Глава 12

      Отголоски дурного сна, парализующего тело почти не подложной явью, заставили Иру вздрогнуть. Она порывисто раскрыла слипшиеся от слёз глаза и обнаружила Кисловского-младшего, с непривычным для него терпением ожидающего её пробуждения в кресле напротив. Ира смутилась и виновато покраснела под напористым мужским взглядом.       — Который час? — поднимаясь, негромко спросила и расправила скомканный пышный подол платья.       За окном распростёрлась вполне предсказуемая для Хабаровска серая дымка – дождь поливал как из ведра с раннего утра, словно оплакивал незавидную участь девушки.       — Начало одиннадцатого, — вскинув запястье с золотыми часами, недовольно ответил Миша и с шумом отставил кофейную пару на стеклянную поверхность стола. — Ну, и? Как спалось? Шея не затекла? — язвительно хмыкнул сквозь подначивающий кивок.       Ира растерянно опустила глаза в пол и тяжело вздохнула, отведя ладонью растрёпанные волосы с лица.       — Всё… нормально, — недоуменно пожала плечами и окинула просторный гостиничный номер с неброским советским интерьером пустыми глазами.       Куплет рывком поднялся с кресла и возник у дивана, в самом центре которого сидела Ира:       — Да ни хера не нормально, Ир. Ты моя жена, и я не должен это терпеть, — гневно процедил он и судорожно схватился пятернёй за затылок.       — А почему́ терпе́ть должна́ я? — вымученно спросила девушка, подняв затравленный взгляд к разъярённому мужу.       Миша терпко сглотнул и устремил блестящие от бешенства глаза к Кисловской. На его шее проступила пульсирующая яремная венка; напряжённое лицо обрамилось острой линией скул.       — Кого там  чёрт принёс, мать вашу? Говорил же, не беспокоить! — внезапный стук в дверь тут же побудил Куплета отвлечься.        Пока тот стремительно направился в прихожую, чтобы открыть, Ира торопливо поднялась с дивана и подошла к напольному зеркалу. Собственное жалкое отражение привело её в угнетение — опухшее от слёз лицо, измазанное тушью; растрепавшаяся причёска, от которой остались лишь взъерошенные волны развитых кудрей; непоправимо измятый подол платья.        Девушка опасливо обернулась, услышав громкие шаги. Куплет швырнул на диван картонный пакет с логотипом известного бренда и приблизился к Ире. В полнейшем молчании он с остервенением принялся расшнуровывать корсет её платья, до хруста ткани выдёргивая ленту из лю́версов.       — Что ты делаешь? Не надо! — Ира побелела от страха и испуганно обернулась, чтобы прекратить.        Миша до боли схватил её за предплечья и развернул к себе спиной. Нетерпеливо развёл руками по́лы корсета, которые до сих были стянуты тугой шнуровкой.        — Не трогай меня! Не смей! Я не хочу!       Кисловский-младший, игнорируя истошный женский крик, с дерзким вызовом усмехнулся и с пущим рвением до звонкого треска рванул тканевый материал, обнажив девичью спину. Дорвав кружевную отделку, обволакивающую плечи и руки, он отшвырнул в сторону ре́псовую ленту корсета.       — Ну, я же имею на это право, — липко ухмыльнулся, вплотную прильнув к девушке.        Хищно посмотрел в отражение зеркала на остолбеневшую Иру, прикрывающую грудь остатками корсета, который спадал с её талии под весом тяжёлого атласного подола.       — Захочешь ещё, жизнь долгая! Припрёт – сама попросишь, — обжигая кожу, вкрадчиво прошептал на ухо и поцеловал Иру в плечо.       Она с омерзением посмотрела на него сквозь зеркало и встревоженно свела лопатки, покрывшиеся мурашечной стынью.       — Переодевайся, вон вещи, — кивнул на диван. — Джему пришлось срочно уехать, дела возникли. Ну и нам тут делать нехер. Мы возвращаемся в Комсомольск! Жду тебя в машине, — недовольно цокнул Куплет и одёрнул на себе расстёгнутую кожаную куртку. Схватил с журнального столика бутылку воды и стремительно направился к выходу.       — Мне нужно заехать домой, — вдогонку бросила ему Ира, тяжело вздохнув, но её фраза была оставлена без внимания – дверь номера гулко хлопнула металлическим лязгом.       Когда машина подъехала к дворовой территории хрущёвки, где жили Красовские, Ира расправила плечи и собралась с мыслями.       — Я хочу учиться. Поступать в этом году, — рваным голосом заявила она, не поворачиваясь к Куплету, развалившемуся по другую сторону просторного пассажирского кресла внедорожника.       Он лениво промычал и жадно отхлебнул минералку из бутылки.       — Ну раз хочешь, значит, будешь. Базара нет, — до треска сжав бутылку, варварски вытер влажные губы тыльной стороной ладони. — Только на хуй оно тебе надо вообще? Я тебе и так корочки купить могу, какие захочешь.       — Я хотела бы учиться здесь в Хабаровске… хотя бы заочно, — неуверенно продолжила Ира, одёрнув плотную ткань платья выше на колени, чтобы скрыть кружевную отделку чулок. — Сейчас как раз идёт приёмная кампания. Я бы могла остаться здесь у дяди… буквально на неделю, и подготовиться к вступительным. В Тихоокеанском самая лучшая агрохимическая лаборатория в крае, и я подумала…       Куплет моментально протрезвел и рывком выпрямил спину, облизав пересохшие губы. С неимоверной злобой сжал пустую пластиковую бутылку пальцами.       — Иди-ка воздухом подыши! — с силой ударил по водительскому креслу кулаком, отчего водитель выскочил из машины под стену холодного проливного дождя.       — Чё ты щас сказала? Сама-то поняла? — с предостережением фыркнул Миша и подался к Ире, сузив пылающие гневом голубые глаза.       Болезненно шикнул от ноющей головной боли и придвинулся вплотную к вздрогнувшей девушке, которая на всякий случай схватилась за ручку двери как за спасительную соломинку.       — Ты чё меня совсем за дебила держишь? Или, может, я, по-твоему, похож на терпилу, клоуна? Или на оленя с рогами? Учиться она хочет! Ты на случки с Крабом бегать хочешь, я угадал? Вот и ищешь теперь любые поводы остаться, — яростно прорычал Куплет, грубо повернув к себе нахмуренное девичье лицо за подбородок. — Ещё раз я такое услышу, и ты пожалеешь, поняла? Поняла, спрашиваю?       Ира до боли стиснула зубы и озлобленно раздула ноздри, но промолчала, буравя мужа ненавистным взглядом из-под ресниц. Запоздалое осознание того, что она является далеко не самым последним человеком в шестерёнках чёрных схем «Общака», взрастило в ней толику непокорной гордости.       — Всё, я сказал, базар окончен! Будешь дома сидеть, и заниматься бабскими делами – цветочки свои сраные сажать, детей рожать, за домом следить, — хрипло проговорил Куплет и вытащил из кармана дверной карты очередную бутылку воды. — У тебя пять минут, время пошло, — кивнул на подъезд и до треска пластика принялся глотать газированную воду.       — Мне не хватит пяти минут, — раскатисто огрызнулась Ира, но тут же распахнула дверь, готовая ретироваться на улицу.       — Какого хуя, спрашивается, ты делала целый месяц? — колко выругался Кисловский-младший, откинув раскалывающуюся голову в подголовник. — Сопли жевала по своей большой несостоявшейся любви?        Ира проигнорировала его слова и стремительно вылетела из машины, нарочито громко хлопнув дверью.        — Ну и хули ты там стоишь, яйца мнёшь? — Миша раздражённо рявкнул водителю в опущенное боковое стекло. — Это, короче, есть там у тебя какая пилюля? Пиздец, как башка раскалывается, щас сдохну, блядь!        — Как только доберётесь, сразу позвони нам, Ир, поняла? — сквозь сдавленные всхлипывания протянула тучная тётя Марина, вцепившись в племянницу.        — Ну, тёть Марин, ну не плачь, не надо. Всё же хорошо, — девушка приобняла родственницу, с трудом сдерживая слёзы – она не думала, что прощаться будет настолько тяжело. — Тем более, когда я приеду, уже будет ночь, вы будете спать, ну? Созвонимся завтра, хорошо?       Тётка громко взвыла, уткнув влажное раскрасневшееся лицо в плечо Иры. Марина заменила девушке мать, а потому остро чувствовала своим разрывающимся родительским сердцем, что их домашняя девочка, слишком быстро выросшая назло всем трудностям и невзгодам, была прижата незаслуженным гнётом несчастия и бесправия. И самым страшным для неё было то, что она ничем не могла помочь. Красовские в принципе не понимали, как так быстро произошло то, что произошло – попытка бегства Иры, её внезапная свадьба с Кисловским-младшим, новость о новоявленном отце девушки.       Потерянный дядя Лёша стоял в дверном проёме гостиной. Его печальное лицо, искажённое прищуром влажных, но потухших голубых глаз, привело Иру в панику. Она жалобно подалась к родственнику и сквозь глухой, несдержанный всхлип прижалась к его груди. Дядя Лёша, словно как в детстве, обнял племянницу своими большими руками и приник губами к влажной от дождя макушке. Родственник с отцовской лаской поцеловал девушку в лоб и прижался шершавой щекой к её щеке. Кисловская зажмурилась, но не смогла пересилить шквал эмоций – громко и жалобно заплакала, почти завыла, будто жалуясь.       — Не уберёг я тебя, — дрогнувший мужской голос исказил слова жгучей горестью. — Плохим дядькой был.        — Не смей так говорить, — скулёжным шёпотом выдохнула девушка, подняв к нему опухшее лицо. Она замотала головой и хлюпнула раскрасневшимся носом. — Вы заменили мне родителей, и так же люби́ть и да́ть бо́льше чем вы с Мариной да́ли мне, никто бы не смог. Вы мои родители, мои самые любимые и близкие люди, и этого никто и никогда не изменит.       Изо всех сил пытаясь не подать вида, дядя Лёша вздрогнул и крепче прижал плачущую племянницу к себе:       — Ну, будет, Ирусь, будет. Не надо. Не плачь, а то глаза будут красные, — шершавый мужской палец поймал капе́ль слёз, катившуюся по женской щеке. — Долгие проводы – лишние слёзы. Ты выбор свой сделала, пусть он принесёт тебе счастье. Просто знай, что двери нашего дома всегда для тебя открыты. Что бы ни случилось, мы всегда ждём тебя в нашей скромной лачуге. Сама-то, поди, в хоромах жить будешь, как царевна-лягушка? Только посмотри, сколько мокроты́-то развела, а?! Ну хоть костями из рукавов не кидалась, и то хорошо! — подбодри́л мужчина и аккуратно щёлкнул пальцем по кончику её носа, с грустью улыбнувшись.        — Пожалуй, я просто лягушо́нка в коробчёнке, — Кисловская, вспомнившая, как в детстве дядя читал ей любимую сказку, лучезарно усмехнулась в ответ, крепче прижавшись к мужчине.       После тягостного прощания с дядей и тётей Ира с надеждой посмотрела на внешне спокойного Сашку, прячущего волнение за самодовольной ужимкой. Он стоял у своей комнаты, подпирая стену плечом – скрестил руки на груди, время от времени закатывая глаза на женские слёзы. Однако лёд напряжения братско-сестринских отношений тронулся после долгожданных объятий.       — Прости меня, Ир, это я во всём виноват, — с раскаянием понурил голову Сашка. — Это ведь я тогда Куплету позвонил и рассказал, что ты уезжаешь. Он просил следить за тобой и обо всём ему докладывать, — тихонько вздохнул и поджал губы.       Девушка смахнула слёзную влагу с лица тыльной стороной ладони и зарылась пальцами в длинные волосы подростка. Горько усмехнулась и покачала головой.       — Глупыш ты мой, — поцеловала его в пышную макушку. — Ни в чём ты не виноват, Сашуль. Они всё равно бы это устроили, просто другим способом. А так вышло красиво и совсем неподозрительно. Да я сама виновата – раскрутили меня, как дуру, а я… согласилась зачем-то…сама себя корю за это теперь, да только поздно уже.       — Ну, а как же теперь вы? Краб? Ты же его любишь… и он тебя, — с непониманием спросил подросток, ощутив в себе бурю угрызений совести.       — Между нами всё кончено. Да это и к лучшему, так что не кори себя. Просто так, видимо, было суждено, а точнее не суждено, — Ира печально вздохнула и поцеловала брата на прощание в гладкую щёку.       Под благословляющий взгляд родственников Ира, держащая в руке полупустую вещевую сумку, приблизилась к двери. Но, почти открыв её, ощутила в себе непреодолимую тягу задержаться в доме своего незаметно ускользнувшего детства хотя бы ещё на пару минут. Она втянула носом запах свежей выпечки и старой доброй советской залежи и поняла, что больше никогда сюда не вернётся. Из ванной комнаты вышла Решетникова, на ходу завязывающая на талии поясок шёлкового халата-кимоно с изображением гейши с веером.       — Поехали уже? Ну давайте, дети, с Богом! Мишке привет передавай! И не забудь позвонить Марине, она очень волнуется, опять ведь будет свой карвалол глотать, — небрежно махнула рукой и откинула с лица мокрые пряди.       Ира сконфуженно хмыкнула и поджала губы.        — Ты… Не пропадай… мам, по Турциям своим. И… будь, пожалуйста, аккуратнее, и звони хотя бы иногда, — беззлобно бросила девушка, импульсивно теребя пальцами плетёную ручку сумки.       После череды ссор и скандалов мать с дочерью так и не смогли примириться, у них не выдалось времени на разговор по душам. Решетникова смущённо улыбнулась и прочистила горло, сведя края халата на груди. Она сделала пару размеренных шагов к дочери, но не решилась подойти ближе, найдя пристанище у телефонной полки. Ира неуверенно кивнула ей на прощание, не отказываясь от своих слов, и дёрнула за дверную ручку.       — Постой, Ир! — дрогнувший голос женщины зажёг в сердце девушки надежду на искру материнской ласки. — Ты… это… береги себя тоже, и не позволяй ему обращаться с собой как с вещью. Знай себе цену…       Кисловская с разочарованием ухмыльнулась, ожидая далеко не наставлений умудрённой неудачным опытом сердечных дел Решетниковой.       — А ты сама-то себе цену знала? Или так, за бесплатно с Джемом крутилась?        Без капли гордости Татьяна пафосно захохотала и покачала головой. Красовские заметили намечающуюся склоку, а потому незаметно испарились из коридора.       — Речь не обо мне, Ир! Ты его дочь, и если бы ты не была ему нужна, он бы не стал появляться в твоей жизни. Помни о том, что ты не пешка, и тоже имеешь право голоса, как бы они не пытались убедить тебя в обратном, — развела руками женщина и обняла себя за предплечья. — Миша твой – страшный человек, хоть и любит тебя. Имей в виду, твоё слово будет последним, если ты будешь вести себя умнее. Его распирает от гнева, когда он видит твоё безразличие – будешь продолжать в том же духе, он будет силой брать то, что ему нужно. Оно тебе надо?       Кисловская тяжело вздохнула и схватилась за лоб с жалостью к самой себе, принимая слова матери как отсутствие какой-либо заботы об её благополучии. И всё же в чём-то она была права.        — Есть такое хорошее выражение "Муж – голова, а жена – шея. Куда шея повернёт, туда и голова смотреть будет", — Ира истерично хихикнула и несогласно замотала головой.       Решетникова цокнула каблуками домашних тапочек с мехом и сократила расстояние между собой и нервозной девушкой.       — Будь такой шеей. И не забывай о том, что я говорила тебе, — бесцеремонно прикоснулась к животу дочери. — Ради него ты должна играть по их правилам. Ребёнок от любимого мужчины – это Божий дар, ты обязана дать ему жизнь. Жаль, что я сама поняла это слишком поздно, и уже ничего повернёшь вспять.        — Там не… я не жду… — Ира покраснела и замотала головой, желая объясниться, но её перебил настойчивый звонок в дверь.       На лестничной площадке стоял высокий дети́на внушительной спортивной комплекции. Его необременённое интеллектом выражение лица, в купе с хмурыми чертами лица и острым подбородок, свидетельствовало об агрессивном настрое Куплета. В подъезде раздался звучный гудок автомобильного клаксона.        — Здрасьте, — смущённо проговорил он, покраснев под пронзительным взглядом Решетниковой, которая эффектно сдула со лба прядь волос.       — Здрасьте-здрасьте, — низким голосом протянула она сквозь игривую улыбку и словно невзначай поставила ногу на носок, соблазнительно демонстрируя оголившееся из-под пол шёлкового халата бедро. — Забор покрасьте, как говорится.        Парень с трудом сглотнул, откровенно пялясь на женщину, но после негодующего вздоха Иры отозвался.       — Там это… извиняюсь, типа, Ирина Евгеньевна, но Михаил Саныч сказал Вас поторопить… ну и вещи взять… помочь, короче, — сквозь лёгкий шепелявый дефект речи отрапортовал он, виновато смотря на раздражённую поведением матери Иру.

***

      После старого доброго "посидим на дорожку", гостеприимного радушия Юли Кисловской и вкусного малинового чая Ира в ожидании мужа вышла на просторное крыльцо краснокирпичного коттеджа Кисловских. Холодный порыв ветра заставил её стянуть по́лы вязаного кардигана и мёрзло поёжиться.       Подъездная дорожка дома была заставлена иномарками, в которых их терпеливо ждали люди Куплета. Как минимум четыре пары глаз неустанно наблюдали за девушкой, которая спасалась от назойливого внимания тем, что отвернулась в сторону саду. Увядающая зелень участка напомнила Ире как всё начиналось — как она трусилась перед Крабом, вцепившись в охапку сухостоя, как он появился в их цветочной лавке, как она неловко прощалась с Юрой у подъезда, кутаясь в его джинсовую куртку. Финальной нотой этой гармонии, которую девушка долго и упорно игнорировала, стало появление Миши в тот злополучный вечер в оранжерее под крышей этого самого дома. Всего какой-то час или даже половина часа могли предотвратить нелепое стечение всех последующих обстоятельств. Несмолкающий шквал ветра раздул струящиеся по плечам пряди тёмных волос. Внутри всё сжалось от пугающей неизвестности. Глаза наполнились слезами отчаяния. Ира растёрла солёную влагу пальцами и жалобно хлюпнула носом. Девушка покосилась на пошло сияющий бриллиант её обручального кольца и стянула украшение с безымянного пальца. Имея огромное желание швырнуть его куда-нибудь подальше, она всё же подчинилась возгласу своей совести.              Твёрдая мужская поступить застала её врасплох. Шмыгнув носом, Ира торопливо вернула кольцо на палец и обернулась. У ступеней крыльца стоял Юра, втесавший руки в карманы коричневой кожаной куртки. Девушка непроизвольно задержала дыхание, к горлу подкатил ком. Сердце гулко забилось рваными трепетаниями. Мужчина безмолвно поздоровался с ней томным кивком глаз и неторопливо преодолел пару ступеней навстречу. Кисловская застыла в недоумении, но вцепилась укоризненным взглядом в его напряжённое лицо. Он не должен был появляться здесь в день их с Мишей отъезда, ровно как и она не должна была смотреть на него благосклонным взглядом, особенно после того, как мужчина поступил с ней на свадьбе. Краб угрюмо нахмурился, будто ощутил неудобство, и тяжело вздохнул. Померкшие пепельные глаза с пронзительной тоской обратились к девушке, но не таили былого упрёка. Подрогнувшие губы, сдержавшие слова, сомкнулись в тонкую бесцветную линию. Кисловская подавила сдавленный всхлип, однако нескончаемые слёзы беспрестанно катились из глаз, мерзко впитываясь в плотную вязку кардигана.       Она суетливо преодолела ступеньку, но была вынуждена остановиться под напористым и безгласным требованием мужчины. Юра сглотнул и обернулся к машинам, продолжая неторопливо сокращать дистанцию. Он высвободил руки из карманов куртки и нервно сжал в кулаки, которые тут же расслабил, словно не знал, куда их деть. Залёгшая в уголках уставших глаз паутинка морщин придала приятным чертам его лица ненаигранную искренность, кричащую о сожалении. Ира судорожно замотала головой, тут же спрятав лицо в ладонях. Юра с бессилием отвёл понурый взгляд в сторону, а потом решительно шагнул к девушке, будто желал её успокоить. Кисловская неуверенно отступила и категорично кивнула ему отказом. Сквозь всхлипывания, вызванные удушающим приступом икоты, её заплаканное лицо исказилось безнадёжностью и болью прощания, желанием уйти, чтобы не причинять себе боль. Всё с тем же безмолвным пониманием Олейников с привычным для себя достоинством и самообладанием принял её неприкосновенность и безропотно уступил дорогу. Не оглядываясь, Кисловская опрометчиво выскочила под усилившийся дождь. К ней тут же подбежал человек Куплета, раскрывший зонт, и проводил до внедорожника. Когда Ира небрежно отвела с лица мокрые пряди волос, она обнаружила, что Краб невозмутимо убедился в том, что девушка окончательно исчезла из его поля зрения, и стремительно скрылся за массивной дверью.       Почти всю дорогу Ира безразлично созерцала несущиеся вдоль трассы Дальневосточные пейзажи, которые когда-то любила всем сердцем. Но сегодня они разжигали в душе кострище тоскливой ностальгии. Именно так всего пару месяцев назад, когда непривычная для Хабаровского края летняя погода вошла в зенит, она ехала в машине с Юрой, осторожно поглядывая на него из-под ресниц. Девушка обняла себя руками и прикрыла глаза, зачем-то бередя в памяти корпускулы праха истлевшего будущего. С ними случилось так много, и зачем это было нужно? Их спонтанная поездка в Комсомольск; вечер в загородном казино, притворившийся горячими поцелуями в машине посреди спящего двора; их первая и единственная ночь на базе в забытом Богом таёжном уголке, смолкшая с искрами огня в пепле камина; отчаянная близость на свадьбе, когда их разлучили навсегда. Ира судорожно сжала в ладони золотой крестик, покоившейся на шее, и с трудом сдержала на губах истошный всхлип. Резану́вшая остриём лезвия по сердцу сегодняшняя встреча стала последней каплей её непрочной выдержки и неврастении. В салоне внедорожника царило нездоровое молчание, лишь втихомолку хрипело радио – вступительные ноты клавишных заставили девушку вздрогнуть. Она не ошиблась.       "Я куплю тебе дом у пруда в Подмосковье…"       С мучительной дрожью губ она прослушала первые строки, тут же бросившие её в озноб.       "… и с тобой и с любовью мы посадим сирень под окном"       — Выключите, пожалуйста, — настойчиво прохрипела Ира достаточно громко, более не сдерживая слёз.       "А белый лебедь на пруду качает павшую звезду, на том пруду, куда тебя я приведу"       — Да нормальная вроде песня. Сейчас из каждого утюга шпарит, особенно в кабаках, — в защиту композиции прогнусавил водитель, ища поддержку в Куплете, на которого смотрел в зеркало заднего вида.       К этому времени продремавший половину пути Миша очнулся и немного пришёл в себя после таблетки болеутоляющего, а заодно обзавёлся приподнятым настроением.       — Да не плохая песня, Ир, чего ты? Не какая-то там блатота́ голи́мая, про любовь, все дела, — хмыкнул он и накрыл ладонь жены своей тёплой рукой.       — Выключите, я сказала! — истерично вскрикнула девушка и к удивлению мужчин резко подорвалась с места.       Она протиснулась между передними сидениями и потянулась к магнитоле, даже не имея представления о том, куда нажимать, чтобы выключить музыку или хотя бы убавить звук.       Водитель необдуманно выругался и повернул голову к Куплету с просьбой остановить жену. Между делом он дёрнул руль, тем самым опасно вильнув внедорожником на высокой скорости по влажному асфальту, и резко выжал педаль тормоза, от чего на секунду внедорожник вошёл в неконтролируемое аквапланирование. Встречная фура, приближающаяся из-за крутого поворота, издала настырный предупреждающий гудок.       — Баранку держи лучше, хули ты в глаза долбишься? Чё, угробить  тут нас всех хочешь? Тебе, блядь, только на осле ездить, — огрызнулся Куплет и с силой оттянул вопящую Иру к себе, крепко перехватив её трясущиеся руки. — Да, блядь, выруби ты уже это музло, видишь, она нервничает?!       — Тише-тише, ты чего, Ириш? Что такое? Это просто песня. Напугалась? Иди ко мне, — без толики гнева, с которым он только что обращался к водителю, Куплет прижал рыдающую жену к своей груди и заботливо поцеловал взъерошенную макушку, успокаивающе поглаживая по спине. — Всё хорошо, маленькая, слышишь? Я рядом.       Кисловская, впавшая в бурлящий водоворот истерии, продолжала отрывисто рыдать, вздымая плечи от раскатов икоты. С навязчивой заботой, переходящей адекватные рамки здорового обожания, Миша сковал свободу её движений удушающими объятиями. Не прерывая их, он вопреки воле Иры нежно целовал её в лицо и голову, еле слышно шептал на ухо о том, как сильно любит её; о том, что у них всё обязательно наладится, и они непременно будут счастливы.       Когда кавалькада машин вторглась в черту Комсомольска-на-Амуре, сквозь дымку полудрёмы Ира услышала шум городской суеты. Оторвавшись от плеча Куплета, она уставилась в окно, вид из которого снова ввёл её в опустошающее отчаяние – городской парк с исторической застройкой и каскадным фонтаном, у которого буквально только вчера она вмешалась в разборку Кисловского-младшего и Краба. Блеск пепельных глаз под стеной проливного дождя и удушающий страх никогда их больше не увидеть. И по иронии судьбы этот страх сбывался с неимоверно быстрой скоростью.       Лучи закатного солнца озарили дорогу к ближнему пригороду – сквозь слёзную завесу взгляду Иры предстал знакомый трёхэтажный коттедж, окружённый ухоженной озеленённой территорией и комплексом хозяйственных построек. Машины въехали в высокие кованые ворота, и именно в этот момент Ира ощутила, что золотая клетка окончательно и бесповоротно захлопнулась.       — Наконец-то приехали! — громко зевая, Куплет лениво вышел из внедорожника и размял плечи. — Пойдём скорее, дико хочу спать, — раскрыл дверь перед Ирой и протянул ей руку.       Поднимаясь по ступеням парадного крыльца, девушка с неприятными воспоминаниями приближалась к входной двери, но постоянно оборачивалась, будто надеясь увидеть кого-то, кого здесь просто не могло быть.       В просторной прихожей с обилием света от многоярусного потолка, отражающегося в отполированных плитах мрамора, стоял запах чего-то нового, необжитого, бездушного. Кисловская потерянно осматривалась в огромной гостиной, центром которой стал чёрный лакированный рояль. Подле него была небрежно расстелена белоснежная волчья шкура с разинутой клыкастой пастью. Залитый мрамором пол оттенял пространство сизыми вкраплениями примесей, фокусируя внимание на центральном элементе – круге, заполненном цветочным орнаментом королевских лилий и переплетений узоров вензелей. Стройные ионические колонны в широких дверных проёмах, массивная мебель с обилием вензельной фурнитуры, неподъёмная хрустальная люстра, зеркальная мозаика пустой стены, огромные панорамные окна с тяжёлыми бархатными шторами – до тошноты перегружали интерьер, который с непривычки давил на сознание Иры щемящей головной болью и резью в глазах от количества деталей и их помпезного мезальянса.       — Все в сборе! Отлично! — громкое эхо голоса Куплета отразилось от светлых стен в оттенке шампань, изнывающих от золотого декора.              У рояля в шеренгу стояли две женщины разнящихся комплекций.       — Прошу любить и жаловать – моя жена Ирина Евгеньевна. Теперь со всеми своими дурацкими вопросами к ней. Отныне хозяйка здесь она. И это, Надежда Михайловна, водички принеси по-братски, а? А то щас не ровен час коньки отброшу, — бессовестно бросил он грузной краснолицей поварихе в белоснежном чепце, старше его на добрые двадцать лет.       Когда та спешно вернулась, задыхаясь от быстрого шага, Кисловский-младший с жадностью осушил стакан и с грохотом поставил его на лакированную поверхность рояля, оставив старания расторопной женщины без благодарности.       — Здравствуйте. Очень приятно, — Ира нашла в себе силы выдать смущённую улыбку, но тут же покраснела.       Неуверенно протянула руку статной женщине-блондинке с короткой стрижкой, облачённой в чёрную униформу с крупными золотыми пуговицами.       — Калерия Викторовна, — тонкие черты лица последней заострились в жеманном экзерси́се.        Она снисходительно посмотрела на протянутую руку Иры, а потом неторопливо подняла к ней подведённые карандашом карие глаза, пылающие пренебрежением и недоверием.        — Можно просто Ирина… — будто оправдываясь, виновато повторила девушка, топорно опустив руку.       — Евгеньевна, повторять не нужно, я запомнила, — властный голос горничной с намёком на низкие ноты усмешки заставил Кисловскую ощутить тревогу.        Дружелюбная улыбка тучной поварихи Надежды Михайловны, покрасневшей от активности и гостеприимства, померкла на фоне ядовитой ухмылки горничной. Ира попыталась сохранить внешнее спокойствие и достойно поприветствовать свою подчинённую, однако глупо зардела и впала в жар. Она так и не смогла связать пары слов, вывернувшись лишь благодаря избитой фразе о радости знакомства.        С неприятным осадком случившегося разговора девушка, ведомая мужем, неторопливо поднималась по витой лестнице на второй этаж. Когда Кисловские скрылись за дверьми спальни, Куплет торопливо стянул с себя куртку и небрежно отшвырнул в кожаное кресло в углу комнаты. Расстёгивая манжеты рубахи, он наблюдал за Ирой, которая встала как вкопанная, рассматривая исконно мужскую комнату, преобладающими акцентами которой стали глубокий синий оттенок стен, тёмная мебель с кожаной обивкой и тусклая подсветка навесного потолка.       — Что-то не так? — прервал молчание, обнаружив беспокойство жены. — Здесь мрачновато, но можно сделать ремонт, какой захочешь, и мебель новую купить. Переделать как тебе нравится, я не против.       — Мне нужна отдельная спальня, — дрожащим голосом выдвинула требование Ира, обернувшись.       Миша тягостно вздохнул и до скрипа пружин матраса присел на край кровати. Сжал губы в тонкую линию и нахмурил брови, одновременно расстёгивая золотые наручные часы.       — Зачем? Что скажет прислуга? — дёрнувшиеся скулы на его лице предупредили о том, что он начинал преисполняться гневом.       — Какая разница, что скажет прислуга? Тебе важнее их перешёптывания или наши отношения? — пыталась аргументировать девушка, вспоминая слова матери.        — И какие же это отношения, когда моя собственная жена отказывается со мной спать? — раздражённо фыркнул он, импульсивно подорвавшись с места.        — Да потому что… я так не могу! — устало проговорила Ира, сжавшись под пристальным взглядом его голубых глаз. — Ты меня пугаешь тем, что не можешь держать себя в руках. И потом, мне нужно время… чтобы привыкнуть к этому всему…       Куплет глумливо усмехнулся и с нескрываемым презрением покачал головой, продолжая расстёгивать пуговицы рубашки, из под которой уже показался его поджарый торс.       — Да дело же не в этом, так?! Дело в нём? Я угадал? — после молчаливого согласия Иры, нервно теребящей пальцы, остервенело продолжил он. — Блядь, даже не находясь здесь, он всё равно продолжает вставать между нами. А ты даже не хочешь попытаться это изменить, — с угрожающей интонацией парень приблизился к девушке, а она, в свою очередь, боязливо попятилась назад.       Односложная полифония телефонного звонка стала её спасительным маяком.        — Ну, вашу, блядь, мать! Какие там неотложные вопросы? У меня только вчера была свадьба. Медовый месяц, ну хотя бы неделя. Я только с Хабары приехал, ещё даже не жрал, не срал, — недовольно процедил в трубку Кисловский-младший, мотнув головой. — Да я понял, что там замес конкретный, ну, а чё, нельзя Гусю сгонять? Он смотрящий, и в теме. Пусть раскачает их, мне сегодня конкретно не положня́к!       Получив не удовлетворивший его ответ, с мятежным рыком Миша раздражённо гаркнул:       — А при чём здесь Джем? — после секундного молчания он озверело фыркнул в трубку. — Ладно! Пусть Серый со своими подкатывает, час вам на сборы. Я жду, — с силой швырнул массивный телефон на прикроватную тумбочку и принялся по новой застёгивать часы на запястье.        — Радуйся, чё, мне придётся уехать примерно на неделю, — сердито бросил Кисловский-младший себе за плечо, где в углу комнаты стояла Ира. — Не рассчитываю, что будешь ждать, но у тебя есть реальная возможность стать счастливой вдовой. Ты хоть для приличия сразу к Крабу своему не беги, м? Поной хоть немного.        Иру до костей передёрнуло от его циничных слов; плечи и спина покрылись мурашками:       — Зачем ты такое говоришь? Я бы не хотела, чтобы с тобой случилось что-то плохое. Ты дорог мне… после всего, что мы пережили.       В невольном удивлении Миша свёл брови и неторопливо обернулся к растерянной Ире. Он азартно ухмыльнулся и с демонстративным неверием покачал головой, пока молча рылся в шкафу, щёлкая вешалками. Кисловская сглотнула и неуверенно сделала пару шагов к мужу. Она с трудом решилась на вопрос, на который заранее знала ответ.        — Раз ты уедешь, какой мне смысл сидеть здесь в четырёх стенах одной? Я бы могла поехать к дяде с тётей…       Одёрнув на себе чёрную рубашку-поло, Куплет обернулся и смерил её тяжёлым взглядом, источающим опасное негодование и звериную жестокость. Девушка осторожно присела на угол кровати и покорно приняла до сих пор неозвученное фиаско. Во избежание его агрессивного порыва скрыла влажные глаза под дрогнувшими ресницами, с досадой выдохнула и откинула длинные пряди волос за плечи.        — Ты никуда не поедешь, теперь твой дом здесь, — сдержанно произнёс Кисловский-младший, хрустнув костяшками пальцев, добела сжатыми в кулак. — А чтобы ты не скучала, пусть к тебе приедет Сашка, прошвырнётесь по магазинам, сгоняете в киношку там, не знаю, на аттракционы, да куда угодно. Купи себе чего-нибудь, чё хочешь, — швырнул на кровать толстую пачку зелёных купюр, скреплённых широкой банковской лентой.       Ира бегло взглянула на деньги, от вида которых её замутило. Стало до одури противно.        — Ты хочешь купить меня у самой себя, так же, как купил у Джема? — устало спросила она, подняв опустошённые безысходностью глаза к мужу.       — Всё куда проще, почему ты этого не видишь? Я очень сильно тебя люблю, — хрипло ответил Куплет, пожав плечами и оттянув ворот рубашки-поло от горла.        Без промедлений он приблизился к девушке и оставил на её макушке трепетный прощальный поцелуй, после которого молчаливо покинул комнату. Ира не знала, сколько времени прошло с тех пор, как она осталась одна во мраке спальни, пока в дверь настойчиво не постучали.       — Ирина Евгеньевна, покорнейше прошу прощения, — приторно услужливый голос статной горничной отдал нотами ядовитой поддёвки. — Что изволите? Ужин?       — Мне нужна отдельная спальня. Пожалуйста, — жалобно шмыгнув носом, неуверенно попросила девушка, поднявшись с края идеально застеленной широкой кровати с мягкой обивкой изголовья.       — Спальня, простите, отдельная? Э-м-м… я не ослышалась? — неторопливо повторила за Ирой и приподняла брови в напускном недоумении. — Мне помнится, Михаил Александрович таких распоряжений не отдавал, — с манерным изяществом выпрямила спину женщина, заносчиво хмыкнув.       — Вы прекрасно слышали, что сказал Михаил Александрович. В этом доме хозяйка я, — девушка до последнего не желала обострять, но, заметив высокомерие чванливой Калерии Викторовны, с неопровержимым аргументом и одновременной робостью настояла на своём.   

***

      Пробудившись от дурного сна, Ира обнаружила, что покрылась холодным потом. Она нервно забе́гала глазами по комнате и к своему ужасу обнаружила, что находится в самом эпицентре своей новой жизни. С каждой минутой игры в прятки с реальностью она задыхалась без воздуха под тяжёлым одеялом, осознавая, что рано или поздно ей всё равно придётся выйти из комнаты. Щёлкнув дверным замком, она оказалась в длинном пустом коридоре.       На носочках, точно не имея на то право, спустилась на первый этаж и с трудом нашла кухню, на которой никого не обнаружила. Провернув вертушок встроенной в кухонный гарнитур варочной панели, девушка поставила на неё первую попавшуюся сковороду, на которую торопливо разбила пару яиц и залила их молоком. Спустя пару минут с омлетом ничего не происходило. Ира беспокойно обернулась и, убедившись, что поблизости никого нет, в качестве эксперимента вывернула вертушок плиты в обратную сторону. Буквально в считанные секунды кухня наполнилась горелым запахом.       — Чёрт! — с досадой выругалась девушка и принялась снимать сковороду с горячей конфорки, глухо зашипев от ожога.        — Первая Ваша ошибка в том, что прежде чем разбивать яйца, сковороду необходимо достаточно хорошо нагреть, — без приветствия бесстрастно отчеканила горничная, скрестив руки на груди.       Кисловская тут же покраснела и виновато обернулась к женщине. Её жалкий внешний вид придал Калерии Викторовне высокомерную уверенность в своей превалирующей позиции.        — Извините… здесь никого не было, вот я и решила приготовить себе сама, — нетвёрдо пробормотала Ира, понурив голову.       — А вторая в том, что это молоко было оставлено для собак, — с тенью самодовольной ухмылки искривила подкрашенные губы Калерия Викторовна, испепеляя девушку грызущим взглядом из-под холодного прищура карих глаз.       Ира растерялась ещё больше, не найдя достойного ответа на хлёсткий удар кнута, коим, несомненно, был дерзкий язык горничной. Её слова несли ядовитый подтекст, возразить на которые у девушки не нашлось объективной причины. Она лишь с детской робостью пожала плечами и облизала губы, словно нашкодила, чем позволила напыщенной горничной упиваться своим триумфом.       — Извините, я всё сейчас уберу, — пролепетала Ира и взяла сковороду, которую хотела опустить в глубокую каменную раковину.       Её остановил властный голос женщины:       — Оставьте! Это не Ваша забота! Тем более завтрак для Вас уже готов. Куда прикажете подавать – в Вашу спальню или же накрыть в зале? — тонкая линия губ исказилась в токсичном оскале, наигранная почтительность которого не коснулась узких карих глаз.       — Можно, пожалуйста, в спальню? — Ира нервно улыбнулась и сквозь сковавшую тело оторопь заставила себя направиться к выходу. Достигнув дверного проёма, она совестливо обернулась к Калерии Викторовне, даже не думающей прикасаться к грязной посуде. — И извините, пожалуйста, за этот бардак ещё раз, больше я так делать не буду.        — Очень хотелось бы на это надеяться, — в поучительной интонации всё с той же неестественной обходительностью горничная кичливо хмыкнула и натянула лицемерную всепрощающую улыбку. — Ирина Евгеньевна!

***

      Последующие дни Ира почти не выходила из своей спальни. Как бы она ни пыталась пересилить себя, а справиться с дрожью и страхом перед высокомерной Калерией Викторовной не могла. Даже дружелюбие добродушной Надежды Михайловны не вселяло в неё твёрдой уверенности в том, что она является хозяйкой дома и последнее слово будет именно за ней.       В череде осторожных вечерних вылазок по дому девушка потихоньку разведала обстановку. Особенно ей пришёлся по душе каминный зал в правом крыле коттеджа, в котором разместился обширный бар с элитным алкоголем. Исключительно из безобидного интереса Ира варварски вскрыла одну из бутылок коллекционного красного вина и с большим желанием неторопливо выпила целый бокал. Она не смогла смаковать купажа алкоголя с верхними фруктовыми нотами, но очень скоро ощутила обволакивающее упоение во всём теле. Наконец-то тяжёлые мысли, бурлящие в голове, стали замолкать, уступая место томной лёгкости, которую Ира чувствовала даже на кончиках пальцах. Второй бокал, окончательно переубедивший её в терпкой горечи напитка, заметно улучшил настроение, а воспоминания о Юре вместе с истомой в груди стали для неё блаженством, ради которого стоило жить. Казалось, что впереди ещё так много дней, и никто не помешает ей тонуть в головокружительном алкогольном забытье.       С этого момента Ира жила по собственному разрушительному распорядку дня – завтракала в спальне, минимально контактируя с прислугой; делала дежурный звонок тёте Марине, которая подолгу рассказывала о делах в цветочной лавке и поведении Сашки. Следующим пунктом её насыщенной программы становились задушевные и продолжительные телефонные разговоры с Юлей Кисловской, вечно жалующейся на занятость Кислого и прелести беременности позднего срока. Венчал этот регламент звонок Куплета, на вопросы которого Ира лишь сухо отвечала по делу и стыдливо отмалчивалась, каждый раз проглатывая его прощальное "я люблю тебя".  

Пять дней спустя  

        Поздним дождливым вечером, похожим на все предыдущие, Ира сидела во главе пустого дубового стола, слушая зловещую симфонию раскатов грома. Тусклый свет освещал деревянные своды каминного зала, поблескивая в отполированных доспехах рыцарей, установленных по обе стороны от многоярусного краснокирпичного камина. Небрежно наполнив уже третий за вечер бокал, Ира громко отставила полупустую бутылку вина и неуютно поёжилась, сведя края шёлкового халата, под которым была надета лишь тонкая атласная комбинация. Жадно отпив, она сморщилась и откинула голову в высокий подголовник массивного резного стула. Лёгкое приятное головокружение заставило её улыбнуться. Девушка коснулась горячего лба ладонью и громко беспричинно засмеялась.       Минуя многочисленные ступени крыльца под стеной проливного дождя, Куплет быстро оказался в пустом холле. Тишина гостиной привела его в разочарование.       — Ир? Ты спишь? — громко позвал он, но, не получив ответа, небрежно откинул огромный букет алых роз на лакированную поверхность рояля.       После проверки спальни и второй спальни, которую Кисловская выбрала в качестве своего пристанища, Миша с волнением обошёл все комнаты, пока не обнаружил жену в полутьме каминного зала.       — Привет. А чего ты тут в темноте сидишь? — негромко спросил он, улыбнувшись, когда вошёл.       Но картина, представшая взгляду, заставила его стереть с лица счастливую улыбку. Ира безмятежно спала прямо за столом, уткнувшись лицом в предплечье. Взъерошенная полувлажная макушка поблёскивала в огнях настенных винтажных ламп. Куплет приблизился к ней и осторожно коснулся женского плеча, от чего Ира тут же испуганно дёрнулась.       — Ооо, муж вернулся, — с нездоровой радостью засмеялась она, расплывшись в глупой улыбке. — Привет с большого бодуна!       Кисловский-младший грустно вздохнул и в неописуемом удивлении свёл брови к переносице. Его лицо исказилось в нескрываемом раздражении, но, увидев на её лбу огромный цветастый синяк, он пришёл в бешенство.       — Что за повод? — громко процедил Куплет и приподнял бутылку, которая уже была пуста. — И что у тебя со лбом?       Ира недовольно замычала, коснувшись области лба над бровью пальцами, и судорожно осушила остатки вина, плещущиеся в бокале:       — Так… это анес…стезия, чтобы было не больно. В окно смотрела, ворон считала, и «стук» лбом о стекло, и шишак вылез, — заливисто засмеялась она, подтолкнув пустой бокал, который заскользил по лакированной столешнице.       — Очень правдоподобно, — иронично хмыкнул Миша, отодвинув стул за пару мест от Иры. —  Я, значит, летел к тебе под двести, а ты тут уже готовая.       Кисловская недовольно угукнула и икнула, но тут же инициативно протянула:       — А я ждала тебя. Ага, — топорно забралась на стул, с трудом удерживая равновесие, а затем неосторожно вскарабкалась на стол, уронив стеклянный бокал, который вдребезги разбился от соприкосновения с мраморным полом.       — Ир, что ты делаешь? — Куплет неодобрительно покачал головой и дёрнулся с намерением встать. — Ты сейчас упадёшь, слезай!       Ира задорно усмехнулась и, виляя бёдрами, двинулась на четвереньках к мужу. Когда она приблизилась, неаккуратно присела напротив парня и, расплываясь в неприличной ухмылке, развязала поясок халата       — Хочешь меня? — вкрадчиво прошептала она, сонно прикрыв глаза. — М? Ну хочешь ведь, я знаю ! Не отрицай это! — громко засмеялась и небрежно с треском стянула с себя халат, отшвырнув его в сторону.       Кисловский-младший сардонически прыснул и с немыслимым отрицанием замотал головой. Её неадекватное поведение, форсированное алкоголем, привело его в неописуемое ошеломление, особенно учитывая обстоятельства их прощания.       — А так? — Ира склонила голову набок и стянула с плеча тонкую бретельку комбинации. — Хочешь, м? — потянулась к мужу и, перейдя рамки дозволенного, нащупала ремень на его джинсах. — Ну, ты же хочешь! Так вот я, бери!       Миша с жалостью посмотрел на пьяную девушку. При всей его любви к ней он знал, что сейчас эта Ира не его Ира. Куплет тяжело вздохнул и соблазнительно облизал губы, с трудом отводя глаза от точёной линии ключицы и округлости груди, прикрытой кружевной отделкой шёлковой комбинации.       — Хочу! Очень, — хрипло признался он, не кривя душой, и взял её за руку. — Но не так. Я хочу, что бы и ты этого хотела, а не была в драбада́н, чтобы перетерпеть, понимаешь?       — М-м-м, как благородно, — ухмыльнулась девушка, склонившись к нему. — А в гостинице ты почему-то был другого мнения, помнишь?       Когда её рваное дыхание обожгло мочку уха терпким шлейфом алкоголя, он устроил свою тёплую ладонь на открытом женском плече. Поджав уголок рта в лукавой усмешке, с нежностью коснулся костяшками пальцев пылающей женской щеки. Ира соблазнительно раскрыла губы и придвинулась к мужу. Миша потянулся к девушке, соприкоснувшись кончиком носа с её аккуратным носиком. Он поднялся со стула и навис над Ирой, резко придвинув её к себе за ягодицы. Кисловская призывно ахнула и доверчиво прикрыла глаза. Всего в сантиметре от губ девушки Миша ощутил, как её тело безвольно обмякло и молниеносно обрушилось на его грудь. Отстранившись, Куплет обнаружил, что Ира крепко уснула.       — Ой, Михаил Александрович, Вы уже вернулись? А Ирина Евгеньевна вот почему-то не предупредила о Вашем приезде, — встретившая в коридоре парня, несущего Иру на руках, Калерия Викторовна остановилась на ступенях. — Распорядиться, чтобы ужин подали в зале или…       Миша злобно шикнул на неё, чтобы та сбавила тон, и посмотрел на спящую девушку.       — Это что? — негромко потребовал он и указал кивком на огромный синяк на лбу жены, буравя горничную негодующим взглядом. — Так сложно было присмотреть за ней в пустом доме?       Женщина растерянно хлопнула глазами и сбила голос, дрогнувший от агрессии Куплета:       — Не могу знать, Михаил Александрович. Вы же сами сказали, никуда её не выпускать, вот она и начала выпивать, полагаю, чтобы хоть как-то развлечься. И потом, я горничная, а не надзирательница в женской колонии.       — Хуёво работаешь, не стараешься. Наверное, хочешь вернуться обратно в цех продолжить разделывать карасей,— огрызнулся Кисловский-младший и незамедлительно последовал вверх по лестнице, неаккуратно задев пассивно клокочущую от хамского обращения горничную ногами Иры. — Свободна! Скройся отсюда!       Миша бесшумно вошёл в спальню и аккуратно уложил девушку на разобранную кровать. Щёлкнул выключателем настенного светильника над прикроватной тумбочкой, заваленной измятыми салфетками, и присел рядом. Ощутив под ладонью пылающий жаром лоб жены, парень с сожалением вздохнул и с укором к себе покачал головой. Ира беспокойно замычала во сне и завертела головой по подушке. Куплет заботливо накрыл девушку одеялом и поднялся с кровати, намереваясь удалиться. Однако не успел он выключить свет, как почувствовал слабое прикосновение к своей руке.        — М-м-м, не уходи, сделай так ещё, — страдальчески простонала Ира, зажмурившись от ярких бликов света. — У меня дико болит голова, мне плохо.       Куплет отбросил кожаную куртку на пол и устроился рядом с девушкой, которая к его удивлению без какой-либо неловкости прильнула к мужской груди. В темноте комнаты, освещаемой зловещими вспышками молний, Миша накрыл раскалывающийся пульсирующей головной болью лоб Иры рукой и нежно поцеловал её в голову.       — Спи, маленькая, сейчас всё пройдёт.  

***

 

Две недели спустя

      Раскрепощённые алкоголем Кисловские вернулись домой после совместного вечернего досуга. Проведя пару часов на нудной премьере в драматическом театре, они бессовестно сбежали со спектакля, получив замечания от возрастных зрителей по поводу ребячества и бессовестных смешков. Атмосфера ресторана, в который они направились после, стёрла между ними последние штрихи неловкости. Ира с опаской позволила Мише вторгнуться в своё личное пространство, а он, в свою очередь, проявил стоическое терпение, сдерживая свой пыл.       — Ладно, признаю, это было вполне терпимо, — в продолжение их пустякового обсуждения театральной постановки усмехнулся Куплет, снимая с плеч девушки пальто с соболиным воротником. — Но когда тот деда́н захрапел, а бабка толкнула его локтем — это было просто бесценно. На ху… на хер там какая-то возня на сцене, если вот тут прям под носом нормальный такой замес. Я даже полюбил театр!       Ира задорно засмеялась и с поддельным нравоучением покачала головой, дёргая замёрзшими пальцами змейку высоких сапог, которые тут же небрежно откинула в просторной входной группе.       — Вообще-то это классика жанра, — девушка оттянула край чёрного платья в бельевом стиле и вскинула запястье с теннисным браслетом, усеянным квадратами бриллиантов. Приблизилась к огромному зеркалу в пол и откинула за плечи завитые в упругие кудри волосы, прежнюю длину которых ей всё же пришло обрезать. — "Восемь любящих женщин".       Миша приблизился к Ире и сгрёб её в объятия, чем заставил девушку неуютно сжаться от растерянности и желания высвободиться.       — Хороший вечер требует хорошего продолжения.       Кисловская растянула вынужденную неловкую улыбку и отвела глаза в сторону. Она терпеливо наблюдала, как Куплет отвёл её волосы в сторону и оставил на шее россыпь дразнящих поцелуев. Девушка прикрыла глаза, проваливаясь в волнующий омут возбуждения, но мгновение спустя была отторгнута глухим эхом совести.       — Постой, Миш… — повела плечом, стараясь не придавать своему сопротивлению слишком очевидную выразительность. — Может, выпьем что-нибудь? Что-то в горле пересохло.       Из гостиной донёсся звон хрустальных бокалов. Продолжая потерянно стоять у зеркала, Ира растянула губы и коснулась их кончиками пальцев, поправив макияж. Сквозь лоснящуюся ткань шёлкового платья девушка подтянула кружевные бортики чулок на окружности бёдер и сквозь вздох направилась в зал.       Просторное светлое помещение с засильем золотых элементов давно приводило её в уныние. Проходной зал с огромными дверными проёмами, обрамлёнными ионическими колоннами, стал центром всей культурной жизни дома, выполненного в реверансе царским дворцам столицы. Несуразное сочетание винтажной мебели и современной техники было далеко не последним бельмом на глазу. В самом центре зала с гордой претензией на богему стоял лакированный чёрный рояль, возле которого натёртый до блеска мрамор был покрыт белоснежной волчьей шкурой.       — Ну, знаешь ли, с такими "любящими" женщинами и врагов не надо, — Миша с шумным залпом вскрыл бутылку дорогого шампанского и разлил его по бокалам, стоящим на крышке рояля.       Игристое с искрящимися пузырьками выталкивало из бокалов воздушную пену, которая таяла от соприкосновения с дорогим лакированным деревом.       — Почему это? — хмыкнула Ира, взяв фужер в руку и облокотившись на инструмент, стоявший здесь более для красоты, чем для функциональности – в доме никто не играл.       — Потому что бедного мужика все отчаянно хотели замочить, — рассмеялся парень и звонко чокнулся своим бокалом о бокал жены, отпив.       Куплет шумно втянул воздух носом и неожиданно для Иры занял место на удлинённой кожаной банкетке подле рояля. Утопляя клавиши, мужские пальцы с поразительной ловкостью сподобились выдать вполне удобоваримое сплетение звуков. Девушка удивилась скрытым талантам своего мужа и подошла ближе, чтобы удостовериться. Она молча наблюдала за фальшивой игрой Куплета. Осушив бокал, Ира с горькой тоской заметила ту скованность в теле, которая могла уйти лишь в крепких мужских объятиях. Сколько она не думала о Крабе, изо дня день вспоминая его руки, прикосновения, затяжки в груди, будоражащее её кожу дыхание и шлейф парфюма, он становился чужим и далёким, хоть и по-прежнему желанным. Ира замечала, как её женское начало вздрагивало странным чувственным подъёмом, когда нелюбимый муж выходил из ванной в одном полотенце, пытался пробудить в ней хоть что-то, целуя и прижимая к себе. В размышлениях о женской природе девушка поймала себя на мысли, что любуется Куплетом, которого она избегала ещё пару недель назад. Уловимая даже слуху неискушённого в музыкальном мастерстве фальшь негармоничных нот заставила Иру засмеяться.       — И почему у тебя такая нелепая кличка – Куплет? — поинтересовалась Кисловская, потягивая шампанское. — Из-за этого? — указала на рояль.       Парень поднялся из-за инструмента и размял шею круговым движением головы. Махом опустошил содержимое своего бокала и усмехнулся.       — Потому что когда служил Афгане, я бацал на гитаре матерные частушки, — пожал плечами и принялся расстёгивать узкие манжеты рукавов чёрной рубахи. — Ну такие забористые и по́шлые, совсем не подходящие нежному женскому слуху.       Ира невинно угукнула и насмешливо улыбнулась, покраснев от пронзительного мужского взгляда. Парень медленно сократил расстояние между ними, чем заставил Иру попятиться. Она упёрлась в изгиб рояля и, сквозь ресницы посмотрев на Куплета, неторопливо отпила из бокала, который как назло был практически пуст. Томный блеск голубых глаз остановился на женской шее. Ира трусливо потянулась к бутылке, чтобы налить себе ещё, но Миша выхватил её из рук и позволил себе беспардонный глоток из горла́. Терпко проглотив алкоголь, он с охотничьим инстинктом облизал губы и молчаливо приник к девушке. Её сбившееся дыхание и провокационный трепет, пульсирующий во всех точках женского естества, изобличили безвольную падкость на его физическую близость. Чтобы взять передых, она с вызовом схватила бутылку с шампанским и последовала бесцеремонному примеру Куплета. Тот лишь обольстительно ухмыльнулся уголком рта.       — Что-то мне как-то нехорошо от шампанского, — наигранно вздохнула девушка и топорно попыталась обойти Мишу.       Крепкие мужские руки, упёрлись в крышку рояля, чем преградили пути к отступлению, Ира сглотнула и недоуменно улыбнулась.       — Всё это легко поправимо. Сейчас будет хорошо, — мужская ладонь скользнула по женской щеке, пока вторая накрыла спину.       Его горячее дыхание отозвалось теплом у ключичной впадины. Кисловскую бросило в жар, она прикрыла усталые глаза и закинула голову, поддавшись искушению. Миша подхватил девушку за талию и усадил на поверхность рояля, устроившись между женских бёдер, оголившихся из-под приподнятого подола платья-комбинации. Сквозь горячие прикосновения его губ, приводившие Иру в возбуждение, растаяла пелена её плотского сопротивления. Ощутив на бедре грубость его пальцев, зарывающихся под шёлковую ткань по кружеву чулка, девушка внезапно пришла в себя и попыталась остановить его порыв.       — А если кто-нибудь сюда войдёт? — с опаской спросила она, пытаясь обуздать его.       — Нам никто не помешает, мы здесь одни, — Миша проигнорировал опасение девушки и со звероподобным рвением стянул тонкую лямку с её плеча. — Я сказал им убраться от сюда, и не появляться в доме до утра, — хрипло прошептал он, не отрывая губ с изгиба женской ключицы.       — Подожди, — снова неуверенно протянула Ира, удержав спадающее по корпусу платье на груди. — Ну, не здесь же…       Куплет раздражённо вздохнул и прикрыл глаза, нехотя отстранившись от неё.       — С тебя причитается первая брачная ночь, так что расслабься и получай удовольствие, — под напором его рук девушка неуверенно опустила спину на поверхность рояля и зажмурилась от смущения, но вздрогнула от прикосновений его губ к внутренней стороне своих бёдер.       В глубоких грудных затяжках девушка ощутила волну приятного трепета, разливающуюся от самого начала её женского естества. Выгнув спину, она не смогла сдержать рваный стон. Когда мужские руки накрыли её грудь через шёлк платья, Ира нашла в себе разрастающееся беспокойство, но позволила Мише продолжить. После протяжного стона, ввергшего Кисловкую в румянец, она суетливо оторвала спину от холодной поверхности рояля и потянула мужа за собой. Во избежание неловких переглядок и улыбок Ира, переступив через себя, притянула Куплета за шею и впилась в его влажные губы. Сквозь скрытую в поцелуе улыбку, Миша подхватил жену под ягодицы и шире развёл её бёдра. Ира глухо ахнула, но снова почувствовала неловкость, когда Куплет принялся осыпать её шею и плечи поцелуями. Одно грубое движение его пальцев и тонкие лямки платья с треском спали на предплечья. Ира напуганно прикрыла глаза, но не смогла отделаться от скованности в теле, которое в сопротивление покрылось неприятной гусиной кожей. После угрожающего звука пряжки ремня девушка вконец впала в тревогу. Выпитый алкоголь слегка упростил реальность – унял моральные метания и раскрыл природный инстинкт, однако был неподвластен над её чувствами. Ни один бокал даже самого крепкого и элитного алкоголя не способен был заставить разлюбить. Упругий толчок побудил Иру вздрогнуть. Мужские руки крепко зафиксировали девушку за оголённую спину. Она тут же ощутила лёгкую болезненность, о которой зачем-то умолчала, надеясь, что скоро она сменится исступлением и раздольным ощущением блаженства. Каждое резкое движение Куплета, зарывшегося пальцами в женские волосы, отзывалось в Ире томительным ликованием, которое никак не достигало кульминации. Сквозь судорожные всхлипы и скупые мужские вздохи она старалась расслабиться и забыться, но как бы не закрывала глаза, не могла возвыситься. Все её мысли были о Юре, представить которого она пыталась множество раз. Но эти властные прикосновения, звероподобная сила, требовательные ласки и прочнейшее подавление сопротивления были чужды для него, а от того разрушали в Ире блёклую надежду на привычку. Она не хотела терпеть это раз за разом, о чём не подумала, когда поддалась своему мужу.       Так и не получив разрядки, девушка слабовольно подчинилась Мише, который стянул её с поверхности рояля и развернул к себе спиной. Прогнувшись в пояснице, Ира припала к лакированному дереву, и всё с тем же дискомфортом терпела грубые толчки. Вскоре они стали интенсивными, вырывающими с её губ неяркие стоны, но по-прежнему не приводили к долгожданной эйфории. Со скрипом скользнув по поверхности инструмента и оставив на нём разводы от влажных пальцев, девушка услышала сбитое мужское дыхание. Горячие губы Миши опустились на её спину. С предчувствием, что их единение близится к эпилогу, Кисловская обернулась.       — Только не в меня, ладно? Я не хочу, — с трудом вынося боль на своих ягодицах от его рук, с затравленной мольбой прохрипела она.       — Не переживай об этом, — низко прошептал Куплет, задыхаясь, и силой собрал распущенные женские пряди в кулак.       В нарастающем темпе толчков Ира, ожидающая скорейшего прекращения их близости, зажмурилась лишь бы сдержать слёзы. Уловив в себе пульсирующие сокращения, она вильнула бёдрами, однако Миша статично удержал их руками и нарочито медленно вжался в девушку. Устало обрушившись на Иру, он сладостно выдохнул, наконец-то получив желаемое.       — Что ты наделал? Я же просила, — оттолкнув его, резко обернулась она, судорожно натягивая на плечи разорванное платье.       — Что в этом такого? Я твой муж, — Миша невинно пожал плечами и застегнул ремень на брюках, довольный своей выходкой.       Девушке громко и зло прорычала, поджав бёдра, по капрону чулок на которых мерзко заскользила липка тёплая влага. Обездолено обняв себя, она рванула с места и почти бегом направилась к лестнице. С трудом преодолевая ступени сквозь влажный полог в глазах, она игнорировала оклики Миши, принявшегося её догонять.       — Ир, постой! Я…       Закрыв дверь собственной спальни на замок, она прижалась к стене и опустилась по ней в отчаянном вопле.       — Ир, я сделал тебе больно? — Куплет с силой долбился в дверь, отчего она подпрыгивала на петлях. — Ир, открой, слышишь? Я не хотел тебя обидеть. Я же говорю, у меня крышу сносит, когда ты рядом. Я сам не знаю, как так вышло!       На спотыкающихся ногах рыдающая Ира ввалилась в ванную комнату, сдерживая истерические всхлипы ладонью. Выкрутив кран с тёплой водой, она принялась с омерзением снимать с себя одежду, которая тут же полетела на пол. Под напором горячей воды её прошиб озноб, девушка затряслась в лихорадке и громко жалобно завыла. То ли от того, что началась новая жизнь без него, то ли от того, что без него прежней Ира уже не будет никогда.

***

        По прошествии месяца спокойной семейной жизни Кисловских страшный телефонный звонок разрушил их только-только устоявшуюся безмятежность.       При невыясненных обстоятельствах в самом центре Хабаровска внедорожник Виктора Кисловского на большой скорости врезался в бетонный столб опор линий электропередач, в результате чего машина воспламенилась. На момент аварии поблизости не оказалось никого, кто мог бы попытаться оказать помощь водителю и пассажиру или хотя бы вызвать экстренные службы, не говоря о свидетелях и очевидцах, что привело к их гибели. Для установления личности потерпевших пришлось прибегать к молекулярно-генетической экспертизе, потому как опознавать было просто не́чего.       В духоте Собора, в котором не так давно она венчалась с Мишей, Ира пряталась за спинами многочисленных присутствующих, оставаясь безликой тенью в самом конце толпы. Сквозь скребущие по душе молитвы отпевания, читаемые скрипучим голосом пожилого священника, девушка проваливалась в густую тревогу и непроизвольно закрывала свой живот ладонью. Ира мельком взглянула на закрытый дубовый гроб, оформленный траурной флористикой, на котором стояла масштабная чёрно-белая фотография Кислого. На ней он был таким же, как и в жизни – хмурым, недовольным, смотрящим сквозь плоть. Кисловская так и не смогла найти с ним общий язык. Все их редкие встречи и разговоры были наполнены жгучей ненавистью, холодом и агрессивным тоном. И хоть мужчина решительно не принял Иру в семью, последняя не испытывала ни капли облегчения или злорадства по поводу его незавидной участи.       Девушка с трудом выносила сокрушённый вид Юлии Кисловской – глубоко беременная женщина, облачённая в траур, громко рыдала, падала на колени, пыталась ухватиться за гроб. Разбитый потерей брата Куплет поднимал её на ноги, крепко прижимал к себе, успокаивая и нежно целуя в макушку, покрытую чёрным платком.       Пару дней назад мир самой девушки кардинально перевернулся, и на то была своя причина. Ира чувствовала в себе теплоту новой жизни, ещё не подающей явных признаков своего существования. А вместе с тем испытывала мучительную боль за ребёнка Юли и Виктора, ещё в утробе матери познавшего неописуемое горе – ему было не суждено увидеть отца. В полутьме горящих свеч Ира вновь ощутила на себе недобрые взгляды святых с икон в позолоченных ризах. В прошлый раз она облачилась в белое, но была кощунственно неискренней и непочтенной. Сегодня, пребывая здесь в чёрных одеждах, она обращалась к Спасителю со светлыми помыслами и мольбами далеко не о себе. Чистота аромата ладана, витающего в прогретом воздухе, вызвала сильнейший рвотный позыв и головокружение. Монотонное чтение молитвы острым ножом резало по выпрыгивающему из груди сердцу. Глухой деревянный скрип отвлёк Иру от тягостных ощущений и заставил обернуться.       В дверях Собора появился Краб. Он изящно перекрестился и, одёрнув края кожаной куртки подбитой меховым утеплителем, неторопливо направился в её сторону. Девушка жадно схватила воздух ртом и трусливо обернулась, пытаясь рассмотреть, заметил ли кто-то её неестественность. Вряд ли кому-то из присутствующих сейчас это было интересно.       — Здравствуй, Ир, — обволакивающий низкий шёпот согрел её висок, не прикрытый чёрным головным платком.       Ира буквально потеряла дар речи, перестала дышать и растерянно хлопнула влажными ресницами. Сердце бешено рвалось из груди, а виски пульсировали тупым чеканным набатом.       — Здравствуй, — задыхаясь от тошноты и волнения, скомкано прошептала она.       Кисловская побоялась повернуться к нему, охваченная страхом, что этот мираж рассеится пыльной дымкой. Юра вплотную приник к её плечу, томно смотря на дрогнувшие девичьи ресницы, скрывающие яркий блеск глаз. Невесомо прикоснулся своей тёплой рукой к ледяной ладони Иры, превратив сплетение их пальцев в замок. Девушку пробил разряд молнии, она вздрогнула от тепла, сладостно разливающегося по всему телу. Но была вынуждена тут же с опаской посмотреть на Куплета, который заботливо обнимал рыдающую Юлю, упустив из вида жену.       — Как ты? — жадно рассматривая взволнованное девичье лицо, спросил Краб.       — Я… хорошо, — соврала она, наконец-то осмелившись поднять взор к его пепельным глазам. — А ты?       Блики лампад над иконами исказили её черты, явив феерию безысходности, отчаяния и тоски.       — Тоже… хорошо, — неуверенно ответил Юра сдавленным голосом.       Их неприкрытая ложь засела комом в горле. Однако считанные секунды их встречи могли быть предназначены для иных слов.       — Я скучаю, — искажённый дрожью женский голос раздался тихим всхлипом.       Внезапная волна облегчения и светлой печали накрыла её напряжённые плечи нежным трепетом.       — И я, Ир.       — Ты был прав, оно того не стоило, — сглотнула Ира и прикрыла глаза, из уголков которых побежали тонкие дорожки солёных слёз. — Я бы всё отдала, чтобы вернуться в прошлое и остаться с тобой.       Олейников с болью выдохнул полной грудью и поджал губы. Умиротворённое мужское лицо накрыла тень обречённости и гнева – на лбу залегли глубокие морщины, тремор мышц очертил выразительные скулы.       — Я обидел тебя тогда на свадьбе, Ир, прости меня, если сможешь. Я поступил так, потому что не мог смириться с тем, что потерял тебя. Но так не может продолжаться вечно, я не могу позволить себе и дальше мучать тебя несбыточным. Мне следует отпустить тебя, иначе тебе не будет покоя, — неторопливо подвёл итоговую черту Юра, с трудом выговаривая каждую последующую фразу.       Бархат его голоса проседал в скорбных нотах безысходности. Кисловская стоически приняла его слова и зажмурилась, насильно сдерживая нескончаемую слёзную влагу. Громкий голос священника, размахивающего кадилом, ввёл её в исступление, которое только усилилось от обволакивающего слизистую носа аромата ладана. Иру передёрнуло, она пересилила острый тошнотворный позыв.       — Я давно не держу на тебя зла, Юра. Только там с тобой я была собой и ощущала всё по-настоящему, и так больше не будет никогда, — разрывающий гортань накат дурноты взнуздал её стремительно направиться к выходу.       Как только горячее лицо Иры обдал порыв нещадного осеннего ветра, она устало сгорбилась и принялась задыхаться. Краб, последовавший за ней, заботливо пригнулся к ней, огладив женскую спину.       — Что такое? Тебе нехорошо, Ир? — Кисловская прикрыла губы ладонью, сама не зная, что сдерживает в большей степени – рвотный рефлекс или слова откровения.       Она медленно выпрямилась и неохотно отвернулась от мужчины. Неуверенность сковала её тело прочностью бетонной стяжки. Ира спрятала лицо в ладонях и покачала головой. Пробивная дрожь на холодном ветру ввела её в трясучку.       — Я жду ребёнка, — рвано дыша, виновато произнесла она, не отводя взгляда от его сужающихся от удивления глаз.       Краб вытащил изо рта сигарету, которую не успел подпалить, и нервно смял её пальцами. С подозрением осмотрев девушку с ног до головы, приблизился к ней практически вплотную.       — Он мой? — сосредоточенно спросил он.       Ира тягостно вздохнула, моргнула и нерешительно закрылась от него скрещёнными на груди руками.       — Он… Миши, или она, я пока ещё не знаю, — растерянно проговорила хриплым голосом, оставив без ответа крайний вопрос.       Краб достойно принял сказанное смиренным кивком, однако был настолько обескуражен и неприятно удивлён, что не знал, как себя вести. Судорожно выхватил из пачки новую сигарету и сделал глубокую затяжку. Тяжёлый аромат табачных смол привёл его в чувство.       Юра обернулся к Ире и, устремив взгляд к звенящей звоннице на куполе белостенного Собора, с недоброй ухмылкой поинтересовался:       — И как вы… — обычно не страдая неловкостью за свои вопросы, он ощутил, как его покоробило от собственных неуместных слов. — Он тебя принуждал? Как это у вас было? — нервно вскинул руку с тлеющей сигаретой, испустив сквозь губы сизый дым.       Это волновало его куда больше, чем сам факт беременности, который был закономерным итогом близости мужчины и женщины. Ира покраснела ещё пуще и прикрыла глаза, чтобы сделать успокаивающие вдох и выдох.       — Нет, — уловила тяжесть разочарования, залёгшую в нахмуренных чертах лица Олейникова. — Я была с ним по собственному желанию. Так уж вышло…       Юра с лицемерным пониманием и тенью обиды покачал головой и поджал губы, богохульно отбросив сигаретный фильтр на паперть.         — Ты его оставишь?       Ира с оскорблённым возмущением уставилась на Краба и заботливо накрыла свой плоский живот ладонью через расстёгнутые борта́ пальто.       — Об этом даже не идёт и речи. Конечно, я оставлю его. Это маленькая частичка меня, я уже люблю его, — горько всхлипнула она и с сожалением обратилась к Юре, одновременно испытывая гордость и безмолвно извиняясь перед мужчиной.       — Он знает? — Юра кивнул на Собор, имея в виду Куплета.       Кисловская отрицательно замотала головой.       — И почему же?       — Я не знаю, — растерялась Ира и пожала плечами. — Я боюсь – и его боюсь, и того, что он может сделать.       Сквозь пульсацию в висках Краб почувствовал, как натянутая струна его жизненного ориентира резко оборвалась глубоко внутри там, где сердце отчаянно ломилось о рёбра. Осознание того, что они с Ирой становятся чужими, отдаляются друг от друга, затесалось на душе кровоточащей сти́гмой.       — Тебе нечего бояться. Он не сделает ничего плохого, потому что любит тебя, и потому что Джем ему не позволит, — напускное равнодушие мужчины вселило в девушку предчувствие прощания. — Ты должна жить дальше, Ир, ради него, — она вздрогнула от прикосновения мужской ладони к своему животу и ощутила долгожданное спокойствие, разлившееся благодатным теплом по всему телу.       Девушка инстинктивно подалась к Крабу, крепко обняв его напоследок без какого-либо страха быть замеченной.       — А ты? Что будет с тобой? — сквозь слёзы задалась вопросом, истошно всхлипнув.       — Мне достаточно того, что у тебя будет всё, о чём ты мечтала, — прижавшись лбом к её виску, прошептал Юра. — Говорят, если души не умирают, значит, прощаться – отрицать разлуку. Береги себя. И его береги, теперь ты не одна.       Грустные серые глаза с отчаянием подтвердили сказанное, по-прежнему одаривая её бескрайней нежностью и волнующим трепетом. Невесомый поцелуй, чувственный и благословляющий, навсегда отпечатался на её коже напоминанием о пагубной необдуманности, которая рушит жизни.       — Не стой на ветру, — вкрадчивый мужской голос смолк в порывах осеннего ветра.       Когда Ира раскрыла глаза, на церковной паперти не было никого кроме неё и скорбной тишины осеннего полудня, прерванной тревожным колокольным перезвоном.