из своего чрева. Как ты выдавливал себе глаза, чтобы не видеть пустоты, как ты выл в одиночестве, задыхаясь от молчания мертвых. Ты, обвинявший меня в жестокости, чувствовал ли ты, как мир корчится в агонии по твоей вине? Возможно, это знание насытит мою жажду мести; даже я едва ли сумел бы наказать тебя сильнее.       Когда он замолкает, в воздухе остается запах озона, как после разряда молнии. Мгновение — и раскаленная звезда под твоей диафрагмой вновь сжимается в искру.       Во взгляде Эльгарнана нет безумия.       И от этого становится еще страшнее.       — Ступай, дитя, — глухо говорит он, отворачиваясь. — Оставь сегодняшний день для памяти и скорби. Завтра скорбь вновь обратится гневом, и Гиланнайн провозгласит миру свою волю: начало перемен.