Часть 4

Поезд «Хогвартс-Экспресс» мчался сквозь заснеженные пейзажи, увозя от стен замка с его относительной свободой. В роскошном купе, запертом на ключ и прикрытом шумоподавляющими чарами, царила натянутая тишина. Даниэлла сидела у окна, глядя на мелькающие ели, одетая не в школьную форму, а в строгое платье из чёрного бархата с высоким воротником — доспехи для предстоящих встреч. Её профиль был непроницаем. Драко напротив, перебирал в пальцах не гааллеон, а тяжёлый перстень с гербом Малфоев, подарок отца на это Рождество. Каждое вращение кольца отбрасывало на стены купе холодные блики. Теодор Нотт провожал их на перроне. Он не сказал ничего лишнего, лишь вручил Даниэлле узкий свёрток — тот самый трактат. Их пальцы встретились на мгновение, и Драко, стоявший в двух шагах, уловил тот же тёплый, молчаливый обмен, что и в гостиной. «Береги себя, Лестрейндж», — успел услышать Драко тихий голос Нотта, прежде чем паровозный гудок унёс слова в ледяной воздух. Теперь эти слова висели между ними в купе, незваный третий пассажир. — Отец ожидает нас к ужину, — наконец нарушил молчание Драко. — Беллатриса… вероятно, тоже. Возможно, и другие. — Я в курсе, — отозвалась Даниэлла, не отводя взгляда от окна. — Родольфус прислал сову. Он «с нетерпением ждёт отчёта о моих успехах и надеется, что я произведу должное впечатление на союзников». — Она произнесла это плоским, лишённым эмоций тоном, точно цитируя учебник. — «Должное впечатление», — Драко усмехнулся беззвучно. — Значит, будет инспекция. В полном составе. Он наблюдал за её отражением в тёмном стекле. Она была прекрасна и абсолютно недоступна, как ледяная статуя. Раздражение, которое он пытался подавить, снова поднялось комом в горле. — И что ты им скажешь? О зелье? О… твоих исследованиях? Она медленно повернула к нему голову. Голубые глаза были пустыми. — Я скажу то, что они хотят услышать. Что я следую наставлениям Беллатрисы. Что я углубляюсь в тёмные искусства. Что наш союз с тобой… крепнет. Все остальное — наши личные дела, Драко. Как и трактаты Нотта, и всё прочее. Он почувствовал укол. Она строила стену. Высокую, гладкую, и он не знал, как через неё перелезть, не сломав при этом всё к чертям. — Так просто? Всё по плану? Никаких… сомнений? В её глазах на миг мелькнуло что-то живое — вспышка той самой усталости и страха, что он видел в лаборатории. Но оно тут же было задавлено. — Сомнения — роскошь, которую мы не можем себе позволить. Особенно в стенах Малфой-Мэнор. Там каждое слово взвешивается, каждое движение отслеживается. Ты это знаешь лучше меня. Она была права. Он ненавидел, когда она была права в этом. Поезд замедлил ход, приближаясь к станции. Сквозь окно уже виднелись силуэты элегантно одетых фигур на платформе — слуги Малфоев, ожидающие наследника. И, вероятно, её. — Даниэлла, — он назвал её по имени впервые за много дней, и она вздрогнула, словно от прикосновения. — Ночью. Если… если тебе приснится что-то. От зелья. Ты помнишь нашу договорённость? Она смотрела на него, и на её лице шла борьба. Гордость против потребности в союзнике. Наконец, она тихо кивнула. — Я помню. И ты… тоже. Двери вагона открылись, впустив порыв ледяного воздуха. Их ждал не просто слуга, а сам Люциус Малфой, закутанный в дорогую мантию из меха серебристой лисицы. Его холодные глаза, столь похожие на глаза сына, скользнули по Даниэлле с беглой, оценивающей любезностью, прежде чем остановились на Драко. — Драко. Мисс Лестрейндж. Добро пожаловать домой. Поедем. Нас ждут. --- Малфой-Мэнор встречал их не уютом, а молчаливой, давящей роскошью. Мраморные полы звенели под каблуками. Портреты предков смотрели свысока. Воздух был пропитан запахом старого дерева, воска для полировки и чего-то ещё — едва уловимого, металлического, как предчувствие бури. Ужин проходил в Малом банкетном зале. Стол ломился от изысканных блюд, но атмосфера была столь же лёгкой, как у похоронного пира. Люциус восседал во главе стола. Нарцисса, красивая и бледная, как лилия, сидела напротив, её взгляд постоянно метался между сыном и гостьей. А справа от Люциуса… Беллатриса Лестрейндж. Она не просто сидела — она занимала пространство, как хищная птица на насесте. Её когда-то прекрасные черты были заострены фанатизмом, глаза горели странным, нездоровым блеском. Её взгляд, тяжёлый и пронзительный, не отрывался от Даниэллы. — Племянник, — просипела Беллатриса, обращаясь к Драко, но не сводя глаз с падчерицы. — Говорят, ты демонстрируешь достойные амбиции в Слизерине. — Я стараюсь соответствовать ожиданиям, тётя, — отчеканил Драко, чувствуя, как под столом сжимаются его кулаки. — Ожидания — это для слабых, — Беллатриса махнула рукой, и её длинные, жёсткие ногти сверкнули в свете люстр. — Сильные создают реальность. Не так ли, девочка? — Она наконец перевела свой взор полностью на Даниэллу. Даниэлла положила вилку. Каждый её жест был выверен. — Так точно, мадам Лестрейндж. — «Мадам»? — Беллатриса издала короткий, похожий на карканье звук. — Я вырастила тебя. Я могла бы требовать большего. Но ладно. Расскажи мне о своих… успехах. Родольфус пишет, ты проявляешь интерес к серьёзным дисциплинам. Весь стол замер. Даже Люциус перестал резать жаркое, внимательно наблюдая. — Я следую вашим советам, — голос Даниэллы был ровным, но Драко, сидевший рядом, уловил в нём лёгкое напряжение струны. — Углубляю знания в области тёмных искусств. Вместе с Драко мы завершили сложный проект по зельеварению, одобренный профессором Снейпом. — Зелья! — Беллатриса скривила губы. — Игрушки для умников. Я спрашиваю о силе воли. О стойкости. Практиковала ли ты Круциатус? На ком-нибудь… одушевлённом? В воздухе повисла леденящая пауза. Нарцисса побледнела ещё больше. Люциус сохранял невозмутимость, но его пальцы сжали ножку бокала. Даниэлла подняла подбородок. Её голубые глаза встретились с горящими глазами Беллатрисы без колебаний. — Профессор Снейп считает подобные практики в стенах школы нецелесообразными. Но теория мною изучена досконально. Я понимаю принцип воздействия и необходимую силу намерения. Беллатриса прищурилась, изучая её, как змея изучает птицу. — Теория. Намерение. — Она произнесла эти слова с презрением. — Боль — лучший учитель. Но… ладно. Твоё время придёт. — Она вдруг улыбнулась, и эта улыбка была страшнее любой угрозы. — А ты, племянник? Как продвигается ваше… сближение с моей девочкой? Союз наших домов должен быть прочным. Нерушимым. Как скала. Все взгляды устремились на Драко. Он чувствовал жар на щеках, но его голос не дрогнул. — Мы понимаем важность наших обязанностей, тётя. Даниэлла — достойная партнёрша. — «Партнёрша», — протянула Беллатриса, и её взгляд скользнул между ними, будто ища трещины. — Хорошо. Помните: чувства — это слабость. Долг — это сила. Его Сиятельство скоро потребует от нас всех доказательств преданности. Будьте готовы. После этих слов ужин продолжился, но вкус пищи стал пеплом на языке. Разговор переключился на нейтральные темы — политику Министерства, светские сплетни, но тень предупреждения Беллатрисы витала над столом. Позже, когда Даниэлла под предлогом усталости удалилась в отведённые ей покои (соседние с апартаментами Драко, что было недвусмысленным намёком), Драко остался наедине с отцом в кабинете. Люциус сидел за массивным письменным столом, рассматривая какую-то старую карту. — Девушка производит впечатление, — произнёс он наконец, не глядя на сына. — Холодна. Умна. Беллатриса, кажется, не совсем довольна её… осторожностью, но это можно исправить. Ваш союз важен, Драко. Он посылает определённый сигнал. Особенно сейчас. — Я понимаю, отец. — Убедись, что понимаешь, — Люциус поднял глаза. В них не было отеческой теплоты, только расчёт. — Времена игр заканчиваются. Скоро всем нам придётся сделать выбор. И демонстрировать его каждым своим действием. Включая то, кого ты выбираешь стоять рядом с тобой. Это было и напутствие, и угроза. Драко кивнул и вышел. Ночь в Малфой-Мэноре была необычайно тихой. Слишком тихой. В его роскошной спальне, освещённой лишь лунным светом, пробивавшимся сквозь высокие окна, Драко ворочался. Он думал о пустых глазах Даниэллы за ужином, о жалящих словах Беллатрисы, о тихом голосе Теодора Нотта на перроне. И тогда он услышал это. Тихий, почти неслышный звук. Не крик. Сдавленный стон, будто кто-то пытается задохнуться во сне. Он шёл из-за стены. Из её комнаты. Драко сорвался с кровати, не раздумывая. Босыми ногами он выскользнул в тёмный коридор и толкнул дверь в её апартаменты. Она не была заперта. В лунном свете он увидел её. Даниэлла металась на огромной кровати, её лицо было искажено ужасом, которого она никогда не позволила бы себе наяву. Её пальцы впились в простыни, губы беззвучно шептали что-то. На щеке блестела слеза. Он подошёл и осторожно коснулся её плеча. — Даниэлла. Проснись. Она вздрогнула, её глаза широко распахнулись, но в них не было осознания — только паника, чистая и дикая. Она отшатнулась, подняв руку, будто для защиты. — Нет… не чешуя… не в меня… — Это я, — сказал Драко твёрже, хватая её за запястья. Её кожа была ледяной и мокрой от пота. — Это Драко. Ты во сне. Проснись. Постепенно ужас в её глазах стал рассеиваться, уступая место узнаванию, а затем — острой, жгучей стыдливости. Она вырвала руки, отползла к изголовью, обхватив себя за плечи. — Уходи. — Нет, — он сел на край кровати, не собираясь подчиняться. — Мы договорились. Что это было? Она отвернулась, глядя в темноту. Её плечи слегка дрожали. — Кошмар. Как и предсказывал Нотт. Я… я была в котле. А зелье… оно было живым. И оно заглядывало мне в душу. И говорило… — её голос сорвался. — Что говорило? — его собственный голос стал тише. — Что я такая же, как оно. Красивая. Ядовитая. И обречённая быть орудием в чужих руках. Драко почувствовал, как у него сжалось горло. Он протянул руку, медленно, давая ей время отпрянуть. Но она не отпрянула. Его пальцы коснулись её щеки, смахивая ту единственную, предательскую слезу. — Ты не орудие. Ты алхимик. Помнишь? Мы… мы архитекторы. Она закрыла глаза, прижавшись щекой к его ладони. Это был жалкий, беззащитный жест, который разбивал все её ледяные стены в щепки. — Здесь, в этих стенах… я чувствую себя снова маленькой девочкой. Которая боится тени на стене. Боится её голоса. «Её». Беллатрисы. — Я здесь, — прошептал Драко. — И я не уйду. Даже если придется стоять на страже у этой кровати каждую ночь. Она открыла глаза. В них уже не было паники. Была усталость. И что-то ещё. Что-то тёплое и хрупкое, что пробивалось сквозь лёд. — Спасибо, — просто сказала она. Он не ответил. Просто сидел с ней в лунном свете, в этой позолоченной клетке, слушая, как её дыхание выравнивается. За окном Малфой-Мэнор спал, холодный и надменный, храня свои тёмные секреты. Но здесь, в этой комнате, было две сломанные, напуганные души, нашедшие друг в друге единственную тихую гавань перед надвигающимся штормом. И в этой тишине не было места ни для гордости, ни для игры, ни для Теодора Нотта. Только для простой, неловкой человеческой близкости. Которая, как оказалось, была куда страшнее и сильнее любого Непростительного заклятия.