Сеанс второй

      Линч не знал, чем руководствовался, когда пришёл во второй раз в один и тот же кабинет.       Понуро глядя волком на психолога, он всё силился разглядеть за очками лукавство. Но, разумеется, не видел.       — Почему Вы носите солнцезащитные очки? — спросил он осторожно, присаживаясь на край кушетки. — Здесь же полумрак.       — А Вы почему всегда носите очки на макушке? — парировал психолог, и Линч мысленно оступился.       — Touché. — Вздохнул брюнет и вновь лёг на кушетку, играя пальцами поверх большого шрама на груди, укрытого футболкой. И тут он вспомнил, что кое-что принёс психологу, залез рукой в карман джинс и протянул Джону Дейви Харрису маленькую флешку. — Вот. Домашнее задание.       — Ох, это просто замечательно! — довольным тоном протянул психолог, втыкая её в разъём USB на своём ноутбуке и притягивая тот к себе на колени со стола. Егор решил не мешать психологу, и потому помалкивал, вновь разглядывая лучи солнца в тонких полосках жалюзи. Чтение довольно большого документа заняло у любителя белого и оранжевого всего пару минут, журналист даже сильно рассудок притупить не успел, как голос его прозвучал вновь, — теперь я понимаю, насколько серьёзна проблема, которая над Вами нависла. Это не просто внутренняя борьба, это ещё и столкновение с жестокой реальностью. С грядущей катастрофой. Я просмотрел часть Ваших видео, все, увы, за неделю не успел… Это действительно страшно — осознавать, что в твоих руках судьба всего мира.       — Поверить не могу, психолог, который озаботился тем, чтобы узнать, кто я и чем занимаюсь? — Линч неверяще, ожидая, что сейчас ему скажут: «сюрприз!» и нарядят в смирительную рубашку, улыбнулся, щурясь на Джона Дейви Харриса. — В прошлый раз меня даже слушать не стали.       — В прошлый раз?       — Я… — журналист помялся. О таких вещах не рассказывают. Разве что, если больше хвастаться нечем. — Был прежде у психолога. Тоже принудительно.       — Я так понимаю, у вас нет места работы. Значит, принудил вас не работодатель…? — Егор ощутил неосязаемое давление. Вроде ничего такого ему не сказали, но он понял, что врать и скрывать бесполезно.       — Суд отправил меня в психушку. Я не хочу говорить, за что и как… Просто, сам факт, что меня туда направили, хотя я был в своём уме.       — Такие места нередко только усугубляют состояние пациентов… Должно быть, Вам было непросто.       — Не то слово… — фыркнул Линч, и рёбра вдруг заныли, как назло, напоминая о, вроде как, уже зажившем переломе. — Меня там чуть не убили. Но это ладно. Со мной такое не впервой.       Психолог угукнул. Это он сейчас подтвердил, что знает об этом, или просто так? Чтобы сделать вид, что слушает?       — Что ещё с Вами из опасного случилось в психиатрической лечебнице? То, что показалось Вам негативным опытом?       — Наверное… В первую очередь, это то, что меня пичкали какой-то дрянью. И там даже сфальшивить было нельзя — рот проверяли, приходилось глотать таблетки. А потом от них мне правда стало сносить крышу. Я видел то, чего не было, будто из реальности выпадал, не понимал, где галюны, а где настоящее. Это было вообще кошмарно. И ещё хуже мне стало, когда я стал… Видеть своего двойника.       — Можете рассказать о нём?       Линч сглотнул ком, неприятно замёрзло что-то в груди. Тревога настыла, словно корочка льда, словно морозный налёт, оставшийся в грудине после того самого празднования нового года… Надуло ветром сквозь дыру.       — Он… Странным был. Точная копия меня, но с карими глазами. Когда я сел в одиночную палату, он прессовал меня. Обвинял во всех грехах. Такие мерзкие вещи мне показывал. А я от него никуда уйти не мог, глаза закрывал, но всё равно слышал его голос… — пред глазами предстала картина собственного изувеченного тела, с аморфными, розоватыми кишками наружу. И отвратные обвинения, призывы перестать существовать. — Но потом он почему-то вдруг перемахнул на мою сторону. Когда… Боже, нет, Вы не поверите…       — Поверю, Егор Стэнливич, продолжайте, — ну, откуда он, в самом деле, подобрал именно такое обращение? Линч вздохнул.       — Когда меня забрали куда-то для жестоких экспериментов… Двойник появился вновь и подсказал мне, как можно было бы спастись. Выдернуть руку из плохо закреплённого ремня, взять скальпель с подложки и ударить…       Господи, он правда это сказал. Зелёные глаза осторожно покосились на психолога, который особо в лице не поменялся. Его улыбка теперь жутко настораживала. А вдруг он сам какой-то неадекват?       — Я Вас внимательно слушаю, — напомнил психолог, помахав стилусом.       — Что Вы думаете об этом?       — Я думаю, что с Вашим послужным списком похожая ситуация могла случиться. Вы защищали свою неприкосновенность. Это нормально, это Ваше законное право.       — Вы, всё-таки, не такой, как тот психолог… — хмыкнул Линч, а специалист в белом халате лишь улыбнулся прозаичнее.       — Конечно, я буду квалифицированнее и профессиональнее. Итак. Вам не наносили тяжких телесных повреждений? Вообще, и в психиатрической лечебнице, и на делах, и в повседневности…?       — Тяжкие телесные — это…? Когда прям при смерти? Просто я много раз падал с высоты, нередко бился головой, мне… Голень прострелили вроде… И грудину пробили…       — Грудину пробили? — впервые у психолога вверх вздёрнулась бровь, он вновь приспустил очки, бегло оглядывая лежащего пациента. — Как?       — Веткой… Это было дело с привидениями… Призраки маньяка и его убитой семьи привязались к вещи, которую мне подарили… Я так понимаю, батя семейства меня и пырнул насквозь.       — Что Вы испытали, если помните вообще этот момент?       — Боль. — Пожал плечами Линч, поражаясь, как ровен его собственный тон. — Я даже не помню, чтобы сильно испугался. Я, честно сказать, даже не понял, что произошло. Хотя я видел даже, как наконечник торчит у меня из груди. Просто жгучий удар, и тьма с адской болью при вдохе. А потом я… Ну… Как будто в полусне был. Пошевелиться не могу, дышу, как дышится, больно, нелегко, но дышится. И со мной разговаривают. А я даже глаз открыть не могу, сказать ничего не могу. Только когда меня Джон посетил, друг мой, я смог очнуться. Не помню, что именно, но вроде я что-то обидное ему буркнул, потому что мне невыносимо стало слушать его голос…       — Вы не боялись умереть?       — Да нет… Как бы, да. Но нет. — Странные чувства, однако, относительно своей смертности. — Я не то, чтобы потенциальный самоубийца, но в опасные авантюры активно лезу, как Вы понимаете. Знаю, что меня могут убить, всегда борюсь за свою жизнь, но как будто бы это в перспективе не так уж и страшно.       — Ясно. Это часто встречается среди представителей опасных профессий. Могу предположить, что жизнь журналиста не менее опасная, чем у военного. — Психолог даже усмехнулся. Неужели также подсмотрел, как он от военных удирал?       — И всё же, для чего Вы каждый раз лезете в опасное дело? Почему Вы хотите побороть фиолетовую землю?       Он не серьёзно…? Он что, разглядел тут какую-то метафору? Почему он говорит о фиолетовой земле, как о некоторой несерьёзной опасности?              — А разве это не очевидно? — буркнул Линч, вновь начиная сомневаться в компетентности психолога. — Я хочу, чтобы мир был нормальным. Я хочу, чтобы мои близкие жили мирно и дальше, не боясь каждый день за свою жизнь и не борясь за неё против ужасных тварей.       — Это Ваши основные причины? — и стилус готовно завис над готовым к записи планшетом. Какой же бред, зачем он пришёл, действительно!       — Да. — Егор сел на кушетке, угрюмо посверлил стену и всё же скинул ноги с кушетки, поднимаясь. — Ладно, нет, забудьте, мне кажется, что Вы всё-таки ничего не понимаете.       — Как же с Вами, тревожниками, сложно… — раздался раздражённый вздох. Журналисту даже нервы опалило. — Я верю Вам, Егор Стэнливич. Я видел Ваши видео, я убеждён, что Ваши приключения — это не художественный замысел! Я над Вами не потешаюсь. Вы правда хотите прекратить сейчас сеанс и уйти? Вы ещё даже не получили пока от меня ничего полезного.       — Да какая может быть польза в том, что я пару часов, которые мог бы потратить на изучение фиолетовой земли, просто выкидываю в никуда? Вы за меня её остановите что ли?! — всплеснул руками журналист.       — Такая от меня польза, что я наведу порядок в Вашей голове, чтобы Вы могли адекватнее и эффективнее распределять свои усилия. Что эффективнее? Сесть и придумать план за двадцать минут, и сделать дело за десять, или полчаса бегать кругами в панике?       Линч совсем не понимал, как он оказался в такой ситуации. И, недовольно вздохнув, плюхнулся обратно.       — У меня всего три года. — Напомнил он, косясь на чуть убавившееся в довольстве лицо психолога.       — Целых три года. Не вижу ничего невозможного здесь. Итак. Давайте обсудим Вашу семью.       — Серьёзно?       — Серьёзно. Расскажите мне о людях, ради которых Вы готовы на всё. Расскажите о родителях, например.       — Ну, мои родители — сотрудники психушки. — Линч дёрнул плечами, теперь избегая взгляда. Что-то неловко теперь было и неприятно продолжать разговор после истерики. — Мама — санитарка, папа — врач. Никогда не вдавался в подробности того, какой именно он специальности. Ну, что… Семья, как семья. Всегда учили быть добрым, всем помогать, не давать сдачи… У мамы всегда получалось вкусно готовить, папа был начитанным и размеренным, интеллигентным, что ли, да и сейчас он такой же.       Что-то Джон Дейви Харрис снова чирканул себе на планшете. Линч только равнодушно вздохнул, не собираясь даже угадывать, что именно и в каком ключе.       — Подозреваю, Ваши родители были очень занятыми людьми?       — Ага…       — У Вас есть ещё родственники? Кто присматривал за Вами в их отсутствие?       — У меня есть старшие брат и сестра. Брата посадили далеко и надолго, когда я ещё мелким был. Лет одиннадцать, наверное… Он мне знатно крови попортил в детстве, из-за него у меня боязнь летучих мышей и пауков. Я с той поры до сегодняшнего дня с ним контакта не держу. Да и остальные члены семьи — тоже…       — А сестра?       — Она у меня художница. Тонкая душевная натура, — он фыркнул, освежая в памяти то, какой заносчивой она была от профессиональной ранимости и гордости. В студенчестве, конечно же. — Она, конечно, как и положено старшим, постоянно со мной воевала, но я всегда за ней был, как за стеной. Она меня кормила, проверяла мою домашку, крышевала во дворе. В гневе она страшна, не мудрено, что вскоре все боялись на меня и косо глянуть.       Снова записи, тихое, едва слышное клацанье наконечника стилуса об экран.       — А какое мнение родственников друг о друге? Вам казалось, что у Вас очень надёжная, полная любви семья? Или были какие-то разлады, скандалы?       Линчу казалось, что ему буквально за шкирку ледяными пальцами лезут. Для чего ему рассказывать об этом? Сор из избы не выносят. В каждой семье порой бывают трудности, в каждой семье есть свой урод. И Линч был рад, что так легко им удалось вычеркнуть такового из своих жизней.       — Мы все не любим старшего брата. Он нас замучил своими разбойничествами. Меня задирал и обижал. Папу до белого каления доводил. А я его поднимающим тон никогда не видел, кроме случаев, когда он снова ругался с братом. Родители ужасно были им расстроены, когда снова приходили из полиции и говорили, что он чего-то наворотил. Я всегда пытался им помочь как-то. Чаи наливал, помогал мыть посуду или подметать. Успокаивал их.       — А что касательно Вашей сестры? Какие отношения у неё были со всеми?       — Брата она тоже сторонилась всегда, я не знаю, обижал ли он её. Физически, наверное, всё-таки нет, но морально мог, я думаю… Я просто не помню эпизодов этого. — Линч стал выцеплять какие-то сценки из картотеки памяти. Все они были такие пыльные, что даже не разглядеть толком того, что они отражают. — Сестра меня старше на четыре года, так что она уже была подростком, когда у меня более-менее котелок варить начал. Она тоже ругалась с родителями, очень часто, но они спокойно воспринимали её, просили не повышать тон и говорить нормально. Раньше она не устраивала сцен, как мне кажется, но потом резко начала. Мол, её не любят, что её забыли, что она пустое место. Я только сейчас начинаю понимать, что родители активно следили за мной и братом. А Лили всегда огибали… Не знаю, мне и до сих пор кажется, что без контроля будто бы жить проще и приятнее. То есть… Да, за моими оценками постоянно следили, и поручали это Лили… А она между тем, чтобы исполнить домашние дела и проверить меня, могла вообще где угодно быть и с кем угодно. Ей даже, вроде, внезапные ночёвки неведомо где с рук спускали. А меня прям под расписку о невыезде и всё такое…       Даже в гости к однокласснику приходилось ходить после подробного отчёта, к кому он направился, и причём предварительно, за день до, желательно. Благо, Лили и тут его скрышевала — как штык будь дома к семи, когда родители приедут, иначе я не я, и хата не моя. Выживать будешь сам.       — Похоже, родители основательно взялись за Вас… Они проводили с Вами время? Поощряли ли Вас за успехи? Говорили о жизни и вечном? — и тут пустота в голове, серая бетонная стена, на которой не то, чтобы картины в красивых рамках, даже не приклеенные скотчем фотографии… Просто скудные маленькие наброски углём.       — Ну… Помню, что на первое сентября и тридцать первое мая были застолья. Но я их разделял с сестрой, пока она в ВУЗ не поступила, так что они не то, чтобы были персональные… А хвалить… Ну, нет, не хвалили. Не получил тройку — и слава богу.       Джон Дейви Харрис вновь что-то записал, и Линч хмыкнул.       — Это правда имеет какое-то отношение к делу?       — Имеет, я Вас не обманываю. Я вообще врать не умею.       — Все врут. — Отмахнулся Линч. — В мелочах или в чём-то масштабном.       — Думайте, как хотите, Егор Стэнливич, — пропел специалист. — Хорошо, пока отложим Ваш внутренний мир в сторону, перейдём к внешнему. Как Ваши успехи в изучении фиолетовой земли? Ничего нового?       — Нет. Я из-за нового дела выпал на три дня из процесса, так что максимум — это то сочинение, что я Вам написал. Я раньше как-то упустил из вида то, что твари с тех островов могут жить под водой… Они сейчас могут быть где угодно, наверняка могут бесчинствовать где-то… Дело… Совсем плохо, если так рассуждать.       — Угу… — психолог вновь переключился на ноутбук. Линч повернул к нему голову, чтобы читать жесты и мимику сосредоточенного лица, улыбка чуть спала опять. Похоже, улыбается он ровно до той поры, как начинает очень активно рассуждать на не самые приятные темы. — Меня интересует вот что: вы не можете выйти на связь с Нельсоном?       — Пытался, но он будто игнорирует письма на электронную почту… Или я моментально лечу в спам, я не знаю. Номера телефона его у меня нет. И где он живёт или работает — тоже не знаю. И я соцсети его искал. Тоже не нашёл. Будто его вообще не существовало.       — Кое-кто очень тщательно следит за своей конфиденциальностью… — фыркнул мужчина, поправляя на переносице очки и задумчиво откидываясь на кресло с почёсыванием подбородка и чрезмерно активным покачиванием ноги, расположенной на колене. — Ладно, до него мы ещё доберёмся. А время сеанса уже кончается. Как много времени в сутки Вы, кстати, уделяете изучению?       — До недавних пор круглыми сутками сидел, пока меня не вырубало. — А что, он и так наверняка знает из жалоб Джона. Вот ещё друг, называется, все грязные секреты разболтал!       — А сейчас?       — Ну, часов по двенадцать…       — Сократите в половину.       — Что? Зачем?       — У Вас не настолько суровый дедлайн, чтобы убивать над ним остатки Вашего здоровья. Да и от постоянного затворничества Ваше ментальное состояние только усугубится. Посвятите свободное время заботе о себе и общению с близкими. Создайте с ними больше приятных воспоминаний, расслабьтесь.       — Я не могу спокойно смотреть в лица моих близких, зная, что я ничего не делаю для их спасения! — да неужели правда никто не понимает? — Вы же говорили, что осознаёте, насколько ситуация дерьмовая! Я не могу сидеть без дела!       — Возьмите себя в руки, Егор Стэнливич. Вы можете посвятить время своему физическому развитию. Возьмите друга на пробежку, сходите в зал, посетите уроки единоборств, это Вам в любом случае пригодится. Разве не здорово будет повысить свою силу и выносливость, а, возможно, и технику рукопашного боя, чтобы и дальше успешно бороться со всеми напастями? Нет?       А ведь… А ведь резонно.       Журналист примолк, опустив голову. Он сильно исхудал и потерял мышечную массу за марафонами истерических поисков. Он толком не ел, лишь иногда заваривал чай. И все мышцы ломило от застоя, когда его в последний раз из такого состояния вытащил Джон. Он правда сейчас в гораздо худшей форме, чем был будучи начинающим журналистом.       — Кстати, вспоминаю сейчас иных фигурантов этого большого дела… Я плохо пока осведомлён о некоем мистере Лэмбтоне. Судя по Вашим футажам, отношения между Вами не самые хорошие.       — Конечно. Этот моральный урод решает все вопросы деньгами, авторитетом и убийствами. Он послал нас с Джоном на северный полюс, чтобы мы ему раздобыли какое-то вещество, которое тоже обращало всех живых существ в нечто опасное. Мы лишь чудом выжили, когда попытались его обмануть, потому что нас предупредили, что в руки этого козла колба попасть не должна. Иначе он сделал бы что-то ужасное. Да, впрочем, я был вынужден отдать ему тетрадь смерти, при помощи неё можно детально указать обстоятельства смерти человека, и то, что в ней написано, непременно случится, хоть убейся. Я всё ещё удивлён, что он мне ещё ею не угрожает.       — Вот оно что… Влиятельный человек, который почему-то всё ещё пытается играть по-хорошему, да…?       — Что-то вроде. — Линч повёл плечом, встав с кушетки и невольно прислушавшись к своему телу. Оно правда было вялым и аморфным, как мешок картошки. Если поставить, то стоит, но чуть покосишь — упадёт под собственным весом. — Я видел его в будущем. Обращённым в мутанта. Если я не обознался, конечно. Но этот шрам я, кажется, из тысячи узнаю. Он совсем недавно предлагал мне быть генералом его армии мутантов или консультантом… Я так и не понял, чего именно от меня он хотел… Да и пошёл он со своими предложениями. Я не верю ему. Наверняка всё в будущем пойдёт прахом.       — Как же Вы легко и просто создаёте временные парадоксы, — протянул психолог задумчиво. Отставил всю технику на стол и вдруг перемахнул через подлокотник кресла, вставая на руки.       Егор смотрел на него круглыми глазами с одной мыслью в голове:       «Вот так номер…!»       — Ну, ладно, парадоксы — это чья угодно беда, но не моя. А что касательно Ваших бед… Лэмбтон — действительно очень опасный соперник… Я изучу конкретнее его поведение относительно Вас. Посмотрим, как бы на него можно было надавить… И понять границы дозволенного.       — То есть, Вы точно мне верите? Вам это всё не кажется бредом? Шизой фанатика теорий заговора? Нет?       — Не-а! — ловко и быстро Джон Дейви Харрис вернул себя в исходное состояние. — Я, конечно, видел не всё, но многие вещи показались мне уж слишком реалистичными. Ваши свидетельства появляются одновременно с другими СМИ, но в таких подробностях, которые никто не может себе позволить. — Психолог прошёл мимо, вновь отпирая дверь своему клиенту. И замер у двери, стреляя чёрными глазами из-под очков с весёлой ухмылкой. — И, да… Эльфы в Вашем мире будут пострашнее тех, что я когда-либо видел.       Линч прирос к полу, жадно заглядывая в чужие зрачки со странной белой точкой, искал объяснение, которого так и не последовало, ведь очки вернулись обратно на положенное место, а ладонь надавила на лопатки, подгоняя.       — Знаете, я сам своего рода учёный. Я постараюсь связаться с Нельсоном и обеспечить Вас хоть какой-то информацией. Прежде всего мне нужно самому всё прощупать. Возможно, придётся записывать на магнитофон. В любом случае, способ найдётся. До свидания. На следующем сеансе разберёмся.