Глава 13

      В предельном напряжении мышц и связок Ира сжалась в холодном кожаном кресле возле окна. Удушливая тишина просторной гостиной в доме Кисловских прерывалась истошным женским плачем. Краем глаза девушка осторожно поглядывала на рыдающую взахлёб Юлю, которую Миша уже больше часа безуспешно пытался вывести из истерики. Женщина навзрыд всхлипывала и давилась икотой через каждый свистящий выдох. Её некогда сияющее здоровьем и жизнелюбием лицо осунулось, приняло болезненный цвет, под глазами залегли тёмные круги. Она судорожно ощупывала свой живот, в котором уже продолжительное время не чувствовала шевелений. Убитая горем Кисловская, казалось, окончательно лишилась рассудка – протяжно выла, заикаясь в немыслимо страшных словах.       — Он не шевелится! Ребёнок не шевелится. Я потеряла его… и Витю, — душераздирающий вопль заставил Иру стиснуть зубы. — Зачем мне теперь жить? Я тоже хочу умереть!       Ирина неуютно поёжилась, пытаясь прогнать с плеч леденящую стынь; инстинктивно закрыла свой живот ладонью и тягостно сглотнула. Сбившееся дыхание обожгло лёгкие закисью ужаса. При всём уважении к безмерному горю Юли, принявшей Иру особенно тепло и радушно, из головы последней никак не шли обрывочные мысли о разговоре с Юрой, появление которого надломило её блеклое псевдоспокойствие. Осадок вины перед Крабом за своё новое положение резонировал в виска́х тупым набатом.       — Тише, Юль, тише. Не говори так! Всё будет хорошо, — с неиссякаемым терпением и трогательной заботой Кисловский обнял скулящую невестку, уткнувшись губами в женскую макушку; его стеклянные голубые глаза засияли горестной влагой. — Я рядом. Мы тут с тобой, и никогда тебя не оставим.       После хмурого взгляда на потерянную Иру, бледную и уставшую, Куплет прикоснулся к округлившемуся животу Юли и тяжко вздохнул. Его ладонь непроизвольно дёрнулась от активного толчка изнутри. Миша с боязливым восхищением моргнул в непонимании и покосился на встрепенувшуюся женщину, но после серии шевелений пришёл в неуместный и безудержный восторг.       — Пинается, чувствуешь? — в измученной печальной улыбке кивнул он Кисловской, с трудом сдерживая скупую мужскую слезу.       С искрящейся в заплаканных глазах надеждой Юля хапнула воздух пересохшими губами и принялась возбуждённо ощупывать свой живот, наконец-то испытав под пальцами долгожданные толчки, заставившие её громко завыть от чудом минувшего отчаяния.       Заметив в отражении зеркала косметического столика тёмный пошатывающийся силуэт мужа, Ира робко отвела глаза. Сквозь обессиленный вздох, теряя равновесие, Миша присел на кровать прямо напротив девушки, и устало растёр красные глаза костяшками пальцев.       — Юля уснула, с ребёнком вроде всё в порядке, шевелится, — хрипло проговорил он, бессильно покачав головой, и небрежно расстегнул под горлом пуговицы чёрной рубахи. — Её нельзя оставлять одну сейчас. Может, заберём её к нам хотя бы до родов? Ей так плохо сейчас.       В очередной раз Ира нарочито медленно и бесцельно провела массажной щёткой по волосам, вытягивая шелковистые пряди, словно пыталась акцентировать внимание на том, что она занята.       — Да, конечно. Мы должны её поддержать, — сухо согласилась она, стараясь не делать резких движений, чтобы притупить внимание нетрезвого мужа, которого откровенно боялась.       Повисшее молчание обрушилось на поникшие женские плечи безжалостной волной чуждости и тревоги. Мучительно простонав и скривившись, Кисловский схватился за голову и зажмурился. Накат резкой головной боли, вызванной патологической яростью, старой травмой, нервным переутомлением и крепким градусом алкоголя, заставил парня глухо зашипеть. Ира повернула корпус и посмотрела на мужа, к которому внезапно прониклась жалостью и сочувствием, но не решилась приблизиться, будто кипящая ста́ль спая́ла её позвоночник.       — Витя-Витя… — с нотами отчаяния в сдавленном голосе протянул Куплет. — До сих пор не могу поверить, что это правда. Он заменил мне отца, а теперь его нет, — голубые глаза застлал слёзный по́лог, острые скулы очертились под тяжестью сомкнутых челюстей.       — Это не был несчастный случай, всё было спланировано, его заказали. Какие-нибудь бесы залётные не стали бы ввязываться в мокру́ху в городе "Общака", они знали о подвязках с Джемом, а значит, это был кто-то из своих! — мужской голос преломился в зловещем гортанном рыке. — Я, сука, спать спокойно не буду, пока не отомщу за брата! Из-под земли достану гнид, уро́ю мразей! — добела сжатая кисть левой руки гулко впечаталась ударом в ладонь правой.       В давящем биополе искрящейся нечеловеческой ненависти Куплета к любому инакомыслию девушка непроизвольно вжала голову в плечи и до боли вцепилась пальцами в мягкий край банке́тки; дышала тяжело и через раз. Из головы никак не шли подозрения и догадки, приводящие её в неконтролируемую панику. А что, если Краб был причастен к смерти Кислого? Как скоро Миша выйдет на него? Что может сделать она сама, чтобы защитить Юру?       Ира зябко поёжилась от мурашек, усеявших спину, и, через силу выпрямив осанку, до боли наполнила грудь воздухом:       — Уже поздно. Пора ложиться спать, — но сама не сдвинулась с места, краем глаза поглядывая на Мишу через зеркало.       Куплет шумно втянул воздух носом и растёр лицо ладонями, его широкие плечи всколыхнулись от надрывного всхлипа. Ира сомкнула веки и мучительно вздохнула, но не смогла отделаться от гадливости к самой себе за то, что не нашла для него слов успокоения и поддержки.       — Они с Юлей так долго мечтали стать родителями, а Витя даже не увидит своего ребёнка, который вот-вот появится на свет. Совсем чуть-чуть – он не дожил до этого момента совсем чуть-чуть, — дрожащий мужской голос осел в низкую вкрадчивую тональность. — Все мы под Богом ходим. Порой думаю, что вот грохнут меня так же где-то в подворотне, и на этом всё. Тебя больше не увижу. И продолжение себя не оставил. Зачем жил вообще, на хера, ради чего?       Страшная правда его слов заставила Иру содрогнуться, она неуютно свела лопатки, проглатывая гулкие удары сердца, распирающие рёбра. Чудовищное и одновременно прекрасное пересечение жизни и смерти, идущих рука об руку, как никогда стало для каждого из них отправной точкой, навсегда изменившей привычный ход вещей.        — Ир, давай родим ребёнка? — в безудержном и пугающем порыве Куплет резко опустился на колени и приник к жене. — Я тебя умоляю, родная, пожалуйста, давай родим нашего ребёнка, а?! Нашу плоть и кровь, не важно кого, мальчика или девочку, главное, нашего! Моего и твоего, м!? — с зловещей одержимостью потянул за язычок змейки её платья-футляра и припал судорожными поцелуями к женской оголённой спине.       Девушку бросило в пробивную дрожь – задыхаясь от его резкого алкогольного шлейфа, Ира выставила руки перед собой и отклонилась, чтобы оградиться от Миши, с силой прижимающего её к себе за плечи. Заложенный природой инстинкт сохранения потомства взыграл в ней внезапным приливом сил.       — Перестань! — яростно вскрикнула она, вскочив с банке́тки, и упёрлась ладонями в его грудь, грубо оттолкнув. — Довольно! Встань! Я сказала, встань! Прекрати это! Хватит!       Ира прикрыла живот раскрытой ладонью и попятилась назад, пока не впечаталась в дверцу платяного шкафа. В её глазах плескался дикий страх и отчаяние; сбитое дыхание вырывалось наружу болезненными грудными затяжками. Именно в эту секунду к ней пришло чёткое осознание того, что она готова дать отпор, выдержать любой натиск, лишь бы защитить своего нерождённого ребёнка. Куплет с трудом поднялся на ноги и сделал пару шатких шагов в её сторону. С тенью досадного непонимания он нахмурился и в упор уставился на затравленную жену.       — Что, я настолько тебе противен? Рожать, значит, от меня не хочешь?       Кисловская задрала голову к темноте потолка, будто искала там помощи, и облизала пересохшие губы. Безнадёжно вздохнув, она испустила воздух из разрывающихся лёгких и обратила виноватый взор к Куплету, преисполняющемуся бешенством.       — Дело не в этом! — изумрудные радужки заблестели в слёзной пелене. — А в том, что я беременна. Ты пугаешь меня!       Мрачные черты лица Кисловского, запечатлевшие гнев, дрогнули в удивлении – на лбу проступили морщины, брови сдвинулись на переносице, на скулах злобно заиграли желваки, неподвижные голубые глаза, в которых застыли слёзы, крепко втесались в забитую женскую фигуру.       — От Краба? — с негодованием процедил Куплет и вплотную приблизился к жене.       — От тебя, — как приговор тихо сорвалось с её бесцветных губ. — Это было у нас с ним один раз на базе в тайге перед тем, как там появились чеченцы. Если бы он был от него, то я бы уже давно знала об этом, и ни за что бы за тебя не вышла, — с неизгладимой откровенностью, задыхаясь от тревоги и страха, она опустила руки.       Впавший в растерянность Куплет резко протрезвел, скользнул недоверчивым взглядом по её животу и рьяно провёл ладонью по затылку, словно проверяя эти слова на логику. Буквально в мгновение его лицо просветлело и приняло нежные черты.       — От меня? — мягко задался вопросом и с детской наивностью всмотрелся в утомлённое лицо девушки. Облизав губы, он сдавленно выдохнул и изумлённо усмехнулся, покачал головой и снова поднял к Ире горящие счастьем голубые глаза. — Мой ребёнок? Мой ребёнок! Там. Ириш, только роди мне его, я тебя умоляю! Я всё для тебя сделаю, для вас. Слышишь? Ир? Всё, что скажешь!       Кисловская оцепенела от его безумного шёпота, до боли сжав пальцы в кулаки. Испустив сдавленный всхлип, она вытянулась в струну, когда Миша опустился перед ней на колени и прижался головой к её животу как к святыне. Сквозь дымку в глазах, преломляющую полутень комнаты, девушка неуверенно подняла трясущиеся руки и осторожно накрыла ими вздымающиеся от раскатов неслышного двуединого скулежа́ мужские плечи.

***

Апрель 1992 года, Комсомольск-на-Амуре

      Неторопливо преодолев мраморные ступени крыльца дома, глубоко беременная Ира вперевалочку достигла огромного белоснежного внедорожника "Lexus", у которого её ждали приставленные к ней люди Куплета.       — Здрасьте, Ирина Евгеньевна, — ей кивнул высокий детина внушительной комплекции в тёплой кожаной куртке с мехом, надетой поверх спортивного костюма, и раскрыл дверь машины.       — Забор покрасьте, — безобидно хмыкнула она, безуспешно пытаясь отделаться от мучительной изжоги, которая только усилилась при виде двух вафельных рожков мороженого в руке парня. — Толя, у тебя горло-то не заболит? На улице снег так-то ещё лежит, и не сказать бы, что жара.       — Да вы чё, Ирина Евгеньевна, это же протеин, — Толя по кличке Доктор дёрнул тяжёлым подбородком и дружелюбно протянул мороженое Ире. — Будете?       На секунду забыв о своем ужасном настроении и скверном самочувствии, Ира усмехнулась той детской непосредственности, которая совсем не билась с лихим образом дюжего Толи "Доктора", и покачала головой. Последние полгода Кисловская была с ним настолько неразлучна, что порой воспринимала парня как своего дальнего родственника. Рослый и кряжистый Доктор имел спокойный и терпеливый характер, но откровенная спортивная выправка и бычий взгляд за версту предупреждали о том, что ему лучше не возражать. После похорон Кислого и новости о том, что Ирина ждёт ребёнка, грандиозная паранойя Миши достигла своего апогея, а потому все её нечастые выходы в свет проходили исключительно в сопровождении охраны.       — Да нет, мне и так тошно, — сквозь сбитое дыхание отмахнулась девушка и неуклюже переставила ноги с подножки, чтобы сесть салон авто.       Не замечая смешков водителя с Доктором, хрипения радио и монотонного гула колёс, разрезающих снежную кашу, Ира лениво расстегнула куртку, обтягивающую живот, и припала виском к холодному стеклу. Последние дни она не могла найти себе места — нервное напряжение обернулось быстрым утомлением, ноющей болью в пояснице, нервирующими потягиваниями в низу живота. Вздрогнув от сильного толчка, она измождённо улыбнулась и накрыла живот ладонью. Тяжёлый бронированный внедорожник держал умеренную скорость, шумной вибрацией вводя девушку в сонное забытьё, мерцающее сценами недавно минувшего.

      — Ирина Евгеньевна, Вы не можете просто так взять и уехать. Михаил Александрович будет в ярости, — холодная как айсберг Калерия Викторовна, облачённая в идеально выглаженное чёрное платье-карандаш, настырно преследовала Ирину. — Он ясно дал понять, чтобы Вы не покидали дом! Не думаете о себе, подумайте о людях, ведь нести за Вас ответственность будут они, — низкий женский голос сквозил не по статусу властными нотами предостережения.       Девушка торопливо спустилась по лестнице и направилась в кухню. Закинув в рот горсть таблеток, назначенных врачом, Ира запила их водой и с шумом отставила стакан на каменную столешницу гарнитура.       — Михаил Александрович не в себе, если Вы не заметили, — измученно вздохнув, обернулась к заносчивой горничной, стоящей у двери. — И потом, он сейчас спит. Достаточно просто его не будить. А если он проснётся, дать ему снотворное, а я очень быстро вернусь, даю слово! — неуступчиво произнесла Кисловская и поправила на плече спадающую лямку джинсового комбинезона.       По прошествии всего времени, что Ира жила здесь, она так и не смогла найти общий язык с твёрдой и непреклонной Калерией Викторовной, обуревающей любого одним лишь уничижительным взглядом проницательных карих глаз. И хоть девушка смогла отделаться от очевидной зыбкой трясучки перед своей подчинённой, но коробящее волнение, неприятное и удручающее, осело мелкой фракцией во всех её жилах.       Вытянувшаяся в струну горничная вздёрнула острый подбородок и растянула тонкие губы в насмешливом подобии улыбки, в уголках глаз возникли едва заметные "гусиные лапки". Казалось, она улыбалась настолько редко, что к сорока годам её идеальное фарфоровое лицо не испестрилось мимическими заломами.       — Об этом не может быть и речи! — громко обрубила женщина и дерзко преградила Ире путь, когда та поднялась по ступеням к выходу из кухни.       Девушка исподлобья взглянула на неприступную Калерию Викторовну, багровея от животного гнева, наполняющего каждую клеточку её тела.       — Думаете, сможете меня остановить? — низко процедила она в агрессивной тональности и рывком преодолела пару ступеней, остановившись перед самым лицом горничной, которую готова была оттолкнуть.       Та лишь сдержанно промолчала, опустив глаза под ресницы, и сомкнула губы, словно сдерживала свой острый язык, но осталась стоять на своём.       — Господи! — с усмешкой закатила глаза Кисловская. — У вас есть дети, Калерия Викторовна, муж, семья, хоть кто-то? Вы вообще способны на какие-то чувства? Понимание, сочувствие, сопереживание?       — Какое это отнош…       — Я спросила, есть или нет? — раздув ноздри от гнева, громко потребовала Ира.       Заметив в строгих чертах лица привычно несгибаемой Калерии Викторовны тень неуверенности, она почувствовала, что перегнула палку.       — Есть, — карие глаза горничной блеснули печалью и слабостью, которые та отчаянно пыталась скрыть. — Дочь. Взрослая.       — Как далеко бы Вы пошли ради здоровья, благополучия, счастья – её и своего? — девушка заметила, как та отвела рассеянный взгляд и сцепила худощавые руки в замок, нарушив свою привычную уверенную выправку. С укором к себе Ира прикрыла глаза и вздохнула. — Боже, извините меня. Я не должна была лезть не в своё дело.       Калерия Викторовна сжала свои тонкие длинные пальцы в кулаки и венценосно подняла голову, решительно обратившись к Кисловской в неблаговидном тоне:       — Моя дочь тяжело больна и ей срочно нужна дорогостоящая операция. И никто не смеет упрекать меня в том, что я делаю недостаточно для того, чтобы спасти своего ребёнка. А какая проблема у Вас? Просторный дом? Любящий муж? Влиятельный отец? Богатства?       После слов горничной девушка вверглась в жар, обуявший всё тело. Ей стало настолько стыдно за свою бесцеремонность, что она растерялась и оцепенела.       — Я знаю, как это выглядит со стороны. Но послушайте, — сквозь вздох Ира вскинула ладонь в намерении объясниться. — У нас действительно непростые отношения с Мишей, как видите. Я не чувствовала себя счастливой в нашем браке. Но я жду ребёнка, и то, что сейчас происходит с моим мужем несёт в себе реальную угрозу – нам и ему самому. Я знаю, Вы меня недолюбливаете, я это вижу. Признаться, и я к Вам не прониклась, но на данный момент кроме Миши и нашего будущего ребёнка у меня не осталось ничего. Моя прошлая жизнь, в которой было достаточно дерьма, о котором я даже не хочу вспоминать, сложилась как карточный домик, сгорела по щелчку пальца. Я не могу допустить, чтобы это произошло снова. Ну Вы же тоже женщина, Вы должны меня понять.       Калерия Викторовна внимательно слушала личное откровение Иры, медленно впадающей в отчаяние, и с каждой последующей фразой её острые черты лица смягчались от жалости к захлёбывающейся в слезах девушке, о которой она была совсем иного мнения.       — Мне очень жаль Вашу дочь, правда. Давайте мы разойдёмся бортами, — Ира хлюпнула носом и накрыла свой живот руками. — Если дело только в чёртовых деньгах, я сейчас же дам Вам их – сколько нужно, на операцию, на реабилитацию, на всё необходимое. Пусть они хоть кому-то помогут, спасут жизнь Вашего ребёнка и принесут счастье Вам. Взамен я лишь прошу не мешать мне спасать мою семью так, как я могу. У меня почти на осталось времени, — Кисловская подняла заплаканные красные глаза к изумлённой женщине, более не пытающейся сохранять самообладание и невозмутимость.       Горничная тяжело всхлипнула и схватилась за грудь, не веря в то, что находится всего в шаге от возможности избавить свою единственную дочь от страданий.       — Езжайте спокойно, Ирина Евгеньевна, я присмотрю за Михаилом Александровичем, пока Вы будете отсутствовать, — с благодарностью во влажных глазах она с пониманием и несвойственным для себя ранее сопереживанием кивнула Ире и отошла в сторону, уступая дорогу.

***

      — Но он же твой друг, Гриш. Неужели ты не можешь с ним поговорить? Сделать хоть что-нибудь!? — взволнованная Ира звонко елозила чашкой по блюдцу, тем самым раздражая Василька́, неуважительно повернувшегося к ней спиной.       Он был совсем не рад гостье и теперь всячески пытался от неё отделаться всеми правдами и неправдами. В светлом рабочем кабинете со строгим интерьером повисло тягостное напряжение, которое удушало Иру липким арканом недоброжелательности.       — Ты, Ир, как это вообще себе представляешь? — что-то упорно высматривая в окне, высокомерно цокнул парень. — Куплет пацан правильный, тем более под ним весь город. Ты хоть представляешь, как это будет выглядеть? Чё скажет братва? А чё скажет Джем?       Кисловская дерзко хмыкнула и небрежно отставила чайную пару на стол. При всей уверенности в своей позиции у неё не выходило козыря́ть влиянием мужа и даже родством с самим Красиным.       — Да какая, к чёрту, разница, что они скажут? Миша сходит с ума, у него крыша вот-вот поедет, а я не могу привести его в чувство. Я не знаю, что у вас там произошло, но с Сахалина он вернулся са́м не сво́й. Помоги ему. Пожалуйста! — без капли гордости умоляюще протянула Ира, более не сдерживая слёзы.       Василёк жеманно закатил глаза, но обернулся к хныкающей девушке с терпеливым экзерси́сом, не коснувшимся загадочного блеска прищуренных глаз:       — Ты должна дать ему время. Ну с кем не бывает? Ну забухал после напря́га, это нормально! Скажи спасибо, что он вообще живой и невредимый. Считай, что отделался лёгким моральным потрясением! — манерно расстегнул по́лы приталенного пиджака и сел в кожаное кресло во главе стола. — Давай на чистоту, Ирин. Ты своими этими трясучками делаешь ему только хуже. Прекрати его лоши́ть и опуска́ть. О таком вообще молчать принято! Когда Миха войдёт в кондицию, он скажет большое и пламенное спасибо и тебе, и мне за то, что мы не лезли к нему в душу, а дали возможность самому разобраться со всем этим дерьмом, — щерясь в холодной улыбке, проговорил Василёк и методично пробарабанил пальцами по столешнице.       Ира нахмурилась, отчего-то испытывая к другу своего мужа непримиримое ужасающее омерзение и ненависть, и резко поднялась со стула, буравя парня разочарованным взглядом.       — Мне скоро рожать, а я… — хлюпнув носом, сдержанно начала она свою очередную попытку убедить категоричного Васильева в серьёзности проблемы.       — Вот и прекрасно! Вот и замечательно! — торжественно развёл руками. — Давай рожай быстрее, и желательно пацана. Куплет сразу придёт в себя! — с ядовитой ухмылкой отрезал парень и придвинул кожаную папку с документами. — Ну правда, Ир, я был очень рад тебя повидать, но у меня много работы, извини!       После неприятного разговора с Васильком клокочущая гневом Кисловская, разозлённая и раскрасневшаяся, спускалась по витой лестнице дома Васильевых, но была громко окликнута елейным голосом хозяйки, видеть которую не хотела больше всего на свете. Побыв в роли свидетельницы Иры на свадьбе, Ольга Васильева почему-то решила возможным набиться к ней в подруги. Однако наигранная слащавость и изворотливая натура последней вызывала у Ирины лишь нескрываемое отвращение, презрение и недоверие.       — Приветик, Ир, какими судьбами у нас? — элегантно порхая по ступенькам на высоких каблуках, улыбчивая Ольга приблизилась к девушке и на ходу расправила на себе удлинённую меховую жилетку.       — Да так, ничего важного, — пожала плечами Кисловская, обернувшись к приближающейся блондинке, сияющей роскошными внешним видом.       — М-м-м, — ненавязчиво протянула Васильева и с триумфом врезалась своими хитрыми узкими глазами в отёкшее лицо гостьи. — Ну, чай и кофе не предлагаю, я тут на шоппинг собралась. Весна же, душа требует обновок. Не хочешь со мной? Правда, я не уверена, что там есть что-то твоего размера, — оскорбительно скользнула ехидным взглядом по мешковатому джинсовому комбинезону, и без позднего срока беременности полнившего фигуру Иры.       Кисловская проглотила язвительный намёк и инстинктивно прикрыла свой круглый живот ладонью, чтобы защитить его от недоброго ястребиного взора Ольги из-под длинных ресниц:       — Мне пора. Удачного шоппинга! Уверена, что ты замечательно проведёшь время и без меня – обязательно найдётся кто-то, у кого размер одежды, как и у тебя совпадает с напольной вешалкой!

***

      — Ирина Евгеньевна, приехали!       Ира вырвалась из полудрёмы лишь когда внедорожник остановился перед высокими воротами с про́волочным ограждением, на огромной территории за которыми располагался загородный дом Джема. Лёгкая по́туга молниеносно сжала низ её живота и заставила девушку пугливо ойкнуть, но тут же бесшовно растаяла в мышцах. Кисловская с облегчением выдохнула и свела края куртки, рассматривая в окне машины просторный придомовой участок с живописными видами, скованными нерастаявшим мокрым снегом.       В сопровождении Доктора девушка достигла изворотливой подъездной дорожки, некрутым серпантином восходящей к мрачному двухэтажному коттеджу с огромными панорамными окнами. Им напористо преградил путь человек с автоматом, то ли не узнавший Иру, то ли проявивший повышенное внимание к посторонним, оказавшимся на объекте.       — Свои, чё ты? — Доктор кивнул вооружённому охраннику с автоматом наперевес и прикрыл собой Иру, зябко кутавшуюся в боло́ньевую куртку под порывом холодного апрельского ветра.       — Меня не предупреждали о посетителях, — сухо бросил тот, настороженно перехватившись за рукоятку оружия.       — Слышь, ты чё бакла́нишь? Сказано же, что свои. Ты чё не узнал? — Толя "Доктор" напрягся и дёрнул необъятной шеей с золотой цепью в опасном кидке, совершенно не стесняясь того, что в противовес калашу́ имел в плечевой кобуре лишь мака́ров.       Против лома действительно не было приёма, однако другим ломом в этой ситуации был Куплет, иметь проблемы с котором никому из его людей не хотелось, даже Доктору.       Продрогшая до самых костей Ира громко цокнула языком и покачала головой, одёрнув своего человека за локоть:       — Подожди, Толь, я сама, — обошла парня и высокомерно вперилась в охранника негодующим взглядом из-под нахмуренных бровей, для убедительности гневно раздув ноздри. — Ты вообще в курсе, кто я такая? Знаешь кто мой муж?       Долговязый автоматчик усмехнулся и покачал головой, но выпрямил спину и хмыкнул:       — Да хоть сам Ельцин, в натуре. У меня распоряжение никого не впускать. Евгений Петрович сегодня занят, приезжайте завтра.       Девушка громко усмехнулась и непримиримо мотнула головой, фыркнув:       — Фамилия Кисловская о чём-то тебе говорит?! — с упором на своё имя гордо отчеканила она с металлическим отблеском спеси, обнаружив недоумение в неприятных чертах лица охранника, который тут же отступил в сторону и беспрекословно пропустил прибывших на придомовую территорию.       Поднявшись на открытую, мощёную лакированным деревом террасу, примыкающую к дому, Ира осмотрелась. В самом центре стояла плетёная мебель из ротанга – неброские диван с мягкими подушками и кресла-компаньоны, рядом с ними расположился прозрачный журнальный столик, на котором стояла пепельница.       — О, Ирих! Каким это ветром тебя занесло в наши степи? — подначивающая интонация по-доброму ощерившегося Слона, появившегося из ниоткуда, отвлекла девушку от мрачных мыслей. — Вот тебе и мару́ха ежёвая, ни дать, ни взять! Ты чё проглотила футбольный мяч?       — Ага, а чувствую себя так, будто проглотила целых два! — Кисловская засмеялась и приблизилась к мужчине, с удивлением вздёрнувшему брови от её внешнего вида.       Слон елейно усмехнулся, собрав на испестрённом шрамами лбу глубокие борозды морщин, и оценивающе цокнул, не сдержав улыбку.       — Ну, вы молотки́ с Куплетом, времени зря не теряли. Всё путем, нам позарез сейчас нужны хло́пцы в движение, молодая кровь, — отшутился мужчина и втесал руки в карманы брюк, приподняв борта́ расстёгнутого кожаного пиджака. — А тут семейный подряд, все дела, от отца к сыну.       Ира уклончиво хмыкнула и взмахнула ресницами, приободрившись добродушной прибауткой Слона, который в отличие от самого Джема вёл себя с ней вполне дружелюбно, почти по-родственному, и более не вызывал неприязни.       — А если родится девочка? — поинтересовалась она, улыбнувшись, когда приблизилась к террасной двери, ведущей в дом.       Слон обернулся к Ире и с сатиричным перекатом глаз повёл уголком рта в задорной интонации:       — Если у дивчи́ны будет твой характер, то так уж и быть, перекрасим мерина в модный цвет форе́ли, можно, кстати, с металликом!       Кисловская, в моменте забывшая о каменной тяжести во всём теле, залилась смехом от ремарки мужчины, и с напускным несогласием сквозь нестираемую озорную улыбку пвсевдопра́ведно покачала головой.       — Привет, Ирочка, а когда ты успела приехать, и почему я об этом не знаю? — в приятном удивлении воскликнула Алёна, хлопнув в ладоши, отчего на её груди колыхнулись наслоённые друг на друга украшения – длинная золотая цепочка и неброские бусы с натуральным жемчугом. — Как ты себя чувствуешь? Наверное, устала с дороги, не укачало? Может, чая горячего хочешь? У меня есть замечательный улу́н.       Ира сразу же сблизилась с женой Джема, которая вела затворническую жизнь за городом и не была известна широкой общественности в отличие от своего "легендарного" мужа, то и дело мелькающего в криминальных сводках. Стройная молодая женщина с добрыми глазами заправила за ухо светлые пряди волос из идеально уложенной стрижки каре и поправила на себе зелёный вязаный кардиган, прикрывающий открытые плечи и грудь в домашнем платье-сарафане.       — Всё в порядке, Алён, не переживай, — отмахнулась Ира, поглаживая ноющий живот, потягивания в котором списала на стресс и усталость. — Чай немного подождёт, ты лучше скажи, он сегодня в духе? Мне очень нужно с ним поговорить. Это в прямом смысле вопрос жизни и смерти.       Женщина поняла девушку с полуслова, осторожно вздохнула и пожала плечами:       — Если честно, сегодня он злой как чёрт, но, может, при виде тебя он немного смягчится, ведь ты носишь его внука или внучку, а он очень ждёт его рождения, — жизнеутверждающе улыбнулась блондинка и кивнула на беременный живот Кисловской.       — Ты слишком молода, чтобы стать бабушкой. Вот оно тебе надо?       — А кто сказал, что я буду бабушкой? Я буду просто женой дедушки, — сквозь усмешку повела тонкой бровью Васина, и женщины дружно засмеялись.       После неуверенного стука в дверь Ира не дала себе времени собраться с мыслями и спешно вошла в мрачный кабинет. Грузная фигура Джема, стоявшего возле панорамного окна, выделялась ярким пятном красного банного халата, накинутого поверх домашней одежды. Девушка не знала, как обратиться к мужчине – язык не поворачивался назвать его отцом, каковым он не был для неё ни единого дня в её судьбе; обращение по кличке было для Иры не по масти, а уважительное по имени отчеству застревало костью в горле. Кисловская громко сбила голос и от волнения сжала пальцы в кулаки.       — Почему не предупредила о приезде? — сквозь одышку громогласно спросил авторитет и обернулся, дав понять, что она нарушила его планы.       — Я не займу много времени! — настойчиво ответила, через силу выпрямив плечи.       Джем лениво занял место во главе дубового стола и неторопливо налил коньяк в толстодонный бокал. С шумом отпив, он с ожиданием вклинил в неё требовательный взгляд холодных глаз, под которыми залегли тёмные мешки. Ирина неуютно перемялась с ноги на ногу.       — А-а-а… дело в том, что Миша… — промямлила она и вздохнула от немыслимости ситуации. — В общем, он вернулся с Сахалина в каком-то дичайшем… стрессе…       Её тут же перебил раскатистый смех Джема, откровенно издевательский и громкий:       — Стресс? Это как?       — А так! — терпеливо выдохнув, злобно передразнила она с яркой нотой негодования. — У него конкретно едет крыша, он уже месяц бухает как не в себя, плохо спит из-за кошмаров, вскакивает в холодном поту́, ловит галлюцинации. А самое страшное, что его охватывает паранойя. На моих глаза он не чуть не забил охранника до смерти, приняв его за ду́ха. Его не могли усмирить вчетвером! Он не выпускает меня из дома, потому что ему везде мерещатся снайперы и покушения. По ночам он бродит по дому с ножом. А мне скоро рожать, для ребёнка ещё даже ничего не готово, потому что я просто не могу оставить его без присмотра. Чтобы приехать сюда, мне пришлось напичкать Мишу конской дозой снотворного, но это же не выход! У меня больше нет сил видеть это каждый день!       Джем, проявивший больший интерес к содержимому своего бокала, чем к проблеме своего же ставленника, смачно зевнул и вздёрнул густые брови к переносице. Его нездоровое землистое лицо испестрилось глубокими морщинами, особенно ярко выделившимися в щетинистом носогубном треугольнике.       — Ну, так оставайся у нас до родов, кто тебе не даёт? А там родишь, того гляди и Куплет очухается. Какие тут ещё варианты?        Ира вздорно фыркнула, но тут же схватилась за живот, который стянула непродолжительная схватка; от резких спазмов девушку бросило в жар.       — Ты бы это, села что ли, а то разродишься тут ненароком раньше времени, — авторитет с одолжением махнул рукой на крайний стул и громко сморкнул носом.       — Мне нужно совершенно не это! — в сбившемся дыхании покачала головой Ира и заняла место за столом, чтобы перетерпеть очередное мышечное сокращение, ноющей болью отдающее в поясницу.       — Да как понять, что тебе нужно, если ты ничего не говоришь? — с зубоскальством хрюкнул Джем и развёл руками. — То ли закодировать его хочешь, то ли Кашпиро́вского пригласить на сеанс гипноза. Ближе к теме, у меня мало времени!       Ира зажмурилась от непривычно продолжительных по́туг и молчаливо стерпела неуместный юмор отца:       — Я знаю, что скоро Миша должен ехать в Благовещенск, и примерно представляю суть этой поездки. И я прошу тебя, умоляю, отправь кого-нибудь другого, его нельзя отпускать туда в таком состоянии, он и так пережил слишком много бед. А теперь вот-вот уничтожит самого себя, а я ничем не могу ему помочь. Захожу в кабинет, а он сидит там под столом и трясётся, рыдает и говорит какие-то безумные вещи. Я ведь ни о чём тебя не просила, но сейчас я на пределе. Помоги мне! Пожалуйста! Мне ведь не к кому больше обратиться! — печально вздохнула Ира в надежде на понимание отца. — Я достаточно насмотрелась на Юлю Кисловкую, которая с огромным животом хоронила своего мужа, и страшнее этого быть ничего не может. Я не хочу остаться вдовой с грудничком на руках в двадцать лет.        Джем внимательно выслушал дочь, сопя шумным свистом, и задумчиво сощурил глаза, оцифровывая суть её просьбы.       — С каких пор ты начала беспокоиться о своём муже? Помнится, на свадьбе ты волком на него смотрела, сидела зелёная от ненависти, уж думали, взорвёшься и всех забрызгаешь этой своей соляной желчью, — с изгрудным хрипом хмыкнул Джем и подначивающе покачал головой. — Откуда вдруг эти телячьи нежности?       Кисловская, не имеющая сил на препирательства, вздохнула и устало сомкнула заплаканные глаза, до сих пор не убирая рук с живота, шевеления в котором болезненно отдавались в малом тазу.       — Миша единственный человек в этом чёртовом городе, кто меня действительно любит, пусть и своеобразно, скорее неадекватно. Но всё это время он заботился обо мне, оберегал и носился со мной как с писаной торбой. А теперь я жду от него ребёнка. И я не могу позволить ему сойти с ума, потому что у нас только всё стало налаживаться! Не забывай, что я выполнила всё, что ты от меня требовал – я смирилась, закрыла рот и согласилась на все ваши условия!       Красин пытливо всмотрелся в поникшее лицо Иры и подался корпусом вперёд, стукнув кольцом-печаткой на толстом пальце по лакированной столешнице:       — А ребёнок-то точно его? Куплета?       Измученную Иру снова пробила резкая схватка, но, возмущённо ахнув, она не обратила на неё внимание, а лишь в бешенстве вскочила со сту́ла и зычно хлопнула ладонью по столу́:       — Ты не смеешь судить и упрекать меня! Это ведь ты уничтожил мою прежнюю жизнь, а теперь продолжаешь делать это снова!? А знаешь, каково это ломать себя, потому что нет другого выхода!? А я знаю, потому что это со мной сделал ты! И ты должен мне за это! Ты давал слово на свадьбе – и сейчас я требую, чтобы ты держал своё обещание! — переходя на крик, выпалила девушка и огладила спазмированный живот, окаменевший от боли.       Впавший в нечеловеческую злобу мордастый Джем покрылся островками ярких пятен. В округлившихся глазах плескалось остервенение, губы стянулись в почти незаметную ломаную кривую. Авторитет стремительно поднялся из-за стола́, скрипнув сту́лом, и с яростью ударил мощным кулаком по добротной поверхности.       — Рот свой закрой! И думай, с кем базаришь! Я тебе не фраер с набережной, бьющий пролётку! Ты кем тут себя возомнила? — брызгая слюной, остервенело проорал Васин и вскинул запястье с золотыми часами. — А теперь меня слушай – то, что ты на сносях – ничего ни для кого не значит, это твоя бабская канитель, ноги раздвигать я тебя уж точно не заставлял. Кончай давай этим ферзи́ть, это тема паскудная!       Ира побледнела под его суровым испепеляющим взглядом из-под бровей и опасливо втянула голову в плечи, по которым разлилась волна мурашек. Джем насупил крупные черты лица и продолжил в низкой назидательной интонации.       — Насчёт остального – предупреждаю по-хорошему, не лезь не в свои дела! В другом месте будешь жалом водить! Мне глубоко плевать, что Куплет финтит дома! Здесь он ходит подо мной, и если я сказал, что нужно ехать хоть к самому чёрту на кулички и решать вопросы, он туда поедет и будет делать то, что я скажу! А если он не может, то сработает естественный отбор, штука неприятная, но очень действенная! Так что прикидывай сама, кому и чем это грозит!       Выведенная из себя Кисловская, держащаяся за пульсирующий живот, затряслась от лютой ненависти к Джему и молчаливо направилась к выходу.       — А ты чё думала, я не пойму? Что ты останешься чистенькой в сторонке, будто не при чём? Это всего лишь детский лепет и не причина давать отвод, а ты уже нарисовалась тут с соплями, мол подсоби́, да разрули! — словно разъярённый медведь-шатун проревел Джем и, задыхаясь в гневе, затряс пальцем ей в след. — Тебе нечего мне предъявить, я мазу свою держу! Мозгами пораскинь и не банку́й моим правильным базаром по такому порожняку! Другого шанса у тебя не будет!       Не смотря себе под ноги, краснолицая Ира, запыхавшаяся и трясущаяся, вылетела из кабинета Джема и нарочито громко хлопнула дверью. Слёзы обиды и унижения застлали глаза. Сбитое сознание упорно являло в подслеповатой периферии взгляда до боли знакомый силуэт. Колотящееся сердце нырнуло куда-то вниз, виски запульсировали тупым набатом, в ушах стоял низкочастотный ультразвук. Девушка сфокусировала непонимающий прищур и разглядела у резных перил лестницы Юру, в своей привычной уверенной позе широко расставленных ног ожидающего аудиенции Красина. Теперь он стал большим человеком в движении, Джем короновал его на Хабаровск, дела по которому когда-то разруливал Кислый. В незыблемом спокойствии, словно они виделись только вчера, Краб с изумлением свёл брови и осторожно скользнул любопытным взглядом вспыхнувших серых глаз по кардинально изменившейся женской фигуре. Лёгкая улыбка застыла на его губах при виде её такой – поправившейся и похорошевшей, одетой в джинсовый комбинезон, акцентирующий внимание на заметно округлившемся беременном животе. Ведомый неясным порывом в своём трепещущем сердце, Олейников по наитию сделал пару размеренных шагов в сторону девушки, молчаливо стоящей у самых дверей кабинета. Пронзительная резь схватки, разлившаяся по низу её живота, вырвала с губ Иры пугливый всхлип. Она схватилась за живот и истошно простонала от наката нестерпимой боли, которую ранее никогда не проживала.       — Ир, что такое? Тебе плохо, больно? — Краб подорвался к сгорбившейся Кисловской и заботливо поддержал за талию, чтобы дать опору.       Он бессознательно прикоснулся к её животу и испытал под пальцами активные толчки, ввергшие его в необъяснимое волнение, скорее даже в нервирующее предвкушение. Тактильный жест Олейникова стал для Иры долгожданной седацией, но она не подала виду.       — Убери от меня свои руки! — угрожающе прошипела и оскалилась, отталкивая его от себя. — Это всё из-за тебя! Я разнервничалась и схватило живот! Какого чёрта ты вообще тут делаешь!?       — Тише-тише, Ир, ты не нервничай. Это вредно для здоровья, всё ж хорошо, — в надежде разрядить обстановку с колким подтекстом проговорил Юра, так и не убрав рук девичьей талии.       — Отпусти, я сказала! Отойди от меня!       Краб терпеливо отстранился от девушки, но проигнорировал её последнее требование. Белёсый шрам над правой бровью особенно ярко выделился в заломах морщин лба, пепельные глаза блеснули томной пеленой нежности. Линия скул дёрнулась в напряжённом ожидании. Чувственные мужские губы наперекор доводу разума стиснулись в тонкую линию, сдержавшую слова. В нос замешкавшейся девушки вдарил сводящий с ума пряно-древесный аромат мужского парфюма, раскрывшийся нотами тёплого сандала. Ира накрыла живот ладонями и с напускной неприязнью бестактно уставилась на Юру, которого во благо собственного мерклого спокойствия наивно вычеркнула из своей жизни, но, как оказалось, безрезультатно. Кисловская скривилась в мучительном лицедвижении, когда новая нестерпимая схватка наполнила её живот болезненным сдавливанием, выстрелившим между ног. Тёплое ощущение влажности мимолётно пронеслось по внутренней стороне бёдер, пропитывая плотную ткань дени́ма, Ира шокировано ахнула и округлила глаза от ужаса.       — Кажется, я рожаю!       Всё происходящее далее было как в тумане – приглушённые голоса, фонящие крики, размытые силуэты и суматошные мельтешения. Ира не успела понять каким именно образом оказалась в машине Краба, в кручине физических страданий даже не сообразив, что манёвренный седан "BMW" куда быстрее преодолеет тот же путь, чем это сделает тяжёлый бронированный внедорожник с полным приводом. В быстрых сборах растерянные обитатели загородного дома даже не подумали о вызове скорой помощи, прекрасно понимая, что дубовая буха́нка со скрипящими носилками до тошноты растрясёт роженицу в дороге, а запуганный фельдшер не предложит ничего, кроме активированного угля.       Девушка крепко схватилась за потолочную ручку над дверью и сжалась в пассажирском кресле, сдавленно простонав от длительной схватки, не отпускающей живот. На лбу проступили капли пота, Кисловская ногтями вцепилась в кожаный край обивки и до скрежета сжала зубы.       — Ир, — не признающий себя растерянным Юра ласково позвал девушку спокойным вкрадчивым голосом и перевёл на неё сострадательный взгляд с дороги. — Ты как? Потерпи ещё немного, мы скоро приедем. Всё будет хорошо, я обещаю, — ради неё мужчина стоически сдерживал внезапно накативший шквал волнения и отчаянно пытался казаться сдержанным, чтобы не давать ей повода для злости.       Ира долгими днями и ночами думала о том, что скажет ему, если они вдруг нечаянно увидятся спустя время, но обстоятельства их нынешней встречи перебили все заготовленные клише.       Колотящаяся в нервозных судорогах Кисловская с трудом выдохнула полной грудью после спазматического затишья и жадно цепанула воздух ртом:       — Лучше всех, как видишь! — раздражённо фыркнула она, сдув с лица прилипшие пряди волос. — Что за дурацкие вопросы женщине, которая рожает ребёнка размером с хороший арбуз?       От справедливости её колкого замечания Краб нервно усмехнулся и добела костяшек сжал руль. Приближающийся перекрёсток недружелюбно мигал им запрещающим жёлтым сигналом светофора. Юра уверенно вдавил педаль газа в пол, разгоняя машину по невычищенной узкой полосе, ведущей по направлению вперёд, и молниеносно пересёк развилку. В зеркале заднего вида в сокрушительном фиаско мигали фары догоняющего их внедорожника с людьми девушки, который был вынужден остановиться перед стоп-линией и пропустить встречное движение. Краб самодовольно замял уголок рта и мазнул многозначительным взглядом по Ире, имея стойкое желание задать вопрос.       — Где Куплет? Почему он оставил тебя одну, зная, что ты со дня на день можешь родить? — с явным укором в сторону бывшего соперника презрительно поинтересовался он, неотрывно контролируя дорогу, запорошённую снежной кашей.       Ира, понявшая его посыл, язвительно хмыкнула, но тут же схватилась за живот, внизу которого зарождалась очередная цепкая схватка.       — Где надо! Тебя это вообще никак не касае… — без единой надежды закончить свою гневную тираду она съёжилась и зашипела от резкого сокращения мышц растянутой плодом матки. — Да в том-то и дело, что ещё ничего не должно было начаться! Это всё из-за тебя!       Вернув непонимающий взгляд на дорогу, Юра до паутинки морщинок в уголках глаз прищурился от ярких лучей солнца, отражающихся в снежной обочине, а потом снова уставился на девушку:       — Какой у тебя срок? — кивнул на живот, который девушка оглаживала в надежде заглушить болезненный приступ.       — Ставят тридцать девять недель, — мучительно сглотнула Ира и бессильно откинула голову в подголовник.       Не нуждающийся в обладании специальными медицинскими познаниями, Краб нахмурил брови и дёрнул подбородком, очертив острую линию скул. Около минуты скрупулёзно обдумывал сказанное и наконец-то жеманно цокнул языком.       — А это точно его ребёнок? — с мягкой хрипотцой спросил он, переведя на девушку горящие прозорливостью серые глаза. — Может, он мой?       — Ты… Да знаешь что? Даже не смей об этом и заикаться! — яростно рявкнула девушка и, выпрямив спину и втесав в него сверлящий взгляд, истерично хохотнула в передыхе между схватками, но не нашла чем возразить. — То, что мы с тобой один раз переспали не даёт тебе никого права…       Порой девушка сама задавалась тем же вопросом – глубоко внутри она всем сердцем желала, чтобы отцом её ребенка был Краб, однако все её расчёты и медицинские заключения с примерными сроками беременности упорно подводили к тому, что отцом был именно Миша.       — Два раза, Ир. Так что, может, это и действительно из-за меня, — с заискивающим подобием улыбки вполне уместно и рассудительно вставил он в откровенной издёвке низкого тембра голоса. — Здесь не нужно быть великим математиком, чтобы посчитать, что с июля прошло ровно девять месяцев. А в июле мы были на базе в тайге, как ты помнишь, Куплет там и рядом с тобой не дышал! Ничего у тебя не загорается?       Кисловская раскрыла рот с намерением взгреть его красным словцом за эту дерзость, но непроизвольно сомкнула глаза и схватилась за живот, до першения в горле заскулив от вновь нагрянувшей схватки, отдавшей высоковольтным разрядом тока в самый центр женского лона.       — Замолчи и прибавь, иначе я сейчас сдохну прямо у тебя в машине! — рвано проскрежетала она и совершенно бессознательно схватила за его руку в порыве боли.       Юра с тенью благоговения посмотрел на девушку и тяжело вздохнул, сцепив переплетение их пальцев в замок.       Гу́лко отлетавшее от стен полутёмного больничного коридора эхо скрипящих колёс каталки и суматошных криков походило на аудиодорожку к фильму ужасов. Медицинские работники в масках обступили носилки, на которых стонала Ира, и быстро катили их в родильный зал.       — Юра! — испуганно окликнула его Ира, задыхаясь в слезах и выискивая его по сторонам. — Юр? Юра?       Взбудораженный Олейников с силой оттолкнул молодого интерна, помогающего двум акушеркам, и крепко взял девушку за трясущуюся руку, следуя за ней:       — Я рядом, Ир. Всё будет хорошо, ничего не бойся, слышишь? Я с тобой!       Кисловская до боли сжала его пальцы, когда тяжёлая схватка пронзила её тело, и оглушительно завизжала от болезненного спазма. Юра тяжело вздохнул и дёрнул желваками на скулах, с трудом вынося её страдания, и заботливо огладил девичий липкий лоб холодной ладонью.       — Сделайте что-нибудь, она же мучается! — он окинул медиков неприязненным взглядом и громко в сердцах прикрикнул на них. — Обезбольте!       — Так, папаша, мы сами разберёмся – с анестезией она не почувствует схваток! Как рожать-то будет? Что за люди такие, думают только о себе! — равнодушно просопела необъятная акушерка в трещащем по швам белом халате и мятом чепце. — И вообще, немедленно покиньте помещение! Не мешайте нам работать!       — Да он не отец! — устало протянула Ира, не отпуская мужскую ладонь. — Юр? — в одышке продолжала вяло звать его по имени.       Краб, не взирающий на замечание медработника, настырно следовал за каталкой и крепко держал девушку за руку, потому что просто не мог иначе. Ощущение, что он стоит на пороге чего-то, к чему не имеет отношение, и одновременно является причастным, стойко затесалось на его подкорке. Сердце преисполнялось томным ожиданием.       — Вы чё такой непонятливый? Сказано же, мужья ждут в регистратуре! А лучше поезжайте домой, она первородящая, будет тужиться до самой ночи! — протараторила женщина и распахнула двери, ведущие в родительное отделение.       — Да он не муж, вашу мать! — басисто закричала Ира в самом апексе необычайно сильной схватки – по всей видимости, плод уже опустился в родовые пути, и поджала ноги к груди, вцепившись пальцами в бортики каталки. — Юр? — попыталась приподняться, но была грубо отпихнута навзничь толстой рукой акушерки.       — Я тут, родная, я с тобой, — он обеспокоенно склонился над ней и закивал, тяжело дыша.       Кисловская никогда не видела его таким растерянным – даже когда он в одиночку противостоял четырём чеченцам в глухой тайге, имея при себе лишь пистолет, выглядел куда спокойнее и уверенней, хотя на кону была его жизнь. Пепел серых глаз блеснул скупым пологом влаги, в которых сверкал животный страх. Он терпко сглотнул и поджал губы, сгустил морщины на лбу, тормозя каталку. Каждый раз, когда она немощно звала его по имени, он ненавидел сам себя за то, ничем не мог ей помочь.       — Позвони Мише. Найди его, ладно? — Кисловская жалобно запищала и скорчилась от боли, через каждое рваное вздымание грудной клетки хлопая ресницами. — Только будь осторожен, он не в себе...       Её прервали медики, закатившие носилки в дверной проём. Путь Крабу преградил интерн в расстёгнутом халате, который прикрыл створки. Юра пристально всмотрелся ему за плечи, в небольшое мутное окошко, в котором кричащая Ира вместе с медиками растворилась из его поля зрения, и подавленно прикрыл глаза, грузно вздохнув. Мужчина упёр руки в пояс и сгорбился, буравя глазами пол.       — Всё будет хорошо, Вы не переживайте так, просто нужно проявить терпение. У нас хорошие врачи, опытные, — его окончательно разозлила неуместная поддержка.       С непривычным для себя остервенением Краб схватил парня за грудки и припечатал к обшарпанной стене.       — Про Джема слышал? — напуганный интерн как болванчик замотал головой, про "Общак" в крае не слышал только глухой. — Так вот если с ней или ребёнком что-то случится, ответите тройным кушем всей своей больничкой. Советую не нарываться!

***

      Двери с шумом распахнулись от гулкого удара ноги и толчка рук. Бешеный Куплет стремительно направился к Юре, стоящему рядом с лавкой перед входом в родильное отделение. Кисловский, захлёбывающийся в паталогической ярости, сжал кулаки и нахмурился – по мощной шее поднялась пульсирующая венка, которая в напряжении мышц лица достигла виска, изуродованного шрамом. Скулы выразились острой геометрией, губы подрогнули в оскале, ноздри раздулись от сбивчивого дыхания. Стеклянные голубые глаза метали молнии.       — Где она? Что с ней и ребёнком? — изгрудно прорычал парень и, не разобравшись, схватил Краба за грудки.       Олейников с холодным презрением взглянул на одержимого неистовством Куплета, пошатывающегося от злости, и резким движением рук отсёк его от себя, выправив линию плеч. В том же неприступном нейтралитете он одёрнул куртку и скрестил руки на груди.       — С ней всё нормально, — спокойно кивнул на дверь с мутным оконцем и поджал губы. — Рожает. Уже прошло три часа.       Миша остервенело вдарил кулаками по прыгнувшим на петлях створам, которые оказались запертыми изнутри, и, взглянув на время, громко зарычал. Не получив результата, он судорожно обернулся.       — Какого чёрта ты опять крутишься возле моей жены? С хуя ли ты привёз её в больницу? Больше никого не нашлось для этого? — ревностно процедил Кисловский. — Что между вами было?       Юра нахмурился и свёл челюсти, сгустив заломы на переносице и лбу. Под светлой щетиной грозно взыграли желваки.       — А ты ничего не попутал, Куплет? Ты интересуешься или спрашиваешь? — угрожающая интонация низким голосом поднялась по восходящей из гортани.       — Я конкретно знать хочу, чё ты тут забыл рядом с Иркой, — дёрнул шеей и затрещал фалангами пальцев, сжатыми в кулаки. — И сколько ты ещё собираешься нам мешать?       — Больше не собираюсь. Можешь расслабиться! — лукаво ощетинился Краб, кивнув.       Он раздражённо отвёл глаза и сделал несколько размеренных шагов к противоположной стене узкого коридора, обернулся и с откровенным непониманием посмотрел на Мишу, от которого за версту разило алкоголем.       — Ты Ире сейчас не такой нужен! Она очень просила, чтобы ты приехал, я исполнил её просьбу. С меня взятки гладки, — с толикой горечи и разочарования развёл руками Краб. — Чё тебе надо ещё? Завя́зывал бы с синькой — сторчишься и сдохнешь ведь нахрен. И к чему тогда нужно было проворачивать весь этот балаган? Неужели приказы Джема для тебя важнее неё?       Не нуждаясь в ответе, Олейников с несгибаемым достоинством обернулся и размеренно направился к выходу. Разъярённый Миша тягостно выдохнул закись из пылающих лёгких и вытянулся в струну от резану́вшего по его самолюбию наставления.       — Слышь, Краб, замёрзни на секундочку! — со звериной силой растерев лицо, в грубой форме бросил Куплет и обернулся вслед за ним. — Чё там по Вите? Вышли на кого-нибудь?       С полнейшим равнодушием, не коснувшемся настороженных серых глаз, мужчина в полуразвороте корпуса к Кисловскому уклончиво повёл линией губ.       — Да всё на мази, решаем. В коллективе вки́дыш походу, но мы во всём разберёмся. Как только что-то наро́ю, дам знать, — внушающий правдивость его слов вкрадчивый голос прозвучал твёрдо и безапелляционно.

***

      Потеряв счёт времени, изнеможённая Ира громко кричала в родовых муках, задыхаясь от боли и дрожи в холодных стенах родильного зала. Пока врач и акушерки незамысловато объясняли ей о дыхании и требовали, чтобы она тужилась на каждой схватке, девушка уже была грани сумасшествия. Кисловская пронзительно кричала и рыдала, до мозолей цеплялась руками в бортики гинекологического кресла.       — Отпустило, чувствуешь? — спросила акушерка, осматривая её. — Сейчас живот снова схватит, а ты должна тужиться изо всех сил, слышишь? Там уже видна головка малыша, ещё чуть-чуть, моя хорошая, потерпи! В последний раз!       Ира замотала головой и из последних сил с воплем подчинилась указаниям медработника. После самой яркой вспышки невыносимой боли девушка обнаружила необычайную лёгкость во всём теле. Боль резко отступила, а голова стала тяжёлой, в глазах мутуси́лись отблески операционного светильника, уши заложило методичным гудением потолочных ламп. Раскатистый детский визг раздался на всю родовую и позволил медикам спокойно выдохнуть и расслабиться.       — Это мальчик!       Ира затряслась в конвульсиях и истерично зарыдала от диффузии эмоций, когда ей наконец-то положили ребёнка на грудь. Краснощёкий малыш, вымазанный налётом первородной смазки, шевелил крошечными ручками и ножками. Только что появившись на свет, он ещё даже не раскрыл глазки, лишь в слёзных надрывах широко раскрывал свой розовый беззубый ротик. Ира шмыгнула носом и нежно поцеловала сына в малюсенькую головку, покрытую мягким светлым пушком. Втянув в себя такой приятный и совершенно необъяснимый, сладкий и родной запах новорожденного, девушка впала в эйфорию – глупо заулыбалась и устало прикрыла глаза, прижимая тёплого младенца к своей коже.       Очнулась Кисловская только в палате. Былое воодушевление материнством тут же растаяло в послеродовом состоянии – глаза отказывались фокусировать взгляд и двоили предметы, голова раскалывалась напополам, мышцы и кости ломало изнутри, низ живота пылал огнём, а в ключицу били прострелы из разрывающихся лёгких. Она тяжело сглотнула и повернула голову по подушке. На неудобном стуле рядом с кроватью полусидя спал Куплет, закрывшийся своей кожаной курткой как одеялом. За окном уже наступила ночь, чёрный бархат неба усеялся яркими мириадами звёзд. В палате тускло горел настенный светильник. С глухим першением в горле девушка сквозь боль попыталась приподняться к спинке кровати.       Размытый силуэт мелькнул в прозрачном оконце двери. Ира сощурилась и разглядела в ярко освещённом коридоре Краба. Неподвижно стоящий у двери Олейников втесал руки в карманы брюк, чем распахнул по́лы кожаной куртки, и безмерцательно смотрел на девушку со светлой печалью, которой были наполнены его серые глаза. Оставленное без мимики лицо, расслабленное и привлекательное, не силилось на эмоции – в этом не было никакого смысла. Оба понимали, что рождение ребёнка стало новым стежком в их междупутье, в которое они по-прежнему не верили. И всё же Ира хотела поговорить с ним. Стиснув зубы от боли, она попыталась спустить ноги, между которыми была зажата окровавленная фланелевая пелёнка.       — Ириш, ты куда собралась, тебе нельзя вставать! — проснувшийся Куплет, помятый и заспанный словно с похмелья, растёр красные глаза, сияющие влагой, и подался к жене, чтобы остановить. — Ты как? Маленькая, тебе больно? Хочешь чего-нибудь? — заботливо поцеловал её в лоб и сел рядом.       Когда девушка перевела глаза к двери, Юры уже там не оказалось.       — Всё нормально, я в порядке, — устало прохрипела она, укутавшись одеялом. — А где ребёнок?       — Пора кормить малышочка, — пожилая нянечка без стука ввезла в палату детскую кроватку, в которой громко заходился плачем их малыш, от чего у Кисловской защемило сердце.       Как только Ира приложила сына к груди, она ощутила в себе восторженный подъём, позабыла о боли, и как никогда счастливо улыбнулась Мише. Кисловский завороженно смотрел на запеленованного малыша, с аппетитом чмокающего грудное молоко; его голубые глаза наполнились слезами. Куплет осторожно взял новорождённого сына после кормления дрожащими руками, неумело поддерживая хрупкую головку, и с облегчением вздохнул, упорно всматриваясь в детские черты, искажённые отёком после длительного нахождения в тесной материнской утробе.       — Он такой маленький, и наш. Ириш, родная, спасибо за сына. Мне всё ещё кажется, что это не правда! Я - отец! — дрогнувший мужской голос надломился в всхлипе. Куплет припал лбом ко лбу жены и терпко сглотнул, облизав губы. — Я так счастлив, как никогда, слышишь? Я всё для вас сделаю, я горы сверну, землю жрать буду. У нас всё будет хорошо, веришь мне, Ир? Я так люблю вас, у нас всё теперь будет по-другому. Я обещаю тебе!       Глаза девушки зажгло солёной влагой, она взглянула на сына, сладко спавшего на руках отца, и обратила умоляющий взгляд к Куплету, широкие плечи которого взнуздал новый накат трепетаний:       — Пообещай мне, что с этого момента ты перестанешь пить! Пообещай, что он больше не появится в нашей жизни! Теперь только ты, я и наш ребёнок, Миш! Поклянись, что всё наладится, что мы будем счастливы! Ради него и ради его будущего! — сбивчиво прошептала она в тихих рыданиях и огладила колючую мужскую щёку ладонью.       — Я клянусь, Ириш, любимая. Всем клянусь! Вами клянусь, что мы всё начнём с чистого листа! — с титанической искренностью отрывисто протянул Миша и уверительно закивал головой, опустив горящие от слёз благодати глаза к сыну.