Глава 14
23 сентября 2025, 18:31Август 1995 года, Приморский край
— Про чё кино снимаете? — остановившись за спиной чавкающего ассистента оператора, сидящего за оборудованием с мониторами и паутиной проводов, поинтересовался Краб, поддерживая на плече кожаную куртку, свисающую за спиной. Худощавый молодой человек, ни капли не удивлённый появлению посторонних, каковыми обычно были спонсоры или те, к кому не могло возникать вопросов, лениво стянул с макушки наушники и даже не обернулся. — Про уссурийских тигров, — прошепелявил с целым ртом, набитым шоколадным батончиком, и заелозил по скрипящему складному стулу. Олейников с одобрением кивнул и приспустил с глаз солнцезащитные очки-авиаторы, с внимательным прищуром всматриваясь в экран, транслирующий съёмную площадку: — Про тигров это хорошо. В кадре крупным планом появилась Ира – повзрослевшая и изменившаяся, ещё более привлекательная, беспафосно одетая в коричневую рубашку в клетку поверх белой футболки и светлые джинсы-бананы. Длинные тёмные волосы были собраны в гладкий высокий хвост на макушке, а лёгкий макияж подчеркнул притягательное очарование миловидных черт лица. Улыбающаяся и раскованная, она стояла на фоне таёжных пейзажей, являющихся часть заповедника, который был создан фондом, во главе которого девушка стояла самолично. — Наш заповедник стал первой охранной зоной во всём Дальнем Востоке, где сохранён естественный природный комплекс, являющийся преимущественным ареалом обитания амурских тигров. К сожалению, эти прекрасные животные стали исчезающей популяцией, а потому занесены в Красную книгу. Однако наш фонд тесно сотрудничает с китайскими коллегами, и совместными усилиями мы разработали долгосрочный план по восстановлению их численности, — выразительно и воодушевлённо рассказывала Ирина корреспонденту и фотогенично обращалась к камере. — И уже имеются первые итоги нашей работы. За последний год в заповеднике на свет появилось одиннадцать тигрят. Мы привлекаем множество специалистов, в том числе зоологов, ветеринаров и… Томная улыбка коснулась губ Юры, холодные серые глаза приобрели ласковый взгляд. Сердце вдруг защемило безмерной светлой печалью. Он тоскливо вздохнул и снова жадно выхватил из экрана монитора её такую – страстно горящую своим делом. — Хорошо говорит, по делу, — дослушав, непредвзято констатировал он и крутанул в кулаке очки за тоненькую душку. — И смотрится тоже хорошо. — А то! — фыркнул ассистент и откинул смятый фантик. — Ирина Кисловская теперь сама по себе бренд. Это большая удача для канала, если она соглашается сняться. Говорят, она дочь Джема, ну того самого из "Общака". Походу, он вливает нехилое такое бабло в её раскрутку, может, чтобы отбелиться там, ну, или чтобы заработать на этом ещё больше. Краб с наигранным удивлением свёл брови к переносице и поджал губы, остановив строгий взгляд свинцовых глаз на болтливом молодом человеке. — Дочь? Даже не пришло бы и в голову. Уж совсем они как-то не похожи с ним, — полупрозрачный намёк со скрытой иронией в предостерегающем низком голосе побудил ассистента обернуться. Внимательнее разглядев Краба, не упустившего в своём безукоризненном внешнем виде ни единого атрибута причастия к криминалу, прыщавый паренёк нервно сглотнул и округлил глаза. — Тебя как зовут? — Костя. — Так вот, Костик, говорят, слово – серебро, а молчание – золото. Только золото ходово́й ресурс, а серебро под землёй закопано и чернеет быстро. Ты подумай об этом! — вкрадчиво произнёс Юра и слегка склонился к нему, умело акцентируя зловещую интонацию на нужных словах. — Подумай! Тот зашёлся тошнотворным кашлем, схватившись за горло, и лихорадочно закивал в ответ. Невозмутимый Краб поджал челюсти, оконтурившие хмурое лицо подрогнувшими скулами, и негодующе махнул рукой своему человеку, стоящему у машины на обочине. — И ещё, — манерно указал пальцем на белого как стена ассистента. — Передашь ей, а про этот наш разговор умолчишь, — бескомпромиссно всучил парню сдержанный букет алых роз с зеленью аспа́ргуса, оформленный в золотую гофрированную обёртку. — А я… а как я? Как я передам-то, а-а-а … а если спросит от кого? Что я буду отвечать? А не возьмёт, куда я его? — невнятно пролепетал растерянный ассистент, но боязливо принял букет. Олейников надел солнцезащитные очки и выправил линию широких плеч рывком груди. — Про серебро-золото всё запомнил? Смотри, проверю, — в полуобороте корпуса с раздражением бросил он напоследок. — А будет интересоваться, скажи, от друга из Хабаровска.***
Ближе к ночи вернувшись в свой номер в одной из гостиниц Владивостока, Ира первым делом выбрала из множества букетов тот самый и бережливо поставила его в вазу. — От друга из Хабаровска, — словно пробуя эти слова на вкус, с горькой улыбкой произнесла она и почти невесомо прикоснулась кончиками пальцев к распустившимся алым бутонам. Тёплая грусть коснулась её сердца волнующей рябью, но глаза не тронула слёзная пелена. Прошлое осталось в прошлом, и хоть оно всё ещё трогало Иру, но уже не вызывало той нестерпимой боли. Свой юбилейный двадцать пятый День рождения она встретила отнюдь не дома в кругу семьи. По уши погруженная в работу своего фонда Ира была вынуждена расстаться с ребёнком и приехать под Владивосток на съёмки документального фильма о деятельности фонда по защите популяции амурского тигра. Чтобы не сойти с ума от той круговерти, в которой она была вынуждена жить после родов, ей пришлось занять себя абы чем, но со временем пришло отчётливое понимание того, что в противовес жизненному кредо своего мужа и отца она делает правильные вещи. Вытерев ладонью запотевшее зеркало, Кисловская отбросила влажные волосы от лица и туже затянула поясок белого махрового халата на талии. Не успела она открыть баночку с кремом, как услышала настойчивый стук в дверь. — С Днём рождения, любимая! — в коридоре стоял Куплет, ехидно улыбающийся уголком рта и держащий в руке огромный букет белоснежных роз. Рождение ребёнка стало новой вехой в их отношениях. Миша действительно сдержал своё слово и перестал пить. И хоть он по-прежнему творил страшные вещи, о которых было принято молчать, поздно возвращался домой и резко срывался куда-то без объяснений, но всё же отчаянно пытался быть любящим мужем и отцом так, как мог. Ира, ставшая матерью, практически сразу же уяснила, что рождение их сына стало точкой невозврата. Она не могла продолжать жить в постоянном напряжении между молотом и наковальней, а потому подчинилась течению, которое привело её к переосмыслению своих возможностей. Благодарность за любовь и заботу, ответственность за счастливое детство и благополучие сына, порой разжигали в ней эпизодичную страсть к мужу, которая была лёгким аперитивом к их безмятежной семейной жизни. Ира в немыслимом удивлении схватилась за рот и без раздумий кинулась к Мише, обвив его шею руками: — Что ты здесь делаешь? — воскликнула она, лучезарно улыбнувшись. — Когда ты успел приехать? Почему не позвонил? — А ты ждала кого-то другого? Или, может, не одна, я помешал? Кисловский небрежно передал букет своему человеку и обнял девушку, приподняв за ягодицы. Без каких-либо стеснений они, соскучившиеся друг по другу за пару дней разлуки, слились в неприлично затяжном поцелуе. Миша дождался шума журчания воды, донёсшегося из ванной комнаты, за дверью которой скрылась Ира, и оперативно достал из-за пояса под кожаной курткой пистолет, затвор которого глухо передёрнул левой рукой. Он торопливо прошёл в номер и внимательно осмотрелся – подозрительный глаз не нашёл ничего, к чему можно было бы придраться. Широкая двуспальная кровать была идеально заправлена горничной и ещё даже не разбиралась, вещи аккуратно висели на вешалках в платяном шкафу, в обстановке и вылизанном интерьере не было ни единого намёка на чьё-то постороннее присутствие. Куплет злобно оттянул шторы и открыл окно, предварительно убрав оружие, и пристально осмотрел прилегающую территорию, на которой снова не нашёл ничего настораживающего. Его взгляд остановился на букете в вазе, который показался ему не просто безвкусным, а убогим, раздражающим, наводящим стойкое желание смять и выбросить его в помойку. Тем временем на полу у стены стояли подарочные коробки и пакеты, а рядом сиротливо лежали прочие букеты, куда более пёстрые и шикарные. В голове возник вопрос – почему выбор его жены пал именно на этот? — А вот и я, — лицо Иры озарилось ласковой улыбкой, когда она вернулась в комнату. — Как там дома дела? Ты звонил сегодня… — А от кого это такой общипанный веник? И даже в вазу, смотрю, поставила, — проглатывая клокочущий порыв патологической ревности, со смешком прыснул парень и с шумом снял с горлышка бутылки шампанского фольгу и мюзле́. Смутившаяся Кисловская посмотрела на букет и невинно пожала плечами, чудом не покраснев: — Так это от… Ла-Мэй... Мин, — с трудом проговорила она имя китайской коллеги, с которой вела совместные дела по фонду. — Ну, помнишь, она как-то приезжала к нам? Забежала вот ко мне перед рейсом на Пекин, и было как-то неудобно кидать подаренные цветы на пол прямо у неё на глазах. — Да хрен знает, они все на одно лицо. Это та, которая так смешно говорит по-русски с акцентом, что обоссаться можно, да? — неутолённый складным, но криводушным ответом жены, Миша щёлкнул пальцами и впечатал в девушку пронзительный взгляд голубых глаз. — Именно она, — Ирина нервно усмехнулась и плотнее стянула запа́х халата на груди, чтобы прикрыть кожу, покрывшуюся мурашечной стынью. — По всей видимости, у китайцев не самый изысканный вкус. С хитрым расчётом отвлечь мужа, воспламенённого задетым чувством собственности, девушка приблизилась к нему, сидящему на краю кровати, и устроилась на его коленях, приобняв за плечи. Куплет пресыщенно ухмыльнулся и протянул ей бокал, наполненный искрящимся шампанским. — За тебя, маленькая моя. С Днём рождения! — деспотически до нехватки воздуха в её лёгких поцеловал жену, и они звонко чокнулись тонкостенными фужерами. — Совсем забыл, у меня есть для тебя подарок. Ира открыла бархатный футляр и поразилась сиянию бриллиантов, усеявших основу из белого золота. Изящное колье, одновременно сдержанное и роскошно сияющее в преломлении света, идеально сочеталось с теннисным браслетом, подаренным Мишей ей перед свадьбой. — Не понравилось? — он тут же поменялся в лице и нахмурился, поник и наморщил лоб. Не будучи обиженной драгоценностями и все́м, чем бы то ни́ было, Ира натянула улыбку и поцеловала парня в щёку в знак благодарности. — Нет, оно прекрасно! Очень красиво, Миш, спасибо большое, — отставила подарок на столик рядом и для храбрости пригубила из своего бокала. — Но я думала, что попрошу у тебя немного другой подарок. Куплет махом осушил содержимое своего бокала и лукаво повёл бровью, скользнув пальцами по внутренней стороне женского бедра под халатом. — Да? И какой же, интересно? Я весь во внимании! Серьёзно настроенная девушка перехватила его руку и сбила голос. — Чтобы ты проспонсировал мою новую социальную инициативу. Я уже долго думала над тем, чтобы создать фонд помощи женщинам – матерям, жертвам насилия, малоимущим. Сейчас такое непростое время, а на всём Дальнем нет ничего подобного. Кисловский тут же стёр с лица обворожительную улыбку и преисполнился мыслью о бесполезности подобного предприятия. — Ириш, ну это как-то… это трата денег впустую, тебе так не кажется? Ну это типа игра в одни ворота, ты не получишь никакой отдачи. Ладно тут с твоими тиграми, ну хоть вон припло́д у вас там пошёл, да и дота́ции от мэрии в фонд перепадают, а что взять с малоимущих? — цинично продолжил он, крепче сжав руку на талии девушки. — Ты же знаешь, что я ни в чём тебе не отказываю, но это какой-то бред в натуре. Уже привыкшая к тому, что Куплет никогда не был способен проявить интерес к её увлечениям, или хотя бы терпеливо послушать о её успехах, Ира разочарованно вздохнула и затеребила в пальцах болтающийся кончик пояска халата. — А какую отдачу ты хочешь получить? Разве чья-то спасённая жизнь – это не результат? Мне приходит множество писем от женщин со всего Дальнего Востока, в которых они рассказывают, что попадают в такие сложные жизненные ситуации, что им некуда пойти и не у кого попросить помощи. Порой им нечего есть, нечем кормить своих детей, потому что в крае нет работы. Их мужья и отцы спиваются и наркоманят, поднимают на них руку, пропивают последние деньги и выносят вещи из дома. Кто-то узнаёт о беременности после изнасилования, встаёт перед выбором избавиться от ребёнка и не быть заклеймённой, опущенной, или родить, заведомо зная, что его не на что будет растить, — самозабвенно объяснила она в надежде гладко убедить непреклонного Кисловского в своей правоте; той правоте, которой он вместе с Джемом потворствовал уже много лет в регионе. С опасным раздражением, о котором предупредили его дрогнувшие скулы и вздувшаяся на шее яремная венка, Миша с рывком выпил уже третий по счёту бокал шампанского, и громко хмыкнул со спесивым вызовом. — Ну, если ты так хочешь этим заниматься, то у меня к тебе встречное предложение, — упёрся ладонями в мягкую поверхность кровати и поднял к девушке горящие алчностью глаза. — Прикрывай свою лавочку с тиграми. А лучше давай я сделаю охотничьи угодья. Будем выдавать путёвки на амурского тигра за бешеные бабки, м? — без капли уважения к делу Иры, которая всецело посвятила себя этой деятельности и искренне получала от этого удовольствие, с нездоровым азартом продолжил он. — Карабин с прицелом, пиф-паф, и у меня в кабинете красивая тигровая шкурка на стене, ну, или у нас в гостиной, м? А деньги от фонда станут инвестициями в твою новую идею с нищими и убогими, откроешь богадельню и все будут счастливы! — с детским задором Куплет мастеровито жестикулировал руками, демонстрируя стрельбу из ружья. Кисловскую молниеносно покоробило от его немыслимого запала. — Даже не думай об этом! Я не позволю охоту на вымирающий вид! — негодующе воскликнула, рывком поднявшись с его колен. — Я уже полтора года горю этим – я бросила ребёнка, дом, постоянно езжу по тайге и кормлю собой комаров размером со слона не для того, чтобы твои бандерло́ги загоня́ли и стреляли тигров ради шкур. Во всём цивилизованном мире такое запрещено и уголовно наказуемо! А ты хочешь поставить это на поток! — всплеснув руками, с возмущением подвела итог и отвела недовольный взгляд в сторону. — В Китае, между прочим, за это вообще предусмотрена смертная казнь! — Здесь Россия, такое нам не ка́тит! А Дальний вообще отдельное государство, где власть, закон и правосудие – это мы! — Куплет криво усмехнулся от вида взбешённой жены, заставляющей пылать его нутро огнём вожделения, и выпрямился, ухватив молчащую девушку за руку и потянув к себе. — Почему у всех жёны, как жёны, просят цацки и шмотки, а ты просишь фонд для помощи малоимущим? Вон Олька у Василька дома сидит, спускает чистоган на ерунду, и всё же нормально, со скуки не вздёрнулась. — Так найди себе такую же красивую дуру и радуйся, раз нравится. А я не хочу деградировать в четырёх стенах и закрывать глаза на беспредел в крае, жрать красную икру, зная, что детям не́чего есть. И, кстати, из-за вас в том числе, — девушка досадливо фыркнула и с гневным укором зыркнула на Куплета исподлобья, в ретивом сопротивлении до боли в коленях упираясь ногами в пол. — Ну чего, ты, Ир, завелась? Ну, иди ко мне сюда, — игриво дёрнул её за запястье. — М-м-м? Я ведь тебя люблю, и мне никто не нужен, Ириш, слышишь? Обиделась что ли? Ну, я подумаю об этом, — перехватив лояльный взор зелёных радужек Ирины, манерно выдерживающей холодную неприступность, Миша растянул губы в дразнящей ужимке и резко привлёк её к себе. — Обещаю! Когда я базарил впустую, а?! Тем более тема тут одна замарья́жила, и если попрёт, то канает хороший такой подъём лавэ́. С саднящей ломотой в области солнечного сплетения Ира неохотно присела к нему обратно на колени и, внимательно выслушав его, для приличия сухо поинтересовалась: — И что за тема? — Сегодня был сходня́к у Се́йфа здесь во Владике. Были все наши, и там мы прогнали такую канитель – есть возможность наладить добычу и переработку золота. Добывать будем в шахтах у нас, а перерабатывать в Хабаре, — упоминание родного города неспроста резануло по сердцу Иры тупым лезвием. — Вопрос с заводом "АмурЗолото" был улажен ещё при Вите, короче Хабаровск в доле, с ним проблем не возникнет. Я должен вложиться в рудник, поэтому сейчас конкретно будет туго с баблом. Но если выгорит, то я забацаю тебе хоть десять фондов, только успевай придумывать, кому ты ещё хочешь помочь. Хоть зелёным человечкам с Марса, — Куплет хитро повёл глазами, горящими озорным блеском, по женскому силуэту и коварно улыбнулся, между делом медленно оттягивая кончик пояса халата на Ире. Девушка впала в растерянность, осознавая, что Юра был в городе и именно поэтому передал для неё букет. В ней взыграло гадливое чувство жалости к самой себе от того, что он был так близко, а она этого даже не почувствовала; что она могла его увидеть, но по какой-то причине не увидела – возможно, он был совсем рядом, и воочию наблюдал за ней со стороны, но почему-то решил себя не раскрывать. А что, если он больше не хотел её видеть? От осознания такого мотива ей стало до боли неприятно. — С каких пор ты ведёшь дела с Хабаровском? — нетерпеливо спросила Кисловская, озадаченно уставившись на раскрепощённого мужа. У них было принято не упоминать о Крабе вслух. — Ты уверен, что тебе это нужно? Ты же говорил, что ни за что и никогда. Давняя грызня Куплета с Крабом была известна всему Дальнему Востоку. Сюда наложился отпечаток всего и сразу – их былое соперничество, подозрения в убийстве Кислого, фавор Джема. Миша редко рассказывал жене о делах, а она выработала привычку не спрашивать, но сегодня что-то сдвинулось с мёртвой точки. И это что-то нарушило её пвсевдосопокойствие на долгие годы вперёд. — Это была идея Джема, а мы просто её подрихтова́ли, — бесхитростно пожал плечами парень и откинулся на спину, потащив за собой Иру. — С Якутией сложно работать в этом плане, а тут сливки снимать легко и просто, всё же относительно рядом – Хабаровск и Комсомольск. Кисловская задумалась над тем, зачем же Джему понадобилось стравливать Куплета и Краба столько лет спустя – рано или поздно это сотрудничество затрещит по швам и принесёт больше проблем, чем барыше́й, но пока что она не смогла приблизиться к разгадке, будучи неосведомлённой о кулуарных играх своего отца. — Подожди, Миш, стой, — с нотой протеста она перехватила блуждающую по бёдрам мужскую руку, оказавшись прижатой к мягкой поверхности кровати. — Мне завтра рано вставать, слышишь? Уже поздно, я очень устала сегодня. Распалённый шампанским и чувственным исступлением Куплет задрал женские руки над её головой и припал губами к открытой шее Иры, спускаясь дорожкой влажных поцелуев к груди. — Я пиздец как соскучился по тебе, Ир, — рваный низкий шёпот согрел её ключицу. — Расслабься, а? Встанем вместе по будильнику как в школу. Ты в Приморский двинешь, а я в Комсомольск, — с животным рвением до треска ткани стянул халат с её плеч. — А ты звонил домой? Как там Женечка? — с новым поводом отсрочить непрошенное понуждение к близости встрепенулась она и приподнялась на локтях. — Нужно же позвонить, узнать как у ребёнка дела! А вдруг он заболел? Когда я уезжала, он покашливал. Господи, что я за мать такая, а?! — Да всё там нормально, Ир, я только недавно звонил Калерии. Женёк спит уже давно и смотрит седьмые сны, — преисполняющийся раздражением Куплет с грубой силой опустил Иру на спину и накрыл её собой, бесцеремонно насаждая свои ласки, которым девушка не могла откровенно возразить. — Детское время закончилось, настало время родителей!***
Месяц спустя
Неторопливо следуя за шумом резвого детского то́пота, измученная тошнотой Ира преодолела ступени и подобрала с пола очередную откинутую ребёнком игрушку. Девушка минула лестничный холл и вошла в гостиную, откуда до неё долетел звонкий смех. — Я иду искать! — специально громко предупредила она, вслушиваясь в барабане́ние маленьких пяточек по мраморному полу. — Кто не спрятался, я не виновата! — улыбнулась и осмотрела просторную комнату – повсюду пестрили позолоченные очертания изящной мебели и предметов интерьера, за которыми или внутри которых можно было влёгкую спрятаться миниатюрному двугодке. — Может, наш Женя спрятался здесь? — сквозь слабость в теле Ира добросовестно обследовала все закутки, но после приглушённого эха заливистого хихиканья, донёсшегося из приоткрытых дверей каминного зала, спешно направилась вдогонку, прекрасно зная, что сын до рёва боится инсталляций рыцарских доспехов в полный рост. — Мама-а́! — тонкий детский голосок в высокой ноте верещания, предвещающего раскат громкого надрывного плача, острой иглой пронзил материнское сердце. Когда встрепенувшаяся Ира возникла в полутёмном каминном зале, она обнаружила зловещую картину, ввергшую в леденящий душу ужас. Возле краснокирпичного камина спиной к двери стоял появившийся из ниоткуда Джем, удерживающий на руках разразившегося завыванием внука. — Ну дай ты ему хоть по хлеба́лу в отве́тку, вот так, смелее, ну? Мы же не очкуны с тобой какие-то, не терпилы, мы же мазу держим, — низким гортанным смехом Джем подначивал ребёнка дать сдачи сияющему ла́тному доспеху, венчающемуся шлемом с приоткрытым забра́лом, который ещё больше пугал маленького Женю. — Какого чёрта ты забыл здесь? — гневно процедила Ира, в ушах которой колотился мерцательный ритм. — Что тебе нужно в моём доме? Она торопливо приблизилась к отцу и протянула руки, чтобы забрать рыдающего ребёнка, отчаянно тянущегося к матери, но Джем, ни капли не смущённым детским плачем, отклонил руки с внуком в принципиальном отказе. — Ма́-ма! Мама-а́, — маленький Женя, которого Джем нарёк так в честь самого себя, не дав родителям раскрыть и рта, кряхтел и пытался высвободиться; тянул свои тоненькие ручки к девушке и хватал маленькими пальчиками воздух, брыкаясь ногами, за которые его держал Васин. — М-м-м, к маме дай! Сердце Иры обливалось кровью. Её побелевшее от страха лицо скривилось в мучительных заломах от вида вопящего в слезах сына. Раздосадованный краснощёкий Женя, напоминающий своими мягкими пшеничными волосиками безобидный одуванчик, залился плаксивой резью, пронзительной и визгливой. Нежные детские черты, уже имеющие необъяснимую для его возраста рассудительность, хмуро насупились – выразительные серые глазки, окаймлённые длинными ресничками, стянулись до размера стеклянных бусинок, спинка курносого носика заморщинилась у едва заметных бровок, а пухлая гусиная губёнка подрагивала от горького плача. — Ну чего ты, бандит, завопил, прям как девчонка? — хрюкнул Джем и подкинул его в воздухе. — Мы с тобой рамсы рамсить будем или у мамки под юбкой сидеть? — Отпусти ребёнка! Видишь, ему не нравится, — остервенело прорычала Ира и решительно схватилась за сына, чтобы силой забрать из рук авторитета. — Базар к тебе есть, — грубо укачивая хныкающего внука, проговорил Красин и улыбнулся в потеплевшем взгляде на корчившегося Женю. — Пусть и Джем маленький послушает, да? Надо же ему учиться ки́пишь угомонять! Разъярённая Ира добела сжала пальцы в кулаки и выпрямила спину, с ненавистью в глазах обратившись к фигуре отца. Клокочущая нечеловеческой неприязнью, она раздула ноздри и в отнюдь неблаговидном тоне рявкнула на него, но очень быстро сцедила интонацию, чтобы не пугать ребёнка: — Чего тебе нужно на этот раз? Если опять выставить нас с Женей в качестве гарантий ваших му́ток, то даже не думай об этом! Я была дурой в прошлый раз, в этот раз я на такое не поведусь! Я не позволю подставлять моего ребёнка под пули! В тебе есть хоть что-то человеческое? Или только низменный инстинкт набить свою утробу и переломать кому-то хребет? Авторитет перехватил надрывающегося ребёнка, кряхтливо вертящегося на сгибе локтя, другой рукой, и стянул с запястья часы с массивным циферблатом, к которому сразу же приковался заинтересованный детский взгляд. Маленькие ручонки жадно схватили золотой увесистый браслет, который чудодейственным образом заглушил крокодильи слёзы. — Подрастёшь, брат, твои будут – и котлы эти, и Дальний весь, — шершаво хохотнул блатни́к, крепче перехватив отвлёкшегося внука. — Да мы одной масти-то с тобой, из одного теста слеплены, — усмехнулся Джем сквозь одышку, упиваясь волнением Кисловской за сына. — Видел я как ты сте́лишь по ящику, чешешь как комбайн! Хорошо работаешь нам на репутацию, становишься лицом движения. Ничего не скажешь, порода. — Я далеко не твоей гни́дной породы, и уж тем более не в вашей бешеной своре! — Вижу, базло́ прорезаться стало? Ты больно-то щёки свои не раздувай, а то лопнут, и зубки твои ненароком поломаются, — деликатная угроза, подтекст которой не понял только маленький Женя, и без явного шантажа сквозила кипящей яростью от её непокорности. — У меня к тебе дело есть, а заодно совместишь приятное с полезным. Поедешь в Хабаровск и пересечёшься с Крабом – мне нужно, чтобы ты активно поводила там своим хорошеньким жалом и разнюхала за его планы и дела. Её зелёные глаза, вспыхнувшие гневом, полезли на лоб в неописуемом удивлении и шоке. Ира густо покраснела и кисло фыркнула, уперев руки в боки. Она просто не могла позволить себя встретиться лицом к лицу со своим прошлым, о котором силилась забыть. — Да знаешь что!? — истерично захохотала она, ощутив пробивную дрожь во всём теле. — Пошёл ты к чёрту! Если ты хочешь знать о его делах, заведи себе вкидыша, а я тебе шестери́ть не буду! Сейчас это, а потом что? Заставишь меня лечь под кого-нибудь? — Ну, раз так хочешь, ляг под него по старой памяти! Разрешаю, — огладил светловолосую макушку занятого часами внука своей толстой ладонью и с улыбкой цокнул ему, чтобы привлечь внимание. — Тик - тик. Так! — в звонкой высокой ноте Женя довольно заверещал и затряс часами, которые снова приложил к уху. — Тикают у меня сюда, тик-так! Джем разразился трескучим смехом до ямочек на толстых щеках, обратив глаза к ребёнку, а обеспокоенная Ира ни капли не поверила в его искренность. — Ты ошибаешься, если думаешь, что Юра выболтает страшные тайны всея Хабаровска на женской подушке! — оскорбленно выдавила из себя она и тяжело вздохнула, разведя руками. — Да что ты за человек такой, а!? Даже животные так не поступают со своим потомством! Я… ребёнка жду вообще-то, а ты заставляешь меня заниматься каким-то… паскудством! — Ну, так тем более, раз ты опять на сносях, тебе это будет как два пальца об асфальт! И переживать не о чем – никаких ведь нежелательных последствий уже не возникнет, м? Муж уже заикри́л тебя, считай, обезопасил! — с жутким хохотом и кривой улыбкой на своём землистом лице язвительно просопел мужчина. — Я сказала, нет! — взбешённая девушка отрывисто выплюнула каждое слово со стальной чеканкой, несвойственной её спокойному голосу. — Я не стану этого делать! Убирайся из моего дома! Пошёл вон, я сказала! Джем громко угрожающе цокнул и внимательно всмотрелся в светлое лицо ребёнка, а после перехватил его за подмышки и занёс над собой. — А папа казал там самолёт белый и такой большой! — маленький Женя радостно вскрикнул, сведя светлые брови домиком, и ткнул пальцем над своей головой. — Вот смотрю я всё на Женька́ нашего, и никак не могу взять в толк – а в кого это он у нас такой светленький? Мать твоя в доску пергидро́ленная, мы – все тёмные. То ли в дядьку своего покойного Кислого, то ли в кого-то другого… оттуда же, м-м-м? Куплет не интересовался, случаем? Вопросы тебе не задавал наводящие? — поступательно протянул Джем и сощурился в пристальном взгляде на внука. — Вот кого-то напоминает мне, причём кого-то знакомого, а кого, сообразить не могу. Ну, родишь братишку-то ему, вот мы и посмотрим, кто на кого похож! Далеко яблочко от яблоньки упало или не очень! Кисловская, как никогда уверенная в кровных узах своего сына и мужа, достойно стерпела ядовитый намёк отца, но с трудом ради ребёнка сдержала в себе девятый вал неукротимой ненависти, той самой, разъедающей душу. Свела зубы и закатила глаза в потолок, лишь бы сдержать звериное рычание. Она только подобрала нужные слова, чтобы дать отпор, как Джем продолжил с угрожающей интонацией. — Не справляетесь вы с воспитанием моего наследника. Какая это семья – одна тигров бегает считает, второй вершки-корешки ходит рвёт? Забрать его к себе что ли? Пусть поживёт у меня пока, всё же природа, чистый воздух, рыбалка там, охота. Сделаю из него настоящего мужика, — всё ещё удерживая ребёнка, нетерпеливо вертящего головой по сторонам и лопочущего что-то про свои игрушки, он в назидание несогласной Ире крепче сжал его своими цепкими руками, словно маленького беззащитного птенца в ладони. Сердце девушки молниеносно провалилось куда-то вниз стылым камнем. Дикий страх того, что Васин заберёт её сына, а она никогда не найдёт на него управу, заставил её моментально пересмотреть прочность своего положения, о котором даже не было и речи. Самостоятельность была дана ей только номинально, а в глобальном смысле девушка была под мощным и непроницаемым колпаком. — Ты не посмеешь этого сделать! Миша не позволит тебе забрать нашего сына! — уязвлённо прошипела она, сузив глаза и обездолено обняв себя за предплечья. Джем смачно гоготнул и сдвинул широкие брови в мерзкой насмешке: — Нашла, кем меня пугать! Миша твой только косячить умеет. В Хабаровске подъём пошёл, а по Комсомольску голяк стелит, и всё благодаря твоему муженьку. Как говорится, муж и жена одна сатана? Так давай, помогай ему зи́херы разруливать, если хочешь, чтобы всё было путём! Кисловская зябко поёжилась, задыхаясь в рваных вздыманиях груди, и сквозь слёзы в глазах посмотрела на Женю, которого Джем наконец-то опустил на ноги. Он тут же бросился к ней и схватил за пальцы, чтобы позвать в другую комнату. — Мама-а́, там моя машина, мам! Хочу руль и би-би! Мама-а́! — до брызг слюней, полетевших из маленького рта, звуковым движением губ сымитировал рычание мотора. Ира присела перед сыном и крепко прижала к себе за хрупкие плечи, подняв затравленный взгляд на озлобленного Васина, расправившего на себе по́лы помятого пиджака, но маленький непоседа энергично рванул с места и с топотом побежал в смежную залу гостиную. — Мише это, мягко говоря, не понравится, он будет в ярости. И ни за что не отпустит меня одну в Хабаровск. Со мной будут его люди, которые обо всём ему докладывают, — с надломленным голосом, искажённым дрожью, сдалась Кисловская, ощутив, как лицо зардело от стыда и отвращения к самой себе. — Куплету знать об этом необязательно, будет крепче спать. А остальное не твоя головная боль, — триумфально осклабился авторитет и растянул губы в лукавой насмешке до клыков. — Папа! — приглушённый детский голос, перебивающийся смехом, звучал как никогда счастливо. — Где наша мама? Ир, ты тут?! — в каминный зал в верхней одежде вошёл Кисловский, держащий на руках беззаботного сына, с подвижного личика которого вконец исчезла тень надрывного плача. — О! У нас гости? — устало улыбнулся он и пожал руку тестю. — Здоро́во честно́й компании! — Джем ехидно хмыкнул, поприветствовав рукопожатием Куплета, и перевёл горящие интригой тёмные глаза к оторопелой Ире. — Да вот к тёске своему заехал, к Евгению Михалычу! Давно не видел – вырос парень, смотрю, на отца всё больше становится похож. Гены ведь не проведёшь, да? — заклокотал хрипящим смехом, а Кисловский польщённо хмыкнул в ответ. — Он уже уходит! — с жирным намёком настойчиво произнесла девушка без капли приличия и скрестила руки на груди. — Ему пора! — Да подожди ты, Ир! Евгений Петрович, может, останетесь? Поужинаем там, выпьем? Да и перетереть нужно бы за дела, — уважительно предложил Миша, подтянув хулиганящего на руках сына и встав рядом с женой, которая на его радушном фоне выглядела так, будто вот-вот была готова взорваться от злости. Джем изгрудно ощерился, точно зверь, и вновь с издёвкой посмотрел на дочь, не находящей себе места между двух огней: — Ну, раз приглашаете…***
Ира нервно теребила пальцами витые контуры золотого крестика, висящего на цепочке у приоткрытой вырезом платья ключичной впадинки, и неотрывно смотрела в окно, в который раз собираясь с мыслями. Пути назад уже не было, машина медленно въехала в открытые ворота и засветилась перед принимающей стороной. За ограждением высилось строгое двухэтажное здание из белого камня, внешний вид которого разбавляли декоративные элементы – карнизная лепнина, объёмные узоры, кованая ограда балкона и козырька над массивной входной дверью. Наверняка, белостенное строение в стиле классицизма некогда было домом аристократического семейства, а теперь имело статус объекта культурного наследия, из которого предприимчивый Краб сделал свою резиденцию. Вся территория, примыкающая к парадному крыльцу, была заставлена чёрными праворульными корейцами, рядом с которыми стояли люди отталкивающей и озлобленной наружности. Дверь машины Ире открыл водитель, озирающийся по сторонам на напрягшихся хабаровчан. — Здесь ждите, — сухо кинула девушка охране, неотрывно следующей за ней, и поморщилась от ярких лучей сентябрьского солнца. — Я сказала, здесь ждать! Одна пойду! Когда Кисловская вошла в здание, её гулкие шаги резонировали стучащему на пределе сердцу. Боязливая стынь накрыла плечи и руки шершавой плёнкой мурашек. И всё же нужно было держать себя в руках – Краб за версту чувствовал неуверенность и страх, на уровне волновых содроганий ощущал телесные колебания. А на кону стояло самое ценное, что было в её жизни – её сын. Наконец она достигла бальной залы, хранящей в своих обшарпанных стенах былую роскошь; теперь её цинично превратили в спортзал. В углу у окна расположили огромный ринг, на котором мельтешили бойцы, раздетые по пояс – они ловко боксировали в огромных перчатках, пружиня по мягкому настилу. Выцветший паркет вокруг ринга, рассохшийся от времени и нещадной эксплуатации, был покрыт гимнастическими матами, а до самого конца вытянутого помещения заставлен тяжёлым спортивным инвентарём – тренажёрами для силовых тренировок. Под многочисленные взгляды воспламенённых любопытством мужских глаз Ира, громко цокая каблуками, дошла до дверей, которые должны были пропустить её дальше, но застыла на месте, узнав в одном из боксирующих Женю Лиховцева. Повзрослевший молодой человек, возмужавший и коренастый, всё с тем же осознанным взглядом, но без милых детских веснушек на уже колючем лице, отстранился от боя и мазнул огромной перчаткой по вспотевшему лбу. — Привет, Жень! — улыбнулась девушка и приблизилась. — Как дела? Как жизнь? Ну надо же как ты изменился и вырос – прям не узнать! — Привет! Да пойдёт, чё, не жалуюсь! Дожди у нас в Хабаровске грибные шпарят, — слегка гнусаво ответил тот сбивчивым голосом и упёр руки в пояс. — Богатым буду видать, раз не признала! — кривоватая линия рта выдала усмешку, а узкий взгляд сквозил чем-то негостеприимным. С мутным осадком от своеобразного диалога Ира, проследовавшая дальше, остановилась перед двустворчатыми дверьми, обшитыми геометрией реек. Из них стремительно вышел Павел Лиховцев. За эти годы изменился и он – вместо привычной для себя спецовки был стильно одет в серую ветровку с воротом-стойкой, из-под которой выглядывал чёрный кашемировый джемпер, и классические брюки; тёмно-русые волосы, не выбивающиеся из стрижки, носил аккуратно уложенными ото лба. Но даже при виде его такого, серьёзного и представительного, девушка непроизвольно вспомнила таёжную базу и посмертное содрогание чеченца, из уголка рта которого сочилась алая струйка крови. Мужчина с немыслимой для себя неловкостью громко взбил голос и отошёл в сторону, не веря своим глазам. — Можно? — растерявшаяся Ира указала на дверь. — Можно… наверное, — в низком голосе пожал плечами Лиховцев и раскрыл перед девушкой створу. У огромных панорамных окон с дверью, ведущей на задний двор, метающиеся глаза Ирины выцепили силуэт Краба, стоящий к ней спиной. Мужчина медленно обернулся и замер, устремив недоверчивый прищур к незваной гостье – по чёрной рубашке, надетой, но не застёгнутой ни на одну из пуговиц, стало понятно, что он только что переоделся после спарринга на ринге. Терпко сглотнув, застывшая в дверях Ира сперва неуютно перемялась с ноги на ногу, но всё же заставила себя следовать заранее продуманному плану. — Привет, Юр, — с подрагиванием в голосе, которое отчаянно пыталась скрыть, сподобилась выдать она и обаятельно улыбнулась. Краб, лица которого не коснулась ни одна эмоция, молчаливо наблюдал за ней, словно хищник, прятавшийся в тени. Вскользь рассмотрев митусящих в аквариуме рыбок, Ира грациозно направилась в его сторону мимо кожаных дивана и кресел. Олейников с терпеливым подозрением ожидал её приближения и отчётливо улавливал в раскованных движениях непомерную тяжесть. — Какими судьбами? — бесстрастно спросил он, когда Ира остановилась подле. — Да так, узнать как дела в Хабаровске. Чем живёт столица Дальнего, чем дышит, — обворожительно повела бровью и скользнула возбуждённым взором по его поджарому прессу. — Позволишь помогу? Юра плавно опустил пепельные глаза к своему торсу, неприкрытому расходящимися по́лами рубашки, и невозмутимо поднял их обратно к девушке, строго сведя челюсти. От его физической близости и будоражащего аромата бархатного парфюма с терпкими нотами са́ндала внизу живота разлилось сладостное тепло, отдающее пульсацией во все точки женского естества. — Ностальгия по родному городу? — низкий голос таил в себе ноты предостережения и скептицизма. — По городу, — беспредметная беседа нарочно тянула время, а женские пальцы с поразительной лёгкостью вдевали пуговицы в тоненькие пуговичные петли. — По людям. Краб пристально следил за плавными движениями и мимикой, отмечая, что её черты стали ещё более женственными, привлекательными и манящими – зелёные глаза лукаво посматривали из-под пышных ресниц, чувственные губы соблазнительно размыкались в полуулыбке. Мужская грудь методично вздымалась в рваном дыхании то ли от недавней физической нагрузки, то ли от того, что она стояла насколько близко, что её тёплое веяние согревало скулу. Ира отчётливо чувствовала, как его сердце гулко колотилось о рёбра от каждого её прикосновения через ткань рубашки. — По кому-то конкретно? — с низкой хрипотцой в голосе поинтересовался Краб, не сводя с неё проницательных глаз. — По тому, кто мне дорог, — многозначительно ответила и невинно пожала плечами, но не подняла к нему головы, чтобы раздразнить. Невесомо огладила подушечкой пальца золотую цепочку с крестом на его груди. — И кого я люблю. Олейников до паутинки морщинок в уголках глаз шумно прыснул и заломил губы в ухмылке. Наконец девушка подняла к нему нежный взор горящих былым влечением радужек. — Слышала, "АмурЗолото" запустил собственный цех по переработке дикого золота. Должно быть, имеешь серьезные намерения на сотрудничество с Комсомольском? — продолжая усердно застёгивать пуговицы, поступательно начала Ира, будучи совершенно неподкованной в ведении кулуарных интриг. — Почему ты повёлся на это? Ведь раньше всё шло через Якутию, и всех всё устраивало. — Не надо так делать, Ир, — со зловещим назиданием Юра, изобличивший истинную цель появления девушки, пресёк её монолог и легонько покачал головой, перехватил ледяную от волнения ладонь Иры тёплыми пальцами и крепко прижал к своей груди в области сердца, которое с бешеной силой рвалось наружу. — Чувствуешь, как оно бьётся из-за тебя? Не заставляй его черстветь, а меня делать тебе больно, я этого очень не хочу. Лучше не испытывать моё терпение, и даже тебе. Обезоруженная Кисловская взмыла к нему потерянный взгляд и мучительно сглотнула саднящей гортанью, к которой подкатил ком. Олейников с интересом повёл глазами по её фигуре сверху вниз и поджал губы до залома на подбородке. Его резкая выправка широкой линии плеч привела Иру в трепет выразительной маскулинной сексапильностью, которой сквозило каждое его движение. Томно выдохнув сквозь приоткрытые губы, девушка медленно подняла ладонь к его лицу и огладила колючую щёку, чем заставила Юру мимолётно прикрыть глаза. В необъяснимом желании ласково взъерошила светлые волосы, так напоминающие пшеничную макушку сына. Мужчина грубо перехватил женское запястье. Схлестнувшись испытующими взглядами, они молчаливо стояли в паре сантиметрах друг от друга. Он не гнал её прочь, напротив, удерживал в кабинете недосказанным цепким взором. Словно это было в его праве, Краб отвёл крупные локоны её длинных волос с шеи за плечи и скользнул пылающие вожделением серыми глазами по вздымающимся в рваных затяжках очертаниям груди, над которыми приник крестик с драгоценными камнями на витой золотой цепочке, когда-то подаренный им ей в знак своей любви. В очередном сокрушительном фиаско смутившаяся девушка высвободила руку из его ладони и осмотрелась – слева у окна стояла скамья для жима, над которой высилась стойка для штанги, снабжённой гантелями-блинами. Справа расположился рабочий стол с телефоном-факсом, открытым ноутбуком и счётчиком банкнот. На стене позади, словно чудотворная икона, высился портрет Джема, которым последний, по всей видимости, пытался воспеть свой культ личности. — Куплет знает о том, что ты здесь со мной? — Краб небрежно закатал рукава рубашки до локтей и приблизился к столу. Ира виновато промолчала в ответ и неуютно сжалась в углу кожаного дивана, холодящего бёдра через ткань неброского платья в пудровом оттенке с V-образным вырезом декольте, расшитым тонкой кружевной каёмкой, и шёлковыми рукавами в мелкую чёрно-белую полоску наискосок. — Я так и думал, — с недвусмысленным намёком усмехнулся Юра и ощерился на портрет Джема. — Ход королевой, значит. Как-то непредусмотрительно, её обычно берегут до э́ндшпиля, — застёгивая золотой браслет часов на запястье, констатировал в полуобороте корпуса к гостье. — Я бы уж точно берёг. Звякнув бокалом, в который Юра налил янтарный алкоголь, он приблизился к журнальному столику возле дивана и сел в кожаное кресло слева от девушки, расслабленно растянув руки по широким подлокотникам: — Как сын? Слышал, назвали Евгением в честь Джема. На кого похож? Уязвлённая раскрытым поползновением к шпионству, которое Юра ей простил, и очередным оскорбительным намёком, Ира надменно скрестила руки на груди и закинула ногу на ногу. — Он похож на своего отца, — уклончиво ответила она. — И, кстати, хотела сказать спасибо за цветы. Они очень красивые, напомнили мне тот букет, который я сделала, когда ты впервые пришёл к нам в лавку после нашего разговора в "Амуре", помнишь? — тёплая улыбка коснулась её губ, а глаза тронула тень тоскливой печали, светлой и трогательной. Отпив из бокала, Краб нежно посмотрел на Иру, его сомкнутые губы дрогнули в нескрываемой грусти. Вряд ли кто-то из приближенных видел его таким – он и сам давно забыл о том, что такое эмпатия, терпение, непостыдная слабость до дрожи в руках и всепрощение к недосягаемой женщине, но быстро вспомнил с новой силой после затишья. — Видел репортаж про твой фонд. Новая жизнь, новые увлечения. Надеюсь, и старым не изменила? — поинтересовался мужчина, слегка повернув к ней корпус, чтобы не терять из периферии своего пытливого взгляда. Ира заправила завитые в упругие локоны пряди волосы за уши, сбила голос и тяжело вздохнула. Её сердце сжалось от заботливого внимания, от того, что он помнил о её давнем увлечении, с проблем которого началась их история. — Ты о растениях? Нет, я больше не могу прикоснуться к ним, чтобы они не увядали. Чтобы хоть чем-то занять себя после свадьбы, я решила поработать в саду, а через неделю всё, что я сажала, сгнило и заразило здоровую рассаду рядом. Будто мои руки стали не моими, и тогда я поняла, что потеряла прежнюю себя. Похоже, та Ира навсегда осталась на Ярапе. С сочувствием, плескающимся в серых глазах, Краб слушал её и преисполнялся жгучей обидой за то, что у Иры отняли саму себя – независимость, неприкосновенность, волю. Джем отправил свою родную дочь к нему как наживку, как лакомство, которое он заведомо не позволит себе попробовать, потому что уничтожит, если попытается снять с крючка. Юра горестно нахмурился, на лбу проступили заломы, стянувшие белёсый шрам у брови, желваки опасно взыграли на острых скулах. — Почему ты не приехал ко мне в Приморском, если был там? Ты не хотел меня видеть? Или, может, у тебя кто-то появился? С повинной сведя брови на переносице, Олейников медленно потянулся за пачкой сигарет к центру журнального столика, линия рта вывела бесцветную ломаную. По его предплечьям, не прикрытым рукавами рубашки, поднялись обво́ды вздувшихся венок. Секунды промедления приводили Иру в беспредельный ужас. Она очень хотела знать, боялась услышать, но твёрдо и упорно верила, что он не скажет ничего, что может причинить ей боль. — Никого, — испустив сизые табачные смолы красивым физиологическим движением губ, он, держа тлеющую сигарету между пальцами, качнул выступом кадыка и пристально всмотрелся в бледное женское лицо. — Я женат. По её венам и артериям молниеносно разлилась кипящая лава. В ушах стояла оглушительная дробь неукротимо клокочущего сердца. Кисловская сразу же поменялась в эмоциях – округлившиеся глаза застала слёзная пелена, тонкие брови поползли к верху, губы мучительно разомкнулись, не сдержав истошный всхлип. — И кто она? — горячо и нетерпеливо выпалила, оторвав спину от дивана. — Нет… не так. Ты её любишь? Счастлив с ней? Острый прищур стальны́х глаз, по-прежнему излучающих нежную ласку, втесался в женский силуэт, задрожавший от тягостной новости. Продолжительное молчание красноречиво ответило само за себя. — А ты? — Краб провёл кончиком языка по нижней губе, вкусив капли горечи, и с шумом исторг из щемящих лёгких сигаретный дым. Следуя его риторике не отвечать конкретно на конкретно заданный вопрос, она подавленно вздохнула и прикрыла глаза. — Я… вполне, но порой ему не хватает твоей рассудительности, спокойствия, выдержки, и, пожалуй, уравновешенности, — с прискорбием в нервной жестикуляции перечислила Ира. — А чего не хватает тебе самой, Ир? — в бестактной попытке дожа́ть её до открытого признания, которое он хотел бы услышать, чтобы потешить своё самолюбие, Юра сбавил интенсивность голоса. Девушка расслабила мышцы расстроенного лица, на котором разгладились все мрачные тени, и обратилась к нему с тем самым светлым, откровенным взглядом, в котором была сокрыта неиссякшая любовь. С тем самым взглядом, с которым смотрела на него в маленькой часовенке посреди тайги, в слезах молясь об их счастье Спасителю. В неискупи́мой вине́ к самому себе и своей категоричности Краб отвёл глаза в стол и мучительно сглотнул. Её немой отклик затесался на сердце кровоточащей стигмой. Юра с холодным самообладанием, не развеянным её туманным признанием, сдержанно посмотрел на Кисловскую и стряхнул сигаретный пепел в прозрачную пепельницу, рядом с которой стояла шахматная доска с фигурами, расставленными по чёрно-белому полю в па́товой позиции — всё в точности так, как и в жизни. — Пожалуй, мне пора, уже много времени. Хочу успеть вернуться домой до того, как Женечка уснёт, — Иру задело оскорбительное равнодушие и пренебрежение её откровенностью. Она хлюпнула носом и стремительно поднялась с дивана, поморщившись от едкого дыма и задержав ладонь на своём плоском животе – Юра с досадой понял намёк и импульсивно поднёс бокал к губам. Кисловская не желала делиться с ним новостью о своём положении, но раз он сам догадался об этом, то восприняла это как вполне честный бартер превратностями судьбы. У него жена, хоть и не любимая, у неё беременность, хоть и насаждённая Мишей. Говорить им больше было не о чем, однако, приблизившись к пустому креслу напротив, девушка обернулась, потому что не смогла промолчать: — А я ведь ждала тебя тогда на вокзале. На секунду мне даже показалось, что ты приближаешься ко мне в толпе, но это оказался мираж! — А я правда собирался прийти, Ир, чтобы не дать тебе уехать. Люди Кислого остановили меня прям у подъезда, и отпетлять тогда я не мог, да они бы и не дали, ведь это было спланировано, — беспомощно признался Олейников в сокрушённом взгляде. Иру сердечно тронула его искренностью, но для неё уже было слишком поздно. Ценность этой правды давно просочи́лась мелкозернистым песком сквозь пальцы. Жизнеутверждающе хмыкнув, она упёрла ладони в спинку кресла и слегка подалась вперёд. — Берегись, Юра, Джем вплотную роет под тебя. Он не зря сталкивает вас с Мишей лбами. А у моего мужа свой интерес – он подозревает тебя в убийстве Кислого и хочет отомстить, но нужен весомый повод, — ноющая совесть пересилила животный страх. — Скажи, что это сделал не ты. Немая пауза, повисшая в кабинете, окончательно расставила все точки над "i". Краб провожал удаляющуюся Иру с подлинными тоской и тяготением, но, чтобы обуздать неуместный душевный порыв, он до боли сжал ладони в твёрдые кулаки. — Я так и думала, — взявшись за позолоченную ручку двери, она смиренно приняла его молчание волевым движением подбородка и горестно мотнула головой. — Ты же понимаешь, что сегодня я поставила тебя выше безопасности своих детей? Юра рывком поднялся с кресла и гулко отставил бокал на стол. В приятных чертах его лица мелькнула новая отталкивающая ипостась, сквозящая смертоносным холодом всего Ледовитого океана – бездушная циничность вспыхнула в серых безжалостных глазах, линия рта приняла зловещий изгиб. — И это было твоей ошибкой, я об этом не просил! Семья – она от глупостей держит и драться есть за что. Ты запомни – вам это пригодится, если у нас с Куплетом возникнут проблемы, — красивый эвфемизм, сквозящий угрозой, в зловещем низком тембре слетел с его окаменевших губ. Кисловская гордо приняла остра́стку и напоследок взглянула на него с трагичным призрением, более не намереваясь продолжать разговор. Языки пламени былой привязанности и нежности к этому мужчине мгновенно стихли в ней белым пеплом кострища. — Твоя непомерная гордыня однажды погубит тебя, Юра. И тогда ты поймёшь, что эти честолюбивые амбиции стали твоим самым бездумным казусом белли, поводом, из-за которого ты потерял всё, что у тебя могло быть, в том числе и нас!***
— Как дела, Толь? Всё спокойно? — участливо спросила Ира у дюжего Толи "Доктора", идущего к ней навстречу по дворовой территории. Ни разу не обходясь без парня, которому Куплет всецело доверял как самому себе, на этот раз Ира, к своему большому сожалению, была вынуждена оставить его в Комсомольске по указке Джема. Доктор негодующе поджал губы и дёрнул мощным подбородком, втесав руки в карманы расстёгнутой кожаной куртки, когда остановился перед девушкой. — Да… там это… короче Саныч стоит на шухере с самого утра, рвёт и мечет, велел Вас найти и привезти. Ну и огорчился маля́сь, остака́нился, за перо опять схватился. Пацанам попало по беспределу, — с долей стыда за то, что выдал авторитета его же здравомыслящей жене, замято проговорил парень, виновато уставившись в свои белоснежные кроссовки. Ира терпеливо вздохнула и устало прикрыла глаза, вполне ожидая такого выкидо́на от своего импульсивного супруга. — Выдохни, искать меня не нужно, всё нормально, можешь дать отмашку. Пацанам скажи, компенсируем, пусть не грузятся, Кисловский – человек настроения. И сам давай едь-ка уже домой, Наталья небось заждалась, время-то позднее, — с родственной заботой предложила ему девушка, заверительно кивнув. — Давай-давай, а я пойду приведу его в чувство. — Ирин Евгеньнна, — проглатывая окончания слов сквозь лёгкий дефект речи, отзывчиво выпалил Доктор и дёрнулся с места. — Может, я с Вами на всякий пожарный, а? А то и Вам попадёт, мало ли чё? Он уже в умати́ну там, закошма́рит ещё Вас. — Всё в порядке, Толик, правда, не переживай. Я разберусь, не первый год замужем, м? — Кисловская добродушно улыбнулась парню и для убеждения положила ладонь ему на плечо. — Давай, Наташе привет передавай! До завтра! Ира мужественно вошла в полутёмный лестничный холл дома и пристально осмотрелась по сторонам. Гнетущая тишина заставила её боязливо закутаться в вязаный кардиган, накинутый на плечи поверх лёгкого платья. — Ирина Евгеньевна, наконец-то Вы приехали! — обычно невозмутимая и собранная Калерия Викторовна, не изменяющая себе в учтивых манерах и строгом внешнем виде, показалась девушке как никогда встревоженной. — Михаил Александрович… он не в состоянии… совсем не в состоянии, — деликатно проговорила ломким голосом, по которому Ира поняла, что дела обстоят из ряда вон плохо. — Вас искал, орал, что убьёт. Женечку пьяный схватил напугал до слёз, мы потом долго не могли его успокоить и уложить. Кисловская с глубоким пониманием всей ситуации сочувственно моргнула ей в ответ и легонько встряхнула женщину за локти: — Сейчас с Женей всё в порядке? Он уже спит? Горничная кратко кивнула и нервно затеребила худые длинные пальцы. Её фарфоровое лицо, только недавно вспомнившее об улыбках без повода, испестрилось мелкими заломами морщин от неисчерпаемой тревоги. Она многое повидала за несколько лет работы в доме Кисловских, но сегодняшний инцидент с детским воем, звероподобным рычанием и едва не состоявшейся поножовщиной испугал её до полусмерти. Она в одночасье осознала, что готова потерять хорошее жалование и уволиться, но стойкое внутреннее понимание того, что она нужна Ире и маленькому Жене в силу того, что знала слишком много и сама сполна прикипела к ним, пересилило необдуманное стремление оставить свой пост. — Калерия Викторовна, Вы идите отдыхать, уже поздно, ладно? А лучше возьмите пару дней и проведите их с дочкой – смените обстановку, придите в себя, у вас давно не было отпуска. Как, кстати, Даша себя чувствует? Как её здоровье? — Сейчас всё хорошо. Врачи уже разрешили ей выйти на работу. Говорят, что операция была проведена вовремя и очень грамотно. Я так благодарна Вам, Ирина Евгеньевна. Если бы не Вы, то я не знаю, что бы сейчас... — сдержала пессимистичные слова за сомкнутыми тонкими губами, ровно по контору прокрашенными насыщенной красной помадой. — Я обязательно верну деньги, не люблю быть должной, — с венценосным достоинством заверила женщина и взмахнула ресницами, в карих глазах под которыми сверкнула трогательная влага. — Мы теперь не чужие люди, Калерия Викторовна, и Вы ничего нам не должны. Я очень ценю Вашу верность, правда. И знаю, что мы можем на Вас положиться, как можете и Вы на нас, на меня уж точно, поверьте, — на прощальных нотах Ира, проникшаяся уважением к взыскательной и до мозга костей лояльной Калерии Викторовне, тепло улыбнулась горничной и направилась к лестнице. — Всё же подумайте об отпуске, ближайшие пару месяцев я буду дома. — Ирина! — властный, но сопереживающий голос горничной заставил Кисловскую остановиться перед ступенями и обернуться. — Евгеньевна! Я в этом доме только из-за Вас и Женечки! И будьте осторожны – Ваш супруг просто чудовище, я никогда не видела его таким прежде. Ира вошла в рабочий кабинет мужа нарочито шумно, чтобы не казаться виноватой, но именно такой она себя и чувствовала. В воздухе парил крепчайший алкогольный миа́зм, чудом не сгустившийся ликёроводочным туманом под потолком. За приставкой-брифингом к рабочему столу, напрочь заставленной пустыми бутылками из-под крепких напитков и парой тарелок с нехитрой закуской, сидел пьяный Куплет, сгорбившийся над наполненным до краёв стаканом. — В "Лазурном" шум и песни, и там братва гуляет, и не мешают мусора́? — чтобы разрядить обстановку в шутку протянула Ира с фальшивой улыбкой и остановилась рядом. — Что за повод? Заметив краем глаза девушку, он рывком опустошил стакан, словно там была вода, а не водка, одновременно давясь горечью и судорожно вздымая плечи. Сдержав тыльной стороной ладони рвотный позыв, изрыгающий неусвояемый алкоголь наружу, Куплет насилу сглотнул и сквозь тяжёлый свист поднял сияющие слёзной резью глаза на оцепеневшую Иру. — Рога свои обмываю, — зловещий низкий голос, окрашенный хриплым рычанием, надломился в отрыжке. — Видишь, какие огромные рога у твоего мужа? Му-у-у, — ужасающе и звероподобно промычал он в заливистом изгрудном рёве. — Уже поздно, может, пойдём спать? — Ира вздрогнула, но, борясь с тремором в голосе и теле, ретиво попыталась перевести тему в другое русло. — Ты где была?! — с бульканьем наполняя очередной стакан, в пассивной агрессии потребовал он с гортанным скрежетанием и впёр в неё стеклянные голубые глаза, сияющие слёзной влагой. — Где была, я тебя спрашиваю?! Девушка выцепила его дрожащую в раскатах басистых воздыханий фигуру, фоня́щую неистовой свирепостью, в тысячи рентгенов превышающую убийственное излучение атомного реактора, поджала губы и принялась хозяйственно убирать пустые бутылки со стола, чтобы чем-то занять дрожащие руки. — Я в Хабаровск ездила, — спокойно призналась она и невинно пожала плечами, но тут же нервно затараторила, чем начала испытывать шаткое терпение своего мужа, знавшего правду, и всё ещё молчаливо проглатывающего её ложь. — К Красовским заезжала, мы выбирали оборудование для нового цветочного магазина по каталогу, а потом дождалась возвращения дяди. Они купили Сашке компьютер, а там такая игра, тетрис называется – всего-то фигурки надо совмещать, а так затягивает, представляешь? Сашка уже… Доведённый до крайней степени раздражения и потери контроля Куплет, скре́жещущий челюстями, зычно грохнул кулаком по столу; ударная волна заставила пустые бутылки звонко задребезжать друг о друга. — Сядь! — яростно прорычал он, раздув ноздри и хищно обведя кончиком языка пылающие от алкоголя губы. — Села, я сказал! Ира прикрыла глаза и тягостно вздохнула, но послушно села на край стула напротив него, загодя оставляя тем самым себе фору для бегства. Аргументировать ей было нечем, при любом раскладе виноватой была именно она. — Я звонил твоей тётке, она сказала, что тебя и в помине у них сегодня не было. Звонил Юле – к ней с Викусей ты тоже не заезжала, — по колючей щеке, обезображенной разветвлением боевого шрама, поползла блестящая слёзная дорожка. Миша залпом осушил очередной стакан водки, качнув кадыком, и зажмурился от едкого послевкусия. — Не приезжала к тебе никакая узкоглазая тогда во Владике, и веник тебе тот не она дарила! Пробил я всё про тебя, Ир – в гостинице сказали, что ты только под вечер вернулась, а спустя полчаса приехал я и был с тобой всю ночь, — полыхающий непримиримой враждебностью прищур водянистых голубых глаз прожигал девушку насквозь, выразительные скулы острыми углами обрамили стиснутые челюсти, губы искривились в беспощадном оскале. — Миш… я… тут такое дел… — Ира отвела развитые кудри с зардевшего лица и попыталась объясниться. — Ты в Хабаровск к нему́ ездила! К Крабу! Чё трахал он тебя, да? Давала ему там, рога мне наставляла? — звонко забил ладонью по затылку. — Говори! — гневно процедил Кисловский в сдавленном всхлипе, не отводя тяжёлого взора бешеных глаз с испуганной жены. — Чё ты наделала, а? Чё мне теперь делать с тобой, Ира? — шумно втянул воздух забитым влагой носом и в безумном неверии замотал головой. — Чё мне теперь делать? — навзрыд разразился жалобным скулёжем, с дурацкой силой растирая ладонями своё заплаканное лицо, голову и шею. Ира вскочила со стула и упёрлась ладонями в заслон, до боли вцепившись ногтями в деревянную обрешётку. Каждая высокая нота надтреснутого голоса Куплета отдавалась в её теле пробивной пульсацией и всполохами дрожи. — Я действительно была в Хабаровске… и виделась с Крабом. Но это не потому что я хотела его увидеть. Я просто хотела помочь решить твои проблемы… — со слезами раскаяния в глазах вновь начала объяснение, но была перебита нечеловечьим рычанием Миши, который импульсивно подорвался с места, откинул стул, преграждающий ему путь, и ожесточённо схватил жену за горло. Всего парой стремительных шагов он преодолел пространство полутёмного кабинета и грубо откинул Иру в угол твёрдого кожаного дивана, стоявшего у входа. Довлеющий над трясущейся девушкой ревностным беснованием, он навис над ней как дамоклов меч и до сих не убирал цепкие пальцы с тонкой женской шеи. — Не смей мне лгать! — угрожающе прорычал ей в лицо, задыхаясь в безутешных протяжных всхлипах. — Тебе чё не хватало-то, я не пойму, а? Я молился на тебя, Ира! Всё для тебя делал, для семьи нашей, для сына, а ты всё сломала! Меня сломала! Чё мне теперь с тобой делать? Я не могу… Кисловская инстинктивно прижала колени к груди, чтобы прикрыть живот от той неудержимой силы, которая безрассудно обуревала её мужа. От болезненного удушья она принялась жадно хватать воздух дрожащими губами, истошно зарыдала, со страхом осознавая, что никто не посмеет отреагировать на её пронзительный визг. Все те, кто мог бы помочь, давно покинули дом. — Не надо, пожалуйста! Отпусти, мне больно! — мучительно захрипела Ира и перехватила его запястье. — Это Джем заставил меня поехать к нему! Чтобы… чтобы я узнала о его планах! Миша, не надо! — выгнула спину и тщетно упёрлась ладонями в его корпус, медленно склоняющийся к ней ниже. — Он угрожал, что заберёт у нас сына! Я пошла на это ради нашей семьи, ради тебя, Миша! Отпусти, пожалуйста! Умоляю! — с отчаянной мольбой запищала она, давясь слезами. — Прости, если сможешь! Я этого не хотела! Я не хотела! Куплет приник влажным от солёной влаги подбородком к её виску, вздыбил верхнюю губу и плотоядно оскалился до клыков: — Ты спала с ним?! Спала, я спрашиваю!? Что там между вами было!? Я убью его, суку! — с новой силой стиснул женскую шею под скулами и со свистом зашипел. — У меня в жизни всего было два близких человека! Два! Ты и брат! И он забрал у меня обоих! Ира глухо застонала от нестерпимой боли, с округлёнными в ужасе глазами, налившимися кровью лопнувших сосудов, наблюдая за безумством Миши, безмерно преисполняющимся всепоглощающей яростью. — Он не трогал меня! Не трогал, слышишь?! Я клянусь нашим сыном! Даже пальцем ко мне не прикоснулся! А знаешь, почему? — захлёбываясь сухим першением в сожжённой воплями гортани, сипло взывала она. — Потому что я жду ребёнка! Я узнала об это несколько дней назад, — в сбитом дыхании сокрушённо и немощно захныкала Ира. Стальная хватка мужской руки тут же ослабла на её саднящей шее, чем привела Кисловскую в тошнотворный приступ царапающего слизистую горла кашля. Девушку пробила волна конвульсивной дрожи и истерического громкого рыдания. Замешкавшийся Куплет исступлённо смотрел в её искажённое страданием лицо и с непониманием моргал стеклянными глазами, его брови взмыли к переносице, а губы разомкнулись в молчаливом принятии. Он с грохотом упал перед ней на колени и разразился буйным всхлипом, жалобным и ревущим, колышущем широкие плечи. — Как беременна? Когда? — с колебанием в придушенном голосе вкрадчиво протянул он, и после мнительного взгляда на затравленную Иру, жавшуюся в углу дивана, уткнул влажное лицо в её живот. — Наш ребёнок, Ир?! Маленький совсем… уже там! — на грани радости и отчаяния Миша, точно сходя с ума, зарыдал с пугающим воем. — Ира-а, любимая!? Ир? Ты чё мне сразу не сказала, а? Кисловская угнетённо хлюпнула носом, глотая раскаты икоты, и боязливо выдохнула до болезненного щемления в диафрагме. Все слова истлели на её онемевших губах. Парализованное тело, загноблённое и зафиксированное в неудобной позе, напрочь забыло о том, что способно двигаться. Один лишь померкший взгляд зелёных радужек бесстрастно наблюдал за надрывающимся в дёрганьях мужем, на глазах теряющим рассудок и человеческую личину от токсичного смешения алкоголя и животной ярости. — Прости меня, слышишь? Прости меня, Ириш, — покаянно заскулил Куплет в её вздымающийся живот, беспорядочно оглаживая женские бёдра и руки. — Я никогда больше… никогда, слышишь, не сделаю тебе больно, Ир? Ты веришь мне? Веришь? Я клянусь, Ира! У нас всё будет по-другому! Только роди мне его, ребёнка, Ир? Слышишь? Я всё для нас сделаю, всё, что скажешь! Я сдохну за вас!Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!