Часть 5 «Наказание»

Я еще раз тщательно проверила путы на прочность, сделала пару шагов назад, присела на корточки и подперла подбородок ладонью. Передо мной на стуле без чувств восседал Валериан, чьи руки были надежно связаны тонкими корсетными шнурами за высокой, обитой парчой спинкой, и закреплены у поясницы, а ноги примотаны ремнями к резным деревянным ножкам. Я от души попыхтела, пока затаскивала туда его пусть и стройное, но неожиданное тяжелое тело с крепким торсом и длинными конечностями. Если бы не воля случая, то у меня не было бы ни единого шанса в честной схватке лицом к лицу. Глаза и высокий лоб, украшенный теперь большой вызревающей припухлостью, были завязаны широким шелковым кушаком, во рту - объемный кляп из шейного платка, аккуратно прижимающего язык вниз, и галстука, фиксирующего всю конструкцию узлом на затылке. Дыхание моего пленника было свободное и ровное, переносицу при ударе не задело, поэтому я не боялась, что он задохнется раньше времени. На Валериане при моем фееричном появлении оказались только узкие удлиненные бриджи и нижняя тонкая сорочка, и вид у засранца сейчас был, откровенно говоря, даже соблазнительный - его вьющиеся светлые волосы чуть спутались и выбивались из низкого хвоста мягкими прядями, обрамляя склоненный овал лица и струясь вдоль тонкой шеи на оголенную грудь, видневшуюся в распахнутом вырезе сорочки. Я встала и подошла ближе к камину, одновременно прислушиваясь к звукам за дверьми, но в коридоре все оставалось обнадеживающе тихо. Стража продолжала где-то прохлаждаться, и я надеялась, что это продлится до самого утра. Было непонятно, когда “спящая принцесса” соизволит очнуться, но поцелуй любви этот гад точно не заслужил, и если он не начнет шевелиться в ближайшее время, то получит пинок ярости для скорейшего пробуждения, - у меня не было в запасе лишней кучи времени. В очаге тихо потрескивали поленья, ночи с каждым днем становились все теплее, но были пока еще недостаточно теплыми для отсутствия согревающего огня. От нервного напряжения у меня заледенели руки и я присела поворошить угли и подкинуть пару деревях, попутно любуясь, как языки пламени пляшут на сухих дровах. Минуты плавно текли в глубокой ночной тишине покоев. Попав в эту чертову новеллу я слишком долго несла чужую, тесную мне личину, и делала то, что ожидали от моего неприметного персонажа, из-за чего чувствовала зудящее напряжение, сковывающее изнутри, не покидающее меня даже во сне. Я никогда не считала себя злой или жестокой, и, пожалуй, никогда не чувствовала острой потребности в насилии над кем-то. Тому, что я испытывала к Валериану сейчас, четыре запуганные горничные спустя, больше подходило слово “справедливость”. Я хотела по справедливости воздать мудаку за травлю и издевательства, за пренебрежение и чёрную неблагодарность, за надменные метафорические плевки в тот колодец, из которого ему предстояло теперь не метафорически напиться. В груди разливалось тепло от мысли о задуманном возмездии, губы сами собой разъезжались в улыбке, я даже начала тихонько намурлыкивать песенку, - это был мотив “Дейзи” про нищего жениха и велосипеды. Как забавно, если бы я выбирала Валере кличку, как своему маленькому славному питомцу, то “Дейзи” ему бы как раз подошло. За спиной послышалось невнятное мычание. "Принцесса" начинала приходить в себя, но пустой коридор и надёжные узлы, которые я научилась вязать еще в школе на кружке по спортивному ориентированию, успокаивали и грели сердце. Я встала на ноги, слегка отряхнула передник и подошла к низкому столику, краем глаза наблюдая, как пленник стонет и пытается двигать скованным телом. На лакированной поверхности лежал заранее вытащенный заветный фиолетовый сверток. Я раскрыла ткань и благоговейно провела кончиками пальцев по гладкой ручке плетки, по резным вставкам на ней. Мастер, сотворивший сей шедевр, был бы до слез счастлив узнать, что его инструмент больше не станет пылиться без дела и исправно поработает по своему прямому назначению. Мой изначальный план “избить зарвавшегося идиота кочергой и после вставить онную ему в задницу поглубже” был отложен на попозже, превратился в вариант “б”, если я войду в азарт и душа потребует продолжения веселья. Пока я связывала Валериана меня пронзило осознание, что для знатного молодого господина может оказаться недостаточно позорным быть просто избитым обезумевшей прислугой. Это так просто, так пошло, так банально и уныло, и совсем ничему его не научит, не врежется в память, не вызовет паническую атаку и не заставит вздрагивать от случайного шороха по ночам. Он должен был кожей и нутром прочувствовать унижение, и боль, и боль от унижений, нанесенные ему простой безродной служанкой. Наступила его очередь быть безвольной игрушкой в чужих руках. И тут абсолютно не сыграл никакой роли момент, что пока я тягала его тело туда-сюда, успела как следует ощупать гладкую фарфоровую кожу и удивительно крепкие мышцы на груди, спине и ногах, и как следует рассмотреть вблизи кукольно-пушитые ресницы и идеально симметричное лицо. Боги, да он даже пах, как чертов райский десерт! Я такого ослепительного красавчика вблизи никогда в жизни не видела, ни в той, ни в этой, если б он еще и не открывал свой невероятно соблазнительный рот для очередной оглушительной глупости или идиотской прихоти, то порка была бы последней в списке того, что с ним следовало бы сделать наедине. В любом случае, я планировала вплотную заняться перевоспитанием избалованного мальчишки этой ночью, даже если это будет последнее, что успею сделать перед смертью. Несмотря на небольшую разницу возраста между ним и Розой, истинная я была морально куда более зрелой, нас разделял барьер в более чем 10 лет опыта и бесконечная пропасть в умственном развитии. Именно поэтому я всегда несколько свысока относилась к его выкрутасам, и вероятно, он чувствовал в моем отношении к нему фундаментальную неправильность, непостижимое искажение в его безупречной реальности, где он - некая высшая точка положения в обществе, а я - пыль под ногами. Возможно, посредственные мыслительные способности Валеры компенсировались со временем интуицией и неким "звериным" чутьем, и он на уровне животных инстинктов считывал мое снисходительное отношение к его личности. Трезво поразмыслив, я бы даже не стала его сильно винить за отношение лично ко мне, но трогать других девушек в усадьбе ему явно не следовало. Я оставила плетку на столике, планируя вернуться к ней несколько позже. Рука же потянулась к ножу для писем. Он был прекрасно заточен, потому орудовать им следовало очень аккуратно, я не хотела испортить столь ценную добычу раньше времени. Не скрываясь и громко стуча каблуками я подошла к Валериану. Он мгновенно дернулся на звук и отчаянно замычал в тряпку. Наклонившись к самому его уху я тихо и проникновенно произнесла: - Добрый вечер, молодой господин. Вы звали меня, и вот я здесь по вашему приказу, чтобы прислуживать вам сегодня. Он дернулся так, будто я поднесла к его голове горящий факел. Его и без того судорожное пыхтение превратилось в яростные негодующие вдохи, отчего глубокий вырез сорочки раскрывался сильнее, демонстрируя напрягшиеся в испуге розовые соски. Наверное, не следовало так уж пристально туда заглядывать, но отказать себе в удовольствии я не желала - гаденыш был определенно чертовски привлекательным юношей, и если даже легкое поддразнивание, которое я еще даже не начала, приводило к столь бурной реакции, то я хотела делать это еще и еще, чтобы леденящий страх как можно глубже проник в самую его суть и разрушил ее изнутри. - Все ли с вами в порядке, господин? Вы так тяжело дышите. Уж не заболели ли вы? Валериан повернул лицо на мой голос, гневно что-то лепеча в тряпочку. Эти приглушенные крики меня лишь развеселили, и я игриво прижала лезвие ножа к его шее плоской стороной, просто чтобы он ощутил холод металла на своей коже. - Не стоит так напрягать горло, мой господин, иначе можно его поранить. А ведь мы не хотим, чтобы вы поранились, верно? Маркиз замер. Я слегка повернула клинок и чуть поскребла им по коже. Как интересно, у парнишки совсем не росла борода, даже признаков отросшей щетины не наблюдалось, хотя уже была ночь, но он оставался гладеньким, как книжный эльф. - Не стоит столь сильно тревожиться, мой господин, если вы будете вести себя хорошо и не станете дергаться, то и я не буду зверствовать, а просто преподам урок, которого вы определенно заслуживаете. Я бережно провела кончиком ножа по шее вниз, к ключице, слегка очертила ее и спустилась еще ниже, к солнечному сплетению. Слегка утопив острое лезвие в коже, коля, но не прорезая ее, я услышала сдавленную попытку сглотнуть. Недосягаемый и прекрасный неприкосновенный цветок высшего света, дерзкий и надменный, напуган безумной маленькой горничной, привязавшей его к стулу в его собственных покоях и угрожающей ему ножом. Ну что за сцена! Я тихо рассмеялась. Мой смех рассыпался мягким звоном по комнате, смешался с потрескиванием огня. Он не был злобным или сумасшедшим, скорее спокойным и удовлетворенным, смехом человека, который получил то, чего давно хотел, и который был уверен в своей окончательной победе. Он был даже по своему добрым, этот смех, как смех любящей матери, увидевшей очередную шкоду непутевого, но такого родного ребенка, что, впрочем, не отменит и следующей доброй трепки за содеянное сопливым сорванцом. Я отняла нож от тела пленника, у меня не было намерений использовать лезвие для нанесения увечий, мое возмездие - иного рода. - Вот видите, господин, вы сидели тихо и не доставили лишних хлопот, поэтому пока что ваша драгоценная шкурка не пострадала. Впрочем, как бы хорошо вы не вели себя сейчас – это вовсе не отменяет того, что вы были чертовски несносным куском дерьма все это время, не так ли? Дыхание Валериана, замершее в процессе игр с ножом, вернулось в ускоренном ритме. Я не могла видеть выражение его лица. закрытое наполовину платком, но мое сравнение ему явно пришлось не по нраву. Благородный гнев высшей знати взыграл в молодом теле, никто и никогда не смел так с ним разговаривать, поэтому он резко дернулся в мою сторону. Я даже немного испугалась, что он перевернет таки стул и я уже не смогу поднять его длинноногую тушку обратно в вертикальное положение. Я протянула свободную руку и крепко ухватила маркиза за горло. - Ну-ну, господин, вы уверены, что находитесь в том положении, чтобы выказывать свое недовольство? Или что-то в моих неучтивых словах вас задело? Я сказала хоть слово неправды? Все это время вы не вели себя как маленький зарвавшийся засранец? - я наклонилась ближе к его уху, сдавив горло сильнее и поставила ступню в грубом рабочем ботинке прямо на его пах, плавно, но с усилием, надавливая. - Может, если ты искренне признаешь свою вину и покаешься в том, что поступал со своими бедными служанками, как последний мусор, то я не стану пока что ничего делать с твоими гнилыми яйцами. Сдавленный стон был мне ответом. Я убрала нож в передник и легко скользнула освободившейся рукой в вырез рубахи. Прохладная кожа подрагивала под ищущей ладонью, соски приятно щекотали подушечки пальцев. Юный господин дернулся, но в этот раз слабее и беспомощнее. Плоть под моей ногой ощутимо напряглась. Что же тут у нас, предполагаемый садист оказался маскирующимся мазохистом? Паренька уже не смущали веревки, стягивающие его по всему телу, а моя неуважительная речь, пусть и задевала его нежные чувства статусного вельможи, но так же и раззадоривала низменные желания. Легкое удушение и грубая стимуляция только подталкивали испорченного мальчишку к краю удовольствия. - Нет-нет, малыш, мы здесь не затем, чтобы ты ловил кайф, - я сильно сжала и выкрутила его правый сосок, одновременно вдавливая ботинок посильнее ему промеж ног. Валериан замычал и выгнулся дугой, из-под кляпа начала просачиваться прозрачная слюна. - И если ты рассчитываешь за все свои деяния получить хороший трах, то поспешу разочаровать - трах получают только хорошие послушные ребятки, а ты был плохим плохим мальчиком, так что сначала тебе следует с благодарностью принять свое наказание. Я презрительно похлопала ладонью по щеке юноши, отпустила горло и отступила. Затем снова достала нож. - Не дергайся, иначе вгоню лезвие под кожу, - буднично сказала я, вспарывая тонкий батист сорочки. Валериан послушно замер. - Хороший мальчик. За это я оставлю штаны нетронутыми, тем более, тебе бы понравилось, если бы я их сняла, а мы здесь не для твоего удовольствия, щенок. Располосовав ткань, я спустила получившиеся лохмотья к связанным запястьям. Покрасневшая и опухшая от грубого обращения грудь вздымалась и опадала от отяжелевшего дыхания молодого мужчины. Он был красив, даже пылающая краснота истерзанного соска шла ему, создавая вокруг него тонкий флер распущенности и похоти. И я собиралась украсить эту белую гладь кожи новыми мазками унижения и боли. У столика я сменила нож в руке на ручку плетки. Она будто сама ласково скользнула в ладонь, ее размеры не подошли бы более крупной и широкой в хвате мужской руке, нет-нет, размер был явно рассчитан для маленькой карающей длани Госпожи. Само провидение вело меня к этому моменту и я преисполнилась воодушевления. - Догадываешься ли ты, мелкий несносный гаденыш, что я хочу с тобой сделать, м? После всего, что ты натворил, после того, как вел себя столь мерзко со своей прислугой? В тебе ведь нет ни капли стыда за то, что смешливая нежная Аделин угасла на глазах всего за неделю, что несгибаемая Ирэн в ужасе сбежала из усадьбы, а на лицо малышки Лизз сейчас просто страшно смотреть. Даже неунывающая, пусть и в силу своей недалекости, Кристи плакала после всего одного дня в твоем обществе… Не кажется ли тебе, что ты вел себя крайне недостойно для своего возвышенного положения? Возможно, ты больше заслужил, чтобы с тобой обращались как с вонючей невоспитанной псиной, что думаешь? Валериан тяжело дышал, пока я приближалась к стулу, и явно прислушивался звукам, пытаясь понять, что же задумал его мучитель. Он, верно, давно уже забыл о плети, подаренной ему в прошлом безымянным поклонником, но я напомню. Я мягко опустила кожаную кисть ему на напряженный пах, затем направила ее на подрагивающий впалый пресс и нежно провела вверх, через солнечное сплетение, вокруг пораженной половины груди, мазнула по воспаленному ореолу соска… Первый удар вышел хлесткий, он заставил мужчину изогнуться в агонии, сильнее сжать зубами кляп и застонать. На белом полотне нетронутой половины груди проступили застенчиво-алые полосы, в отблесках каминного огня влажная от выступившего пота кожа маркиза лоснилась, с уголков губ из-под намокшей ткани стекала слюна. - Как грязно для столь благородного юноши… Какое недостойное поведение, твоя матушка упала бы в обморок, если бы увидела своего голубокрового сына с вульгарным стояком от того, что его связала прислуга и хлещет плеткой, как нерадивую скотину. Что же тебя так возбуждает, а, маленький похотливый паршивец? Последовал еще один удар, а сразу за ним и следующий. Звуки соприкосновения кожи с кожей рассекали воздух влажными щелчками, им аккомпанировало мычание, стоны и наше тяжелое дыхание. Я заметила, что ткань, закрывающая глаза Валериана тоже намокла - он плакал, и слезы стекали из-под узорной повязки по щекам, впитываясь в перевязь кляпа. Но судя по тому, что его член вовсе не собирался падать, парень жил свою лучшую жизнь. И это меня невероятно злило и возбуждало одновременно. - Грязное избалованное животное, - удар! - Как ты смеешь получать удовольствие, - удар! - …Когда я наказываю тебя! - удар! - У тебя не осталось ни капли достоинства? - удар! - Или его у тебя никогда и не было? - удар! Весь торс располосовали следы, создавая прекрасную картину, полную порока. Влага заливала лицо и грудь мужчины, он полностью откинулся на спинку стула, похотливо выгнув тело и раздвинув ноги в близкой разрядке. Я нервно облизнула пересохшие губы, мой низ живота сводило от напряжения, я чувствовала жар лихорадочного румянца и почти не моргала, впитывая представшее передо мной истерзанное, но при этом настолько полное жизни и желания тело. Я протянула руку и провела кончиками пальцев по коже, обводя воспаленные следы ударов. Валериан застонал и кажется сильнее прильнул телом к руке, словно кот, которого приласкали. - Какое дивное зрелище, - мой голос слегка охрип от возбуждения, я нежно поглаживала и очерчивала мыщцы груди и торса, слегка царапала кожу ногтями, создавая новые следы. - Неужели одна хорошая порка сотворила чудо и смогла так быстро перевоспитать самого несносного засранца в Гленсии? Моя рука скользнула еще ниже и приблизилась к поясу брюк. Валериан подался вперед. - О, ты был бы просто счастлив сейчас, если бы жалкая простолюдинка приласкала твой член? Как же низко ты пал, твое сиятельство. Я резко убрала руку, и мужчина разочарованно выдохнул. Мой мозг охватила паника, ведь я чувствовала, как крепнет желание продолжить движение вниз, одарить избалованного негодяя наградой за то, как он стойко выдержал порку, каким покладистым питомцем себя проявил. Я уже сама не понимала до конца, к чему вела вся эта игра в наказание, подсознательно жаждая, что он распадется на части передо мной, станет окончательно сломленным и опозоренным, и может это понравится нам обоим больше, чем мы сами ожидали. Его красота и чувственность сбивали пыл мести, а дивное откровение, в котором он представал столь слабым к садистским ласкам и унижениям, будили во мне скрытые даже от меня самой наклонности. Но я не готова была позволить себе расслабиться, я пришла в эту точку своей второй жизни, потому что Валериан заслуживал боли, настоящей боли, боли за все, что они причинил и собирался продолжить причинять. Я обязана была помнить, как я ненавижу его, помнить лица своих соработниц. Перед внутренним взором мельтешил калейдоскоп из заплаканных девичьих лиц, синяк Лизз, уставшая Марта, запуганные слуги… Я опустила глаза вниз - и снова его покорная поза и тихие жаждущие стоны заполнили пылающую от размышлений и сомнений голову, вытесняя все остальное. Окончательно запутавшись в чувствах, я отпрянула, перехватила плеть поудобнее и хлестнула мужчину по худощавому прессу с нежной ложбинкой, ведущей от впадины под грудной клеткой к изящному пупку. Распаленный Валериан, не ожидавший удара, согнулся от ожога, расцветившего тонкий бархат кожи, и закричал в кляп низко и надрывно. Я чувствовала, что перегибаю, но в моей голове, как суматошная птица в клетке, билась мысль - он должен страдать, страдать, страдать за свои злодеяния, я не могу дать слабину, еще недостаточно, он должен кричать и выть, кататься по земле, ему должно быть больно так, как было больно мне все это время, как было больно всем жертвам его поступков, поэтому моя рука не остановилась, нанося новые и новые удары, уже без намеченной цели - по исполосованной груди, прессу, плечам, рукам, бедрам. Я задыхалась в исступлении, рука начала болеть от непривычных и отчаянно-резких движений, ее сводило судорогой. Я видела перед собой тело, превращающееся с каждым новым ударом в кусок туши для битья, расчеловеченное, покорное, уже не издающие почти никаких звуков, просто вздрагивающее от очередного свиста рассекаемого воздуха. Его возбуждение поникло, он больше не источал желание, а просто принимал ту боль и злость, что я жаждала вылить на него, настоящие тонны ненависти, обиды и страха, что копились во мне с того момента, как я попала сюда, в эту проклятую богами новеллу. …Тонко натянутая внутри струна лопнула без предупреждения. Рука, судорожно стискивающая резную ручку, опустилась и разжалась, плетка тихо стукнула о мягкость дорогого ковра. Валериан не пошевелился, никак не отреагировал на затишье в порке. Я стояла, опустошенная, обессиленная, все чувства покинули мое тело. У тонкой грани моей пустой оболочки клубилась усталость, но я пока не могла позволить ей проникнуть в меня. У меня оставались последние обязанности на сегодня. Я подошла к связанному мужчине, без каких-либо эмоций развязала путы. Аккуратно сняла остатки растерзанной рубашки и растерла запястья и лодыжки, восстанавливая кровообращение в затекших конечностях, развязала и вытащила промокший насквозь кляп, сняла повязку с глаз, вытерла лицо и грудь от слез, слюны и пота чистой сухой тканью, в которую ранее была обернута плеть. Глаза юноши были закрыты, мокрые слипшиеся ресницы подрагивали, на лбу красовалась чудовищная лиловая шишка. Он не потерял сознание, но и не пребывал в реальном мире, оставшись подвешенным между бытием и небытием. Его откормленный организм уж точно должен справиться с поркой, тем более, его пороли не кнутами до крови как нерадивых оступившихся слуг. Следы от плетки были чуть вздувшимися, но не кровоточили, кожа была цела, хоть и избита. Пара синяков и воспалений не смогут забрать благородную жизнь лорда, лишь доставят некоторый дискомфорт в ближайшие дни. Я больше не злилась и теперь лучше понимала, что моя злость сформировалась не просто из одного его мудацкого поведения. Она была сложной, многогранной, сплетенной из множества несправедливостей, которые опутали меня, как только я ступила на земли Гленсии. И когда я полностью выпустила все, что было так плотно сжато внутри, пустоту заполнило осознание. Марта была права, в этом мире нашлись бы куда более злобные и кровожаные и мерзкие люди, наделенные властью, а Валериан… Валериан просто глупый несносный мальчишка, который плохо понимал как других, так и себя самого, он оказался не в том месте и не в то время, подвернулся под руку. Мне даже стало его по-своему жаль. Да, он вел себя, как придурок, но это был довольно безобидный придурок по местным меркам. Я с усилием смогла поставить его на нетвердо держащие ноги и подвела к кровати, уложив двигающееся на автоматике измученное тело в кровать. Я аккуратно и быстро стянула с него брюки, затем ополоснула все ту же фиолетовую ткань в давно остывшей воде в тазу для умывания, которую принесла Кристи до того, как оказаться зареванной в коридоре. Я бережно протерла грудь Валериана, не обращая внимание на его сдавленное шипение, когда прохлада тряпки касалась особо чувствительных отметин, затем руки и живот, даже смогла повернуть его на бок и протереть нетронутую чистую спину и ягодицы. Его мужское естество было сейчас вялым и аккуратным, как у греческих статуй, все его тело выглядело воплощением представлений древних греков о красоте и юности благородного человека. Сейчас оно не вызывало во мне никаких острых чувственных откликов, скорее спокойное желание привести все в порядок и дать парню выстраданный отдых. Я знала, где находятся господские лечебные средства, ведь своими руками расставляла все вещи в этих покоях, поэтому смогла наложить на особо сложные или подозрительные места ударов успокаивающую целебную мазь, даже нанесла немного на его многострадальный лоб на всякий случай, затем накрыла своего господина покрывалом понадежнее, ведь позже мог прийти озноб, появляющийся от травм и нервных потрясений. Я бросила порезанные шнуры и остатки разорванной рубашки в камин, прибралась и расставила все по своим местам, даже протерла и проверила плетку на предмет повреждений, и уложила ее аккуратно на столик у изголовья кровати. Подбросила поленьев в очаг, который теперь должен был угаснуть только к утру, согревая помещение на протяжении всего остатка ночи, оглянулась еще раз, и, не увидев больше никаких признаков беспорядка, вышла из покоев маркиза, тихо прикрыв за собой дверь.