Глава 15

Октябрь 1995 года, Хабаровск

      Торжественное песнопение приводило погружённую в свои мысли Иру, стоящую в редкой толпе гостей за спинами креща́ющейся и восприе́мников, в нервозную тревожность. Этим октябрьским днём, которому Амур насадил серость и холод, в праздничной полутьме Собора крестили дочь Виктора и Юлии Кисловских Викторию, названную так в честь её погибшего отца, которого она никогда не видела. Не осталось и тени сомнения кто же станет крёстным – Куплет держал на руках племянницу, вцепившуюся своими маленькими пальчиками в его шею как в спасательный круг, изредка попискивающую от пугающих церковных обрядов, совершаемых над ней бородатым священником в нарядной рясе. Рядом как не у дел смиренно стояла сложившая в замок руки крёстная с изящно покрытой шёлковым платком головой. Ира заведомо и совершенно беспричинно прожигала женский силуэт неприязненным взглядом исподтишка, улавливая в себе диффузию разнородных эмоций – от зависти и ревности до гнева и стыда за свои нату́ги. В дело снова вмешалась игра случая – духовной наставницей маленький Викуси, как её называли родные, стала близкая подруга Юли Кисловской Надежда. Но этого было слишком мало для злосчастной судьбы. Похоже, эту бочку для мёда злонамеренно пополнили смолистым дёгтем и цинично подсластили медвя́ной па́дью – Надежда была замужем за Юрием Олейниковым.

Осень 1991 года, Хабаровск

      — Привет, Юль! — Юра отмахнулся жене Кислого, выйдя вслед за ним из внедорожника, и в свете фар заприметил рядом с хозяйкой дома молодую женщину, спрятавшую руки в карманы длинного бежевого плаща, плотно опоясанного вокруг стройной талии ремешком.       — Ты чё мёрзнешь стоишь? — огульно спросил Кисловский, на ходу расправив на себе пиджак, когда приблизился к кованой калитке забора рядом с подъездной дорожкой, у которой стояла мёрзло кутавшаяся в тонкий домашний халат беременная Юля.       — Юр, не захватите мою подругу до города, а то поздно уже? — подгоняемая в сторону дома мужем, Кисловская обернулась к Крабу и кивнула на молчащую подругу. — Мне так будет спокойнее.       — Всё в порядке, Юль, правда. Не нужно! Я не хочу доставлять неудобства. Автобус ходит каждый час, и я как раз успеваю на последний, — замотала головой Надежда, обняв себя за плечи от пронзительного порыва ветра, со скрипом качающего высокие кроны пушистых сосен.       — Ну чего не надо, Надь? Уже поздно, да и ребятам вон по пути, подбросят заодно, чего тебе по ночам в одиночку ша́стать? Да, Юр?       — Да какие вопросы? Без проблем, — непринуждённо развёл руками Олейников, но нашёл в этой просьбе что-то досаждающее.       Кислый обернулся на Краба и скривил губы в намекающей усмешке, язвительно хмыкнув. Когда мужчины спешно пожали друг другу руки, положенец с женой скрылись в темноте за калиткой. Юра обошёл машину. Без излишней галантности молчаливо раскрыл Надежде заднюю дверь, и тут же распахнул переднюю для себя. Сначала та стеснительно помедлила, но, вновь сжавшись под напором холодного вихра в полутьме отсвета болтающейся под плафоном лампочки, всё же села в салон.       — Здравствуйте, — культурно отскочило от зубов девушки при виде сосредоточенного Лиховцева, сидящего на водительском месте.       Павел убрал руки с руля, оттянув края свитера на запястья, и сбил голос, после чего осмотрительно кивнул в ответ, не оборачиваясь:       — Здрасьте.       Краб глухо прикрыл за собой дверь внедорожника и мёрзло стянул края джинсовой куртки, потёр холодные ладони и удобно расположился в мягком сиденье:       — Поехали, Паш, чё тут светимся, — деятельно побудил Лиховцева, а тот с подозрительным намёком перекатил глаза на пассажирку.       — Подкинем до города, не убудет, — усмехнулся Юра и мельком выцепил женский силуэт, робко жавшийся к двери за спинкой водительского кресла       Всю дорогу в машине трещало напряжение, которому было своё объяснение. Лиховцев, похожий на высоковольтную опору линии электропередач, не отрывал взгляда с тёмной дороги. Его острые скулы подёргивались от неописуемого беспокойства о том, что женщина на пассажирском сидении может запомнить его лицо и опознать, если эпизоды с убийствами каратиста Тя́на и семьи милиционера Зозуляка́ начнут раскручивать мусора́, ведь ему было чем рисковать – своей семьёй. Юра, упёршись локтем в пластик дверной карты, бесстрастно смотрел в окно, где вдоль трассы в далёком плёсе Амура рябило мерцание холодных звёзд. Каждый день проезжая эти места, он непроизвольно вспоминал Иру, наивно восторгающуюся дальневосточными пейзажами, каких не встретишь в черте индустриального Хабаровска, где теперь, к слову, не встретишь и саму Иру. Осознание того, что сквозь дымку потери нужно жить дальше, хоть и было правильным, но жгуче ши́рило сердце тоской.       В лучах фар потока встречных машин из отражения в широком зеркале заднего вида серые глаза Краба выхватили съежившуюся женскую фигуру. Олейников слишком быстро понял, что просьба подвезти Надежду была про́иском Юли Кисловской, желающей устроить личную жизнь своей подруги. Без восторга к хмурой пасторали за бортом, Надя устало косилась в окно, окроплённое косой моросью, робко теребила холодные пальцы и мило заправляла за ухо тёмные пряди, выпадавшие из собранных волос с затылка. Юра всматривался в её заурядные черты, и они уже не казались ему такими невзрачными – брови-ниточки, приподнятые уголки карих глаз, особенно ярко оттенённые прокрашенными ресницами - лисьими хвостиками, прямой нос, тонкие губы. Краб с тщанием искал в девушке хоть каплю схожести с Ирой, но кроме цвета волос и той невинной застенчивости, с которой последняя несмело смотрела на него в их первую встречу, он видел в Наде до боли знакомую женскую слабость, за которую мужчинам было принято брать на себя ответственность. Но как бы он не силился, она была не Ирой, и игнорировать этот факт было сложно.       — Я щас, Пашк, — беспечно кинул Лиховцеву и вышел из машины, когда Надежда гулко прикрыла за собой дверь и обошла внедорожник, остановившийся неподалёку от её дома.       — Ну как, не укачало? — с полуулыбкой шутливо поинтересовался Юра у побледневшей девушки, чтобы скрасить необъяснимое замешательство.       В тусклых отблесках жёлтого света, доносящегося с окон нижнего этажа, Олейников заметил, как Надя озарилась смущённой улыбкой и пожала плечами:       — Всё же простуда у меня бывает чаще, чем морская болезнь, — с лёгким флёром неумелого очарования взглянула на него из-под ресниц. — Уж больно холодно сегодня. Спасибо, что подвезли, а то я всё бы ещё тряслась в автобусе, — она впала в краску и судорожно затеребила пальцами пряжку пояса плаща. — А, может, вы… ну есть ты… и водитель зайдёте на чай? У меня есть варенье из шишек, сама варила. Или на кофе? А то я вас даже не отблагодарила, как-то неудобно получается…да и замёрзли ведь тоже, должно быть…       Юра втесал руки в карманы расстёгнутой джинсовой куртки и мазнул по губе кончиком языка.       — Да поздно уже, Пашу дома ждут. Поедем мы, — низким голосом ответил он и кивнул в сторону внедорожника.       Юра выбрал самый безобидный повод и самые исключительные обстоятельства, чтобы отказать, понимая, что чай был всего лишь банальным предлогом. Однако сам до конца не мог себе ответить, воспользовался бы приглашением или пренебрёг, будь он не один. Краб с немым извинением приподнял брови и размеренно направился к машине, но был окликнут дрожащим женским голосом.       — А что насчёт тебя, Юр? Тебя кто-то ждёт?       Олейников остановился на полпути и задумчиво поджал губы. Устало вздохнув, прикрыл глаза, чем собрал паутинку морщинок во внешних уголках; на острых скулах заиграли желваки, сопроводившие короткое размышление.       — Ты, Паш, езжай без меня, — Краб склонился к опущенному стеклу и облокотился предплечьями в оконный проём двери внедорожника. — Я сам доберусь, лады́?       — Лады́, Юр, как скажешь, — безропотно кивнул Паша и с очевидным пониманием взглянул на ожидающую в стороне Надежду, обездолено обнявшую себя за плечи от холода и волнения.

***

      Ира крепко удерживала вертля́вого сына и с шиканьем одёргивала, когда тот норовил громко вскрикнуть, указать на кого-то пальцем или с гундо́сением потащить её за собой через всю толпу.       — Я к папе хочу. Пойдём туда к папе? — Женя каню́чливо затряс девушку за руку. — Туда вон! К Кусе!       Девушка терпеливо улыбнулась и склонилась к ребёнку:       — К Викусе! К ним с папой сейчас нельзя, они заняты… — не успела договорить, как затылок покрылся сты́лыми мурашками, с холодком приподнявшими волосы от корней.       В густоту чистого ладана сквозняком просочи́лись пряно-древесные пары́ с обволакивающими нотами тёплого санда́ла. Позади них остановился Краб, лицо которого тронула заинтересованная полуулыбка, не глубокая, но коснувшаяся холодных пепельных глаз. Ира тут же выпрямила спину и стиснула зубы, с презрением обратившись к нему без слов. Маленький Женя запрокинул голову, раскрыл рот и уставился на мужчину, который задержал на ребёнке изучающий взгляд. Сквозь учащённые удары сердца Олейников с задумчивым прищуром всматривался в подвижное личико мальчишки и всё больше улавливал схожесть отдалённых черт, не говоря о кричащих серых глазах и пшеничных волосах. К материнскому удивлению, на минуту утихомирившийся Женя, с пелёнок привыкший к постоянному вниманию парней из братвы, обаятельно улыбнулся незнакомому Крабу и смело подался в его сторону. Сомкнутые губы Юры предсказуемо дрогнули в доброй ухмылке, он задорно подмигнул ребёнку, а тот со звонким смехом заегозил на месте. Мрачная Ира тут же одёрнула сына за лямку джинсового комбинезона и рывком потянула к себе, чтобы спрятать от проницательных глаз Юры. Женя с упрямством остался стоять за девушкой, а та для надёжности накрыла его плечи ладонями.       Краб с провоцирующим молчанием задержался за спиной Иры настолько близко, что она, казалось, почувствовала его дыхание на своём затылке:       — Устами младенца истина глаго́лет. Ничем не хочешь со мной поделиться?       — Да! Я очень хочу с тобой поделиться… тем, что, если ты сейчас же не уберёшься от нас подальше, я скажу Мише и он … — угрожающе зашипела девушка, слегка повернув голову в сторону.       — Ты, Ир, не нервничай так, не пыжься, в твоём положении это вредно! — с издевательским прицокиванием вкрадчиво проговорил Юра где-то над её плечом. — Гордыня, между прочим, смертный грех. А здесь дом Божий, здесь так не пойдёт!       Кисловская вспыхнула бешенством от его витиева́того сарказма и резко обернулась, необдуманно потащив за собой Женю:       — А что насчёт убийства? Твоя жена в курсе, что она крестит ребёнка, которого ты оставил сиротой? — ядовито прошептала, крепче прижимая к себе брыкающегося сына, который поднял глаза к Юре.       — Нет греха непростительного, кроме греха нераскаянного. А мне это уж точно не грозит, — самодовольно хмыкнул Краб, ме́льком посматривая на Куплета и собственную жену, заде́йствованных в кре́стном ходе вокруг позолоченной купели. — А вот мужу твоему не мешало бы об этом задуматься – он лажа́ет не по ры́лу па́йка и даже соломку себе не стелит, — кивнул с располагающей улыбкой ребёнку.       — Толь, возьми Женю к себе, а?! Постой с ним пока, — Кисловская подтолкнула сына к приближающемуся Доктору, до недавнего времени стоявшему руки в брюки неподалёку от дверей в качестве охраны.       Женя радостно рванул к дюжему Толе, которого знал с первых дней жизни, но на полпути с лучезарной улыбкой обернулся на Юру, нагло цепляющемуся за него неравнодушным взглядом. Ира молниеносно возникла перед Крабом и скрестила руки на груди, предварительно щёлкнув пальцами перед его лицом, чтобы привлечь внимание.       — Знаешь что, Краб? — она впервые назвала его не по имени и намерено сделала на этом яркий интонационный акцент, выдержала многообещающую паузу. — А ты попробуй сказать то же самое моему мужу в глаза! Я посмотрю, как быстро он вырвет тебе кадык! Последний раз предупреждаю тех, у кого рация на бронепоезде, держись от нас подальше, если не хочешь нажить себе проблем! — въедливо сузив глаза, злобно процедила Ира так, будто могла притворить свои угрозы в жизнь. — И вообще… катись-ка ты к своей жене… как там её? Надежда, да? Красивое имя, жаль, что не ЛЮБОВЬ! — её отчётливо ревнивая тональность с изгибистым намёком была в два счёта изобличена Олейниковым.       Юра с острым проницанием обратился к её раскрасневшемуся лицу. Изощрённо растянул уголки губ в лукавой усмешке и с притворным пониманием подначивающе кивнул, плотоядно скользнув глазами по её фигуре сверху вниз.       — Так ра́ция-то на транзисторах, Ир! — сардонически проговорил Юра, намеренно уходя от главного контекста её слов. — А любовь – материя тонкая и эфеме́рная, от кого-то вот уходит, к кому-то и вовсе не приходит, а надежда остаётся всегда!       Кисловская смутилась, тут же прикрыла краями кашемирового палантина плечи и грудь, обтянутые тонким кружевом полупрозрачной водолазки. Захлёбываясь несвойственной ей кичливостью, она как потерпевшая раздула ноздри и суетливо заправила выпавшую прядь волос за ухо. Прожигая Юру немигающим взглядом из-под ресниц, забавно вздёрнула верхнюю губу в намерении взгреть его красным словцом за двусмысленный каламбур. Её отвлёк пронзительный детский визг — Викусю троекратно опускали в купель и осеняли крестным знамением, отчего она громко плакала и заходилась воплем, тянулась к Мише, с трудом сохраняющему самообладание от жалобного воя племянницы.       — Вот так чужие люди вдруг становятся ближе, чем ты этого хочешь. Родня поневоле с Кисловскими – хуже этого может быть только настоящая, — низкий голос Краба бархатной интонацией достиг её слуха. Ира повела плечом; ведо́мая необъяснимым притяжением она слегка повернула голову к мужчине, ощущая, как весь мир вокруг неё остановился ради того, чтобы услышать его голос. — А теперь, получается, и нам с тобой деваться некуда, никак не выходит разойтись бортами. Я же говорил, судьба сводит нас раз за разом. Забавно, да?       На фоне нежданного партнёрства и крестин дочери Юли Кисловской Куплет с Крабом временно зарыли топор войны. С ударением на слово "временно" они попытались оставить за спинами былое соперничество, прежнюю неприязнь, конкуренцию за фаво́р Джема и гонку вооружения городов. Каждый из них знал, что как только золотая жи́ла их предприятия иссякнет, они вновь станут врагами и не преми́нут воспользоваться любыми способами, чтобы устранить оппонента. Теперь ставки были слишком высоки, а потому каждого заранее интересовало, кто же первым воспользуется правом на сатисфа́кцию.       — Эй! Муравьишки, аккуратней! — усмехнулась Ира, прикрыв живот ладонями, когда краснощёкие Женя и Викуся с визгом облепили её в погоне друг за другом.       После стихшей детской возни, эхом доносящейся с лестницы, девушка приблизилась к изразцовой арке, ведущей в кухню, но остановилась, услышав обрывки тихого женского разговора.       — … уже так надоело сидеть одной в этих четырёх стена́х в квартире, Юль, ты не представляешь! Поскорее бы переехать в свой дом, — гремя тарелками, с досадой пожаловалась Надя. — Юра на работе круглыми сутками, домой приходит только переночевать. Говорю ему, давай съездим куда-нибудь – в Турцию там или на Кипр, как все нормальные люди, отдохнём, развеемся, а он как всегда – то занят, то сейчас не время, то ещё что-нибудь, как будто ему всё равно на меня.       Кисловская с искренним пониманием кивнула подруге и принялась протирать полотенцем звенящие столовые приборы.       — Да я как раз-таки понимаю тебя как никто другой, Надь. Я вот так же годами сидела и ждала Витю вот в этих восьми стена́х, а в один прекрасный день он больше не вернулся. И если бы Бог не услышал наши молитвы, и не дал нам нашу долгожданную Викусю, я, честно говоря, напилась бы снотворного и пошла бы за ним. Порой думала, что я своим бесплодием расплачиваюсь за его грехи, — хлюпнула носом Кисловская, сквозь резь в уголках глаз сдерживая слёзы. — А всё равно без него не могла, любила его. Да и сейчас люблю, каждый день смотрю на нашу Викуську и вижу в ней Витю. И чувствую, что не потеряла его навсегда, что он рядом с нами, понимаешь? — с тенью светлой печали улыбнулась женщина, стянув полотенце с плеча, и потянулась к ручке духового шкафа. — Вот и вам бы с Юрой тоже уже пора о ребёнке задуматься, ну правда! Брак он, может, и не укрепит, любовь не воспламенит, и былую страсть не вернёт, но даст тебе реальный смысл жизни, ценность, ради которой стоит бороться и идти до конца. Я имею в виду, родить не для того, чтобы скрасить одиночество, а чтобы любить свою кровинку до издыхания, понимаешь? Чтобы до щемления вот тут прижать к себе, такого крошечного, беззащитного, твоего, вашего малыша, вдохнуть родной запах, и понять, что эти узы никто и никогда не сможет разорвать, тем более, если ты любишь Юру.       — Вам помочь чем-нибудь? — участливо спросила Ира, в сердце которой нарывала ревнивая червото́чина, когда шумно вошла в кухню, но постаралась откровенно не пялиться на растроганных женщин.       Подруги переглянулись и синхронно смахнули с глаз навернувшиеся слёзы, зашмыгали носами, и каждая вернулась к своему делу.       — Да нет, Ириш, мы с Надей сами справимся, ты посидела бы, отдохнула, — заботливо отмахнулась Юля с намёком на её положение. — Нам только на стол накрыть, всё же уже готово.       Оказавшись в самом эпицентре пира во время чумы, Ирина терялась в форменном безумии той обыденной реальности, в которой жила уже четвёртый год, но в которую никак не могла мимикри́ровать. Бо́льшего юродства представить было сложно. Она сама, будучи случайно беременной от своего мужа, сидела за одним столом с женой мужчины, которого не переставала любить ни в один из дней, прожитых в разлуке с ним. Кривила душой и фальшивыми улыбками, проглатывала вырывающуюся наружу антипатию. Рядом со своей нелюбимой супругой сидел и он сам. В довершение к тому Юра затаённо ненавидел Куплета, и без капли сожаления радикально устранил его брата ради своей успешной карьеры. Надежда, всё ещё не представляющая всех масштабов циничных хитросплетений судьбы, ласково обнимала свою маленькую крестницу, сидящую на коленях, которую её расчётливый муж навсегда оставил без отца ещё в материнской утробе. Кисловский, до дрожи в кулаках унимающий патологическую ярость к Крабу, с несвойственной для себя нежностью и отцовской любовью отвлекался на сына, в отдалённых чертах которого мелькала тень схожести с его заклятым врагом. Апофеозом немыслимости и краха гуманности нетканых родственных де́брей стало искреннее и чистое радушие Юли Кисловской, сосредоточившей под крышей своего дома, конечно, не незнанию, человека, в одночасье разрушившего её счастье, и человека, который стал поводом для разрухи. И только они вдвоём, Юра и Ира, воочию видели всю глубину этих чёрных схем.       В рот не лезло ни куска, и дело было не в токсикозе. Ира насупилась и молча наблюдала, как за богато накрытым столом вполне непринуждённо общаются гости. С шумным топотом и криками мимо пробежали дети. Маленькая Вика в вишнёвом платьице с белой оборкой, рыжеволосое солнышко с милыми вьющимися из жиденьких хвостиков кудряшками и курносым носиком, совсем не по-девчачьи верещала и догоняла запыхавшегося Женю. Светловолосый раскрасневшийся мальчишка, одетый в зелёную водолазку с динозаврами и джинсовый комбинезон, громко хохотал и в перерыве между играми лип к отцу. Девушку бросило в дрожь от одолевающего чувство вины за своё потво́рственное молчание, которого ни Юля, ни Миша не заслуживали. Краб расслабленно откинулся в мягкий заслон удобного стула и непринуждённо вёл пустые беседы с доброжелательной хозяйкой дома, в которые подключалась и его жена. Однако пытливые серые глаза украдкой выхватывали из периферии зрения митусящий силуэт маленького Жени, как специально без стеснения и боязни подходящего к каждому из гостей за столом в отличие от своей двоюродной сестры.       — Он у вас такой славный, как одуванчик – светленький и пушистенький. Похож на ангелочка или на маленького милого Амура, не хватает только лука и золотых стрел, — заметила Надя и дружелюбно улыбнулась Ире, про роль которой в жизни своего мужа, конечно же, не знала. — Да, Юр?       Краб с лёгким смешком свёл брови в немом согласии и, сомкнув губы, поднял пристальные глаза к покрасневшей Ире, нелепо улыбающейся в ответ под тотальным контролем мужа.       — Если бы он ещё не шалил как чертёнок, то и в правду было бы не отличить от ангела! — все дружно засмеялись, но обстановка в гостиной накалилась высоким ампера́жем густого напряжения.       — Женёк у нас в Мишку пошёл, он тоже маленький был белобрысенький и обаятельный – волосики такие же мягкие во все стороны и вьющиеся. И Викусе это тоже перепало от вас, Кисловских, гены-то не проведёшь! — усмехнулась Юля и задорно кивнула Куплету. — Даже фотографии где-то были.       Миша польщённо хмыкнул, с гордостью посмотрев на сына от любимой женщины, в котором не чаял души, и властно растянул руку по спинке стула, на котором сидела взволнованная Ира. Девушка краем глаза косилась на Олейникову и непроизвольно сравнивала её с собой в надежде понять, почему Юра выбрал именно её. Улыбчивая Надя, одетая в красивое платье-футляр в модном оттенке шампа́нь, изящно смахивала с лица выпрямленные пряди кашемировых волос из стрижки каре. Осанистая женщина вполне раскованно рассказывала что-то о ремонте в новом доме, красиво жестикулируя, и время от времени обращалась к Юре, для надёжности их взаимодействия льнула к его плечу. Олейников, держась вполне отстранённо, но не безучастно от супруги, изредка посматривал на Иру понимающим взглядом, смягчившимся от тонких морщинок в уголках глаз, но не позволял себе излишней эмоциональности.       — Честно, даже пока не представляю, как я буду привыкать к огромному дому, — пожала хрупкими плечами Надя и приподняла бокал с вином в готовящемся тосте. — Хоть всё и ругаю квартиру за тесноту, а так привыкла уже, да и до центра рукой подать – никак иначе буду скучать. Всё же с самой свадьбы там жили, жалко уезжать.       Ира поперхнулась последним глотком сока и отставила пустой бокал на стол. Куплет, до пробивной дрожи клокочущий нечеловеческим негодованием, даже не взирая на обещание, данное Юле Кисловской, схлестнулся с невозмутимым Крабом завуалированным противостоянием, полным ненависти, остервенения и беспощадности. Пренебрежительно хмыкнул и добела костяшек сжал в пальцах вилку, которую звонко кинул на тарелку. На острых скулах опасно взыграли желваки, голубые глаза воспламенились неуёмной свирепостью.       — А чё скучать? Было бы по чему! Говорят же, кто старое помянет, тому глаз вон, — даже в пустяковый разговор ни о чём он сподобился всучить скрытый подтекст, пронизанный лукавством. Вместе с тем Миша был далеко не тем человеком, который умел прощать – такого понятия он не знал.       — А кто забудет, тому оба, — в качестве ответного жеста кулуарной борьбы Юра, знавший о положении Иры, лёгким движением руки поднёс бутылку вина к её пустому бокалу в намерении наполнить. Их глаза на долю секунды сомкнулись в неодолимом тяготении, которое привело её мужа в бешенство. — Кто не помнит своего прошлого, обречён пережить его вновь, Сантья́на так говорил, если, конечно, слышал о таком.       Оскалившийся Куплет со звероподобным рвением выхватил бутылку из руки Юры и с ревностным пресечением грохотливо вернул на стол, замарав белоснежную скатерть бордовыми каплями. С кроткой триумфальной усмешкой Олейников вальяжно развёл руками, которые расположил на мягких подлокотниках. Ира, желающая провалиться под землю, виновато отвела затравленный взгляд в сторону, когда с показным лицедейством перед Крабом Кисловский сгрёб её одной рукой за плечи, а второй хвастливо накрыл её беременный живот ладонью. Выдав язвительную улыбку своему оппоненту, Миша нежно поцеловал девушку в висок.       — Выйдем покурить? — желчно хмыкнул Краб, скривив губы в усмешке, однако истинный мотив был отнюдь иной природы.       Юра вернулся в дом последним, и уже намеревался снять кожаную куртку, как в него с разбега врезался маленький Женя, на всех порах нёсшийся от сестры с отвёрнутой в противоположную сторону головой. Рыжеволосая Викуся проскользила на тонкой подошве туфелек по плиточному полу и, увидев высокую фигуру Краба, пугливо побежала обратно.       — Куда бежишь, малой? — по-доброму усмехнулся Краб и снова упорно всмотрелся в улыбающееся детское личико. — Не ушибся? Лоб цел, а?       Женя хихикнул от лёгкого прикосновения мужской руки к своему лбу и бойко замотал головой. Без расстройств о том, что сестра убежала, мальчик находчиво сконцентрировал фокус внимания на сосредоточенном мужчине, который был для его системы координат совершенно новым человеком. Ведомый не оставляющим его в покое весь вечер чутьём, Краб присел на корточки перед ребёнком. Молчаливо и вкрадчиво наблюдал за подвижной детской мимикой – озорным блеском серых глаз, подвижными ямочками на щеках, проказливым прикусыванием гусиной губёнки. С учащающимся через каждый такт ритмом биения ноющего сердца он видел то ли от того, что хотел видеть, то ли от того, что это было чистой правдой, несомне́нное, но всё ещё невыраженное сходство мальчишки с собой. Та детская открытость, с который Женя смотрел ему в глаза, методично прояснивалась на его чертах не по годам данной ему рассудительностью, такой знакомой самому Юре. Краб преисполнялся необъяснимым трепетом, который крепко спал в нём после расставания с Ирой. И даже тень сомнения, закравшаяся в мысли наравне с фактами и расчётами, не переубедила его всем своим существом чувствовать к этому ребёнку доселе незнакомую отеческую нежность. Поддавшись воззванию души, он легонько прикоснулся к пшеничной макушке Жени и ласково взъерошил мягкие волосы. В этот момент на кончиках своих пальцев Краб ощутил неведомый для себя бессознательный импульс, со скоростью света взбурливший кровь в венах и артериях. Искрящий разряд насечкой достиг сердца, которое замерло в волнующем предвкушении.       — Я говорила тебе держаться подальше от меня и моего ребёнка! — чтобы не привлекать внимание присутствующих, с напускной враждебностью тихо процедила Ира ломаным голосом и рывком оттянула сына от Юры, заслонив собой.       Олейников неторопливо выпрямился перед ней в струну, обезоруживая девушку взыскательным прищуром пепельных глаз. Женька баловли́во вывернул свою руку из ладони матери и беззаботно побежал на поиски сестры. Ира нервно сглотнула и дёрнула уголками губ. Наперекор своему желанию сказать что-нибудь, она манерно обернулась, не позволив себе оставаться с ним наедине.       — Ир, — ласково позвал её Юра, будто между ними не было пропасти в несколько лет, а она, поверив давно забытой интонации, безвольно остановилась.       — Что тебе ещё нужно? Тебе мало того что ты здесь устроил? — Кисловская терпко вздохнула и в защитном жесте закрыла себя скрещёнными на груди руками.       — Да разве это я устроил? — полный самообладания Юра многозначительно кивнул в направлении гостиной, из которой доносился женский смех.       В Ире мгновенно вспыхнуло адское пламя стыда, совестливо разъедающее душу куда губительнее, чем серная кислота.       — А кто? Я? Это я убила Кислого, а потом спокойно позволила твоей жене крестить его дочь? Или, может, это я после всего это пришла в его дом и расселась здесь с этой наглой ухмылкой? Ты хоть представляешь, насколько мне тошно от этого балагана!? Как я могу смотреть в глаза Мише, Юле и маленькой Викусе, а? Знать правду и молчать!? — она порывисто сократила расстояние между ними и вперила в него округлившиеся глаза, горящие невысказанной болью и тяжестью бремени. — У тебя как с совестью вообще? По ночам спать даёт?       Юра был единственным, с кем можно было поделиться своей тревогой, и единственным, кто был способен понять. С немой эмпатией он согласился с ней и взял паузу: веки вынужденно дрогнули, губы разомкнулись в готовящейся фразе – это был последний оплот его сердечности.       — Меня это тоже не так чтобы веселило. Но справедливости ради давай, наконец, будем честны – ты тоже приложила к этому руку, — с недоброй полуусмешкой вскинул брови и совершенно невозмутимо уставился на Иру, оскорблённую его словами. — Ты выскочила за Куплета и в край развязала руки ему и его брательнику, считай, породнила их с Джемом. Кислый с твоим Мишей договорился, он со мной кончает в заварухе со сва́нами при́шлыми, а сам выслуживается перед Джемом – и залётных прогнал, и потери понёс. Если бы я его не убил, он бы сначала меня ёбнул, а потом людей бы моих по одному вырезал. А когда свято место пусто оказалось, Джем поставил меня на город, и дела пошли в гору. Ты знаешь, я мужа твоего не трогаю пока, потому что он по́д ноги мне не лезет, но всё же может измениться. Думаешь, почему Джем нас с ним лбами сталкивает? Да потому что Хабаровск выходит из-под контроля, а ему это не нравится. Я нужен ему, он это знает. И именно поэтому у нас с Куплетом временное перемирие.       Ира терпеливо слушала хладнокровное признание Краба и наполнялась жгучим ужасом. Её мрачное лицо исказилось неприятным оцепенением – губы раскрылись в испуганном ахе, который она сдержала ладонью, тонкие брови взмыли к переносице, а в зелёных радужках померк отблеск былой гордыни. Запоздалое озарение, что в один из дней девяносто первого года она могла узнать о его смерти, накатило в виски распиранием, затюкавшем в темечко тревожным набатом. Олейников замолчал, давая шокированной Ире усвоить сказанное, которое было для неё настолько же ядовитым, как кусок свежего хлеба для голодающего. Юра беззастенчиво склонился к лицу дрожащей Иры и согрел её висок тихим вопросом.       — А потому я хочу знать, Женя – мой сын? — вкрадчиво истребовал, чем заставил женские плечи покрыться плёнкой мурашек.       — А что от этого поменяется для тебя? Или нас? — Ира прикрыла глаза и непредусмотрительно для их положения по наитию свыше прижалась пылающей щекой к его щеке. — Ты уйдёшь от жены? Или, может, пойдёшь против Джема? Камня на камне от вашей империи не оставишь? — сбитый шёпот надломился нотой безысходности.       Юра замер, не отдаляясь от неё, но виновато промолчал и стиснул губы, на которых истлели все слова. Устало моргнув, он нахмурился – лоб изрезался заломами морщин, на скулах нервно дрогнули желваки.       — Один раз ты уже выбрал свои амбиции, и больше я тебе не верю – люди не меняются, — с горечью в голосе сдавленно выдохнула она ему на ухо и нежно повела кончиком носа по его скуле. — Так что живи спокойно своей лучшей жизнью, Юра. Женя мой сын, наш с Мишей. Я видела, как ты смотрел на него, и если тебе не всё равно на счастье этого ребёнка и на моё, пообещай мне, поклянись, что ты не причинишь вреда Мише.       Краб упрямо молчал и подавлял в себе аргументы, способные обидеть девушку, но знал, что она просит невозможного. Серые глаза, скорбно застывшие на её расстроенном лице, наполнились холодным блеском, губы вывели скалящуюся кривую. Отнюдь невесело хмыкнув, он словно отрезвел от паро́в нежности и отступил на шаг от девушки.       — При нашем раскладе лучше это сделаю я, чем кто-то другой, — в назидание произнёс с мягкой хрипотцой. — Для него лучше.       Кисловскую молниеносно пробрало до костей – дыхание стало рваным и мерцательным, в ушах звенел низкочастотный ультразвук. Она судорожно схватилась за живот и замотала головой.       — Не смей этого делать, слышишь?! Ты… ты заигрался в Бога! — приглушённо прорычала Ира, сморщившись от гнева и собственной беспомощности. — Да что ты за человек такой? Всего на секунду мне показалось…       — "Показалось" – правильное слово, — дерзко перебил Краб, чем с пугающей бездушностью теснил её полнейшей безнаказанностью своих планов; выпрямил линию плеч и втесал руки в узкие карманы чёрных джинсов. — А позволяю, потому что повод есть. Потому что я это могу взять, а могу отдать. И то, как быстро это произойдёт, тоже будет зависеть от меня!       — Ты что со мной делаешь, Юра? Ты просто чудовище! — истерично проскулила уязвлённая Ира, спрятав лицо в ладонях. — Ты понимаешь, что я даже ненавидеть тебя не могу? За то, что предал меня, за то, что угрожаешь моей семье, за то, что всё так, как есть! А так хочу и должна! Но вместо тебя я ненавижу саму себя! Все эти годы ты травишь меня как яд!       — Ты не травишься, ты просто привыкла к дозе. Перестанешь принимать её – начнётся ломка. Это больно, я такое видел, — беспринципно проговорил Олейников ей в затылок, остановившись за её спиной. — А антидота от этого ещё не изобрели. Тебе придётся жить с этим дальше.

***

      Василёк злобно хлопнул дверью внедорожника, стоящего на обочине шоссе, на долгие километры во встречном и попутном направлениях окружённого ширью непроглядной тайги, и торопливо направился к машине, возле которой стоял дёрганный Куплет. Спереди и сзади "немцы" с комсомольскими номера были подпёрты чёрными праворульными седанами, окружёнными недружелюбными людьми Краба. Сам Олейников, как никогда спокойный и собранный, стоял наготове неподалёку,  о чём-то непринуждённо переговариваясь с трудовой династией Лиховцевых, с виду настроенных воинственно, будто у них не было цели, а был только путь.       — Не пыли, дядь! Ты чё камикадзе что ли, смертник, блядь? — умело скрывая неуёмное возмущение, прошипел Василёк, остановившись напротив друга. — Сам, Куплет, посуди – сколько их и сколько наших! Ну чё ты выдумал? Какое, мать твою, мочилово?       — Слышь, Гринь, давай не лечи меня, а?! — огрызнулся Кисловский и рывком оторвался от высокого капота внедорожника. — Или я решу это здесь и сейчас, или это затянется на до хуя времени. Второго такого шанса у меня не будет! — резко всучил трясущиеся руки в карманы распахнутой кожаной куртки.       — Себя не жалеешь, медведей кормить хочешь, так ты о пацанах подумай! — махнул в сторону своих людей, которые были в меньшинстве, и с претензией кивнул ему вздёрнутыми бровями. — Об Ирке своей подумал с сыном?! У тебя чё там крышняк уже совсем в даль поехал? Грохнешь его, а его люди тут же изрешетят тебя и ребят! И меня за компанию! А я из-за ваших прошлых му́ток подыхать не собираюсь! — нервно усмехнулся и закусил уголок рта, взглянув в сторону Юры.       Не желающий признавать себя взятым на понт, Куплет без раздумий согласился на вполне приязненное приглашение Краба поохотиться на таёжной базе Ярап. Формальный жест Олейникова хоть и не предполагал кидка́, но был негласной проверкой на вшивость. В случае благоприятного исхода мужчины могли найти общий язык и обменяться гарантиями парите́та в будущем партнёрстве. В ином случае радикальные действия каждой из сторон могли быть трактованы сообществом как вынужденная необходимость, закономерным итогом которой было бы вполне справедливое по понятиям физическое  истребление конкурента.       — Вот поэтому ты щас дашь отвод и вернёшься в Комсомольск, присмотришь за ней с Женькой, тем более она сейчас беременна. Если я не вернусь, будешь хороводить; с платиной эту тему коше́рную вывози как хочешь, сдохни, но проверни, — Кисловский с остервенением схватился за голову и заломил руки на шее. — А там дальше чё Джем скажет!       С конвульсивным тремором во всём теле он, злобно прорычав от патологической ярости, застилающей здравый рассудок гневом и жаждой крови, посмотрел на Краба. Тот с непостижимым для Миши достоинством даже не повернулся в сторону последнего, бесстрашно встав к врагу спиной.       — Всё понял? Давай, брат, не поминай лихом! Даст Бог – свидимся! — порывисто протянул руку для прощального рукопожатия Васильеву и терпко сглотнул – острый кадык челночно качнулся, по шее возвела́сь пульсирующая венка, достигшая виска; стеклянные глаза засияли холодным безумным блеском. — А нет, так земля мне стекловатой.       Василёк тягостно вздохнул и негодующе сжал губы, отвёл голову в сторону и цокнул кончиком языка по нёбу:       — Да какое золото, какая стекловата, о чём базар? — раздражённо фыркнул сквозь усмешку. — Давай на чистоту, Миха?! Ты сейчас блудняк паришь, чертовскую мазу гонишь! Так дела не делаются! Согласен, Краба мочить надо! Но не в лобешник же здесь при свидетелях на его земле! Надо начать с ним эту канитель, а потом пристегнём ему что-нибудь, предъявим, ну не по беспределу же рамсить как гадам последним! Какой толк от твоих напрягов? Ты чё его на дуэль вызвать собрался? На "тэтэхах" стреляться будете? Вендетту кровную ему объявишь? И чего ради-то? Ты братана́ своего этим не поднимешь из могилы! Железно, что только за это его приговорить можно, но не такой же ценой! За Иру твою? Так тебя грохнут, она к нему и побежит первым делом! Куплет, ты пойми, брат, что бабы они ненад…       Раздув ноздри от неуёмной агрессии и заскрежетав зубами, Кисловский с животным оскалом без разбора схватил Василька за грудки без задней мысли о том, как это будет выглядеть со стороны.       — Слышь, базар свой фильтруй! Она жена моя и мать моего ребёнка! — огрызнулся он, опасно сведя острые скулы, и грубо встряхнул друга. — Ещё раз ты такое вякнешь, я не посмотрю, что ты друг мне, сломаю тебе шею, и я не гоню, Василёк! Ты уяснил? Уяснил, спрашиваю?!       Васильев выдал лукавую ужимку, но не придал ей словесного выражения, прекрасно зная взрывной характер Куплета.       — Если тебе её самому раньше времени не сломают! — оттолкнул от себя Кисловского и одёрнул края куртки в цвете хаки. — Не туда ты силушку тратишь! Не туда, говорю! И башку свою похеришь по байде, — мотнул шеей и терпеливо выдохнул, вскинув руки в примирительном жесте.       Ослеплённый возмездием Миша спрятал искажённое терзаниями лицо в ладонях и замотал головой, шумно втянул хвойный воздух носом и вскинул влажные глаза к небу.       — Я всё решил! И ты меня не отговоришь! Мне не будет спокойной жизни, пока он дышит тем же воздухом, что и я!       Гриша стиснул зубы и несогласно промычал, злясь на безрассудную и упёртую непреклонность Куплета.       — Ну как знаешь! За Ирку с малым не переживай – присмотрю одним глазком, а может, двумя, как пойдёт. А за дела наши конкретно впишусь, отвечаю, — сбил голос и заверительно кивнул. — Если что… с Комсомольска ответ́ка будет причитаться за тебя, брат, — напряжённое молчание их раздора нарушило крепкое рукопожатие с братским хлопком.       Решительно настроенный Юра, вложивший руки в карманы кожаной куртки, из-под которой выглядывала тёплая серая водолазка, напряжённо свёл скулы и перекатом глаз подал знак Лиховцеву, когда к ним приблизился Куплет в сопровождении четырёх своих людей. Сосредоточенные на контроле за рискованной ситуацией Паша с Женей остановились за спиной Олейникова с охотничьими ружьями в руках. Кисловский огляделся по сторонам, замечая, что за прошедшие несколько лет база заметно преобразилась – ненужные деревья были выкорчеваны, по периметру вырос надёжный частокол, а некогда узкая тропинка между обновлёнными постройками стала полноценной широкой дорогой без торчащих на пути корней и рытвин. Он шумно втянул носом бодрящий таёжный воздух и смачно сплюнул себе под ноги, наконец-то без приветствия обратившись к Крабу с мрачной ухмылкой.       — Смотрю, отделал базу по полной программе, чуть ли не стену кремлёвскую выстроил, ещё бы вертухаев поставил. Воспоминания плохие покоя не давали? Или повторять по новой не хочется? — скептически обвёл округу воспалёнными буйством глазами.       — Некоторые были не так уж и пло́хи, — без единой попытки пикировать сарказм Миши согласился Юра, лишь подначивающе кивнув. — Есть что вспомнить, и не мне одному. Те же знаешь, у кого можно узнать подробности, думаю,  там тоже об этом помнят.       Миша с трудом проглотил язвительный намёк Краба, ощущая в висках клокотание бешеного пульса, приносящее щемящую боль, и добела сжал ладони, спрятанные в карманах куртки, в твёрдые кулаки. Дыхание стало тяжёлым и рваным, черты лица окаменели в уничтожающем экзерси́се.       — И правда, не каждый день увидишь, как у твоего горла держат нож в намерении перерезать глотку как свинье, — весьма довольно хмыкнул Кисловский, в силу своей армейской выучки краем глаза осматривающий распределение людей Краба по базе.       Хмурые от дерзкого начала разговора Лиховцевы, не сводившие пристального взгляда с гостей, многозначительно переглянулись и сразу поняли друг друга – Паша дёрнул челюстью и угрожающе снял с плеча ружьё, а Женя мазнул ладонью по носу и перехватился за цевьё́ охотничьего карабина, вполне пригодного для оттеснения хищника самого высшего порядка.       С преимущественной инерцией невозмутимый Краб приблизился к разъярённому Мише и задержал на нём тяжёлый прищур, сгустивший на лбу глубокие морщины. Сквозь размеренный терпеливый вздох он поджал губы и отвёл глаза в сторону, выдерживая карающую для несдержанного соперника паузу.       — Слушай, ты грудь-то не раздувай, — восходящая по гортани ультимативная интонация Юры острым ножом резанула по уязвлённому эго Куплета. — Я тебя по-человечески сюда пригласил, чтобы без лишних тёрок по факту прояснить ситуацию. Это в твоих интересах в первую очередь, ты же сечёшь.       Кисловский гневно раздул ноздри, рывком вытащил руки из карманов и с предостережением затрещал фалангами пальцев, зажатыми в кулаки, чем заставил своих людей и принимающую сторону отщёлкнуть оружейные затворы. Испепеляющий взор парня, блестящий ненавистью через стекло голубых радужек, втесался в сдержанные черты лица статичного Юры, упивающегося своей всемогущей гегемонией.       — Пристреляем ружья? — в довершение своей аффективной риторики разрядил накаляющуюся обстановку Олейников.       Он безобидно кивнул в сторону тропы, ведущей в открытую тайгу, и на правах хозяина непринуждённо двинулся в искомом направлении, чем снова бросил вызов кипящему от ярости сопернику. Таёжная ширь плотным вечнозелёным массивом сужала узкую тропу, окружённую пышным лапником, которая с хтоническим гипнотизированием зазывала всё дальше в темноту чащобы. Неясно откуда, будто бы сам компас путал концы света в этом богом забытом месте, доносились дикий рёв крупного зверя и всполохи крыльев птиц. Грубые протекторы берцев идущих утопали в мягком ковролине мха, усеявшем бугристую землю – торчащая горная порода, хрустящие шишки и хворост, сухие листья, коричневые сосновые иголки. Промозглый ветер, разгоняющий стылость с поверхности Ярапа, бурлящего за обрывом совсем где-то рядом, неприязненно леденил хмурые лица. Женя молчаливо снял с плеча двуствольное охотничье ружьё и неторопливо передал Юре. Последний раскрыл его и самолично вставил в патронник два свинцовых патрона крупного калибра. Обернувшись к Куплету, которого до этого он намеренно игнорировал, Краб, рывком приведя оружие в боевую готовность щелчком ствольной части с прикладом, кивнул ему с приглашением. Миша с негодованием дёрнул желваками на скулах и махнул своему человеку, который поднёс ему собственную охотничью винтовку с прицелом. Кисловский не менее мастеровито проверил патронник оружия, который, как и было принято, оставался пустым. Имея нехилый опыт жестокого военного ремесла, он помнил о правиле, которому ему на всю оставшуюся жизнь научил ушлый и такой же, как и он сам, контуженный прапор в Афгане – заряжать оружие только своими боеприпасами, и никогда не принимать готовый к бою огнестрел из чужих рук.       — Без тёрок, говоришь? — умело перехватил оружие руками, направив дуло в землю и надменно цокнул. — Так ты сам их начал, Юр, ещё в девяносто первом. Припоминаешь? — с откровенной ненавистью в презрительном взгляде начал Кисловский с металлическим отблеском претензии в гортанной интонации.       Олейников дипломатично поджал уголки губ, закинул ружьё на плечо и поднялся на невысокий гористый архипелаг, где бесстрашно остановился у самого края шумного обрыва над Ярапом. С непередаваемым венценосным превосходством надавил на соперника пристальным укором сверху в низ. Куплет скользнул периферией взгляда по сторонам в радиусе своего поля зрения, чтобы прикинуть удалённость людей Краба от него самого. В опасной близости стоял только Лиховцев-старший, пронзительное охотничье чутьё которого на уровне волновых содроганий было самым совершенным анализатором угрозы. Фонящий неуёмной яростью Куплет, раскрывающий себя своей же физической несдержанностью, сплюнул под ноги и рывком поднялся к сопернику, который всё ещё возвышался над гостем с издевательской недоброй мимикой.       — Ты, Куплет, лучше меня знаешь, кто первый начал этот кидо́к! Прогони тему – как быстро после того, как ты скорешился с Джемом, вы с Кислым схлестнулись меня грохнуть? — во всеуслышание изобличил его Юра размеренным голосом, преисполненным обвинительным утверждением.       — Я мог позволить тому залётному чеченцу замочить тебя здесь ещё раньше. Мог спокойно снять твоего человека, и этих проблем бы у нас не возникло, — небрежно кивнул головой в сторону Лиховцева, который настороженно закинул ладонь на нательную кобуру под спецовкой и многозначительно моргнул Жене. — А не сделал это, о чём сейчас пиздец как жалею, только из-за Иры.       Кисловский, всё ещё намеревающийся без конкретного плана сделать что-то необдуманное, всем сердцем желал жить и вернуться домой. Но одержимость возмездием и мимолётное свидание со смертью на поле боя наложили на него отпечаток волевого безрассудства. Смиренно понимающий все риски и последствия, он с сокрушённой досадой опустил метающиеся глаза к обрыву, спиной к которому непредусмотрительно стоял Юра. Миша понимал, что этот брод может стать его последним пристанищем вне зависимости от того, утянет он с собой Олейникова или нет.       — А теперь давай на чистоту?! — Краб вопросительно вскинул брови и выжидающе кивнул Мише. — Ира давно уже здесь не при чём. Она вне игры. Забыли про неё, она твоя жена, и больше не представляет для меня интереса. Я не претендую. Вопрос только в том, почему помимо этого мы всё ещё на ножах, — неторопливо рассудил, приблизившись по краю каменистого обрыва к Куплету.       — Ты убил моего брата! — изгрудно инкриминировал Куплет с животным рыком и выспыльчиво указал на него пальцем.       Юра упёр ногу в каменный валун, подавшись в сторону сопернику, и устроил охотничье ружье на колене:       — Это был вполне честный расчёт за ваши дела! Преступление и наказание – две крайности одной сущности, — невозмутимо парировал с циничной усмешкой, не коснувшейся его серых глаз, слегка сгорбив спину.       — Ты обломишься, Краб! Я здесь не для того, чтобы спустить это на тормозах! У нас был, есть и будет повод для резни. И я в своём праве завалить тебя прямо здесь за всё разом – теперь моя очередь, — безумный блеск голубых глаз Куплета предостерегающе давал понять Олейникову, что взбалмошный парень в любую секунду может выкинуть непредсказуемый подляк. — Давай так – ты гарантируешь, что мои люди уйдут отсюда целыми и невредимыми, если мы не добазаримся, а сами решим по справедливости без лишних глаз. Живым отсюда уйдёт только кто-то один!       Вооружённые мужчины, инстинктивно расправившие плечи, чтобы казаться солиднее и угрожающе, опасливо переглянулись, но были готовы броситься стенка на стенку. Напряжённый в струну Лиховцев, на бескровном лице которого не дрогнул ни один мускул, терпеливо ждал приказа. Не сводя тяжёлого проницательного прищура с бешеного Куплета, закинувшего винтовку на плечо, Юра вскинул ладонь, которой распорядился не открывать огонь. Продолжая стойкую оппозицию, Краб уже не мог позволить себе отступить и сменить наседающую риторику, но отчаянно блефовал, чтобы скрыть своё уязвлённое положение. Кисловский же, отчаянно готовый на смертельный трюк, сжал губы в тонкую кривую и с неистовым вызовом дёрнул подбородком, пробарабанил пальцами по прикладу винтовки.       — У меня тоже есть резон загасить тебя, тем более я в большинстве и на своей территории – тайга большая, места много. И кто мне что предъявит? Джем? Ему насрать на тебя, найдётся другое пушечное мясо. Корешок твой Василёк? Да он сто раз подумает, суваться ли в Хабаровск с ответкой. А теперь подумай, ничего у тебя не загорается? Конкретно сейчас расклад такой, что нам с тобой сподручнее заикша́ться.       — Вопрос останется не закрытым! Меня это не устраивает. А поэтому, хочешь ты того или нет, мы решим это сегодня. Тебя слишком много в нашей жизни, и это порядком меня заебало, Краб, — бесновато оскалился Куплет с кротким нервным смешком, приподняв дуло оружия и занеся палец на спусковой крючок.       — Вопрос уже давно можно считать закрытым! Всё, что нам было делить – жизнь уже разделила, честно или нет, это вопрос вторичный, — методично развёл руками Юра. — А если нам теперь нечего делить, то самый оптимальный вариант – разойтись краями. Как думаешь? Сколько чертей в крае обрадуется тому, что мы с тобой здесь перестреляемся? — деловито продолжил вкрадчивой интонацией, но по-прежнему не сдвинулся с места, отстаивая свой нейтралитет. Невесело хмыкнул и покачал головой, в уголках сощуренных пепельных глаз сгустилась паутинка морщин; пульсирующая венка поднялась по шее и достигла виска, заблестевшего от испарины. — Ты пойми, Куплет, парадокс в том, что я не смогу продолжать эту тему, если вальну тебя, а ты не сможешь отпетлять от Джема, если исполнишь меня. У нового человека не будет подвязок, всё съедет с мази́, а московские воры начнут наседать на него за дальневосточную долю. Надо ли объяснять, на кого он спустит всех собак? Ты с ними всеми воевать собрался? Силёнок-то хватит тягаться с блатными в одиночку?       Взнуздавший широкие плечи Кисловский, лица которого коснулась тень раздражительного непонимания, всё же с непривычным для себя терпением выслушал доводы Олейникова, сквозившие откровенным саботажем. Однако от их железной логики он уловил в себе гнев и коротящий высоковольтным разрядом тока голос разума, останавливающий потяжелевшие руки наставить винтовку на Краба. Сделав упор на другую ногу и убрав палец с курка, Миша стиснул челюсти, обрамившие помрачневшее лицо острой линией скул. Уставил острый взгляд в землю и сморил полыхающее нечеловеческой спесью нутро шумным огорчённым вздохом, ставшим практически немым согласием.       — Тема с платиной априо́ри фарто́вая, прогонишь её, и Комсе засветит конкретный подъём. От этого напрямую зависит положение Джема и то, будет ли ему чем крыть на предъявы Тунгуса, — ровная интонация Краба ударными нотами низкого тембра возлагала на каждое слово неоспоримый акцент. — Нам всем здесь есть что терять. Сейчас о семьях нужно думать, о детях, что с ними будет, если мы размотаемся? — апофеозом красноречия Юры стал вопрос, пробивший стальную броню неуправляемой ярости одержимого противоречивыми всплесками эмоций Куплета, теперь стоящего на перепутье между двух зол.       Сулящая что-то непредсказуемое пауза, втесавшаяся в угнетающую симфонию шелеста крон величественных деревьев, звенела в ушах неодолимой скорбью по непрожитому будущему. Миша, истощённый нервным перенапряжением, устало прикрыл глаза от накатившего приступа головной боли после контузии, и судорожно пристроился на продолговатом валуне спиной к Крабу. Отложил винтовку в сторону, зажмурился и мучительно сглотнул, осознавая, что больше может не увидеть Иру и сына, не дожить до рождения их второго ребёнка. Олейников, достигший своим ушлым парламентёрством бескровной капитуляции соперника, гулко упёр приклад ружья в каменный выступ. Как только он удостоверился, что градус напряжения спал, расслабил затекшую на цевье руку от мертвенной хватки, и выпрямил спину.       — Предлагаю один раз – работаем до та́лого, тихо и ровно, а потом возвращаемся к тому, о чём недобазарились изначально!

***

      Ира укрыла заснувшего сына одеялом и отложила книжку со сказками на прикроватную тумбочку, которая была заставлена яркими игрушечными динозаврами разных размеров и окрасов. Невесомо проведя ладонью по пшеничной макушке Жени, она счастливо улыбнулась и всмотрелась в его расслабленное личико. На нём не было и тени сумятицы того кошмара, от которого девушка хотела бы его уберечь. Но было кое-что, что заставляло трепетать её душу и одновременно бояться близившейся выразительности – нежные детские черты таили в себе пока ещё полупрозрачное сходство с Юрой. Девушка до сих пор упрямо сопротивлялась мастерству природы, и раз за разом находила себе объяснения. Однако с каждым днём непризнанное кровное родство очевидно проскальзывало в блеске серых глаз и степенности взгляда, но, к шаткому счастью Иры, толковалось ближним кругом, как непомерно удачная наследственность генов своего легендарного деда. Услышав размеренное сопение, Ира поцеловала сына в лоб. Щёлкнула ночным светильником, озарившим тёплым светом угол уютной комнаты, и вышла из детской, оставив дверь приоткрытой.       Шли вторые сутки безвестного отсутствия Миши. Кисловская не могла найти себе места, изводила себя навязчивыми мыслями и впадала в ступор от разрастающейся неврастении. Она откровенно признавалась себе в том, что не могла однозначно понять, за кого переживала больше. Первичное гадливое чувство вины за боязнь смерти Юры перед долгом мужу изрядно гнобило девушку совестливым самобичеванием.       — Как это ты не знаешь, Гриш? — ломаным голосом раздражённо фыркнула в трубку немногословному Васильеву. — Ты его друг! Не нужно мне тут сейчас врать! Что у них там происходит? Говори как есть!       — Ирин, я же сотый раз тебе повторяю – тайга, связи нет. Охотятся парни, манки́ установили, капканы, все дела – один день там никого не устроит, — раздражённый голос Гриши зашуршал помехами на радиоволнах.       — Тогда почему ты вернулся в город в тот же день? Вы же вместе уехали в Хабаровск!? — устало уперев заморщенный лоб в сжатый кулак, проговорила Ира сквозь отчаянный вздох. — Может, они там уже перестреляли друг друга к чертовой матери?! М-м-м?       — Да потому! Потому что дела нарисовались! Контейнеры с тачками с Японии разгружают, мне нужно было срочно решить с растаможкой! — отрывисто выплюнул Василёк, замяв концовку притворным покашливанием. — Ты бы, Ир, угомонилась, алло, да? И не лезла не в свои дела, ага? Как только Миха освободится, он тебе позвонит.       Кисловская мятежно зарычала от непонимания и бешенства и импульсивно отключилась, грохнув трубку о стеклянную поверхность журнального столика. С новой попыткой прояснить ситуацию она судорожно схватила телефон и набрала трясущимися пальцами номер по памяти. Невостребованные гудки вызова резонировали вырывающемуся из груди сердцу, по низу живота разлилась неприятная вязкость кошмарного предчувствия.       — Привет, Юль! Как дела? Как Викуся? — протараторила Ира, закусив губу от нетерпения перейти к конкретике.       — Всё хорошо, а чего ты так поздно? Что-то случилось?       — Я… Миши уже вторые сутки нет дома, — вскочила с дивана и подошла к окну, с которого варварски оттянула тюль и осмотрела тёмную придомовую территорию. — Он уехал в Хабаровск к Олейникову, а мне так не спокойно, они собирались поехать в тайгу на охоту, понимаешь? Может, ты… позвонишь Надежде? Узнаешь, вернулся ли Юра домой? Я не могу найти себе места…       На том конце провода раздался досадный шелестящий вздох:       — Ир! Ирочка, я давно хотела тебе сказать. Только послушай меня, пожалуйста, слышишь? Послушай и не перебивай, и не обижайся, это ради твоего блага. Я знаю, что ты звонишь узнать о Юре, мне можешь не врать, не проведёшь. Я видела, как вы с ним вели себя за столом на крестинах, — нервно проговорила Юля, задыхаясь от волнения и неловкости. — Надя беременна, она узнала, что ждёт ребёнка буквально на днях… а сейчас она лежит в больнице на сохранении… И я не буду звонить и нервировать её. Из-за тебя не буду.       Иру окатило кипятком. На ватных ногах она бессознательно добралась до дивана и грузно рухнула на кожаный подлокотник. Прикрыла глаза, с которых покатились слёзы, и накрыла пылающее лицо липкой ладонью. Уставшие черты исказились в мучительном лицедвижении.       — Отпусти его уже, Ир, у них своя семья. Ты замужем, у вас с Мишкой сын растёт, ты сама в положении. Ну, ведь как сыр в масле катаешься, ну что тебе ещё нужно? Ты же знаешь, кроме Миши у меня никого не осталось, я просто не могу на это смотреть, понимаешь? Я всегда буду на его стороне. Он не заслуживает такого, а ты… Ты, прости, конечно, не ценишь то, что имеешь. У тебя есть всё, что ты можешь пожелать, а самое главное, человек, который до безумия тебя любит и боготворит. За ним ты как за каменной стеной!       Девушку остро задел настрой Юли. Она затряслась от злобы, с трудом сдержала крик и сомкнула губы; проглотила застывший в горле ком. Ей так захотелось выложить родственнице всю нелицеприятную правду об обстоятельствах смерти Кислого и причастности Краба, о циничной роли его жены в судьбе её дочери, но здравое понимание того, что она испепелит ещё две невинные жизни, взяла над ней верх.       — Ты не понимаешь, Юля! — прохрипела Ира от щемления в пылающем гортани. — Эта стена меня и придавила.       Застывшая в сгорбленной позе Ира смотрела в одну точку и слушала непреложный телефонный гудок. Битый час она то включала телевизор, вещающий об очередной перестрелке в центре города, то хватала журнал, но не могла понять смысла слов и предложений, подбегала к окну, снова и снова безрезультатно пыталась дозвониться мужу. Ошарашенная Кисловская, дрожащая от волнительного холода и безысходности, небрежно раскрыла мини-бар в полутёмном каминном зале и решительно налила на дно бокала крепкий виски. Ира протяжно взвыла, сомкнув отяжелевшие веки, и с отрицанием замотала головой. С недоверием посмотрела на не пригубленный алкоголь и неуверенно придвинула его к себе по столу. Только она поднесла бокал к губам, которые тут же окропились коньячными горькими нотами, как Калерия Викторовна властно выхватила его из рук девушки и с плеском содержимого вернула на дубовую поверхность.       — Ирина Евгеньевна! — отчеканила высокой нотой недоступного для её статуса повеления и вздохнула. — Ирина, — с мягкой тональностью позволила себе опустить формальности, — ну вот что Вы делаете? Вам нельзя, Вы ждёте ребёнка.       Заплаканная Кисловская растёрла красные глаза кулаками и беспомощно проскулила навзрыд.       — Я не знаю! Я ничего не соображаю! Я просто хотела, чтобы всё было хорошо, я так пыталась, так старалась, но я больше не могу! Ну не могу я так жить! У меня нет сил! Почему всё так? Почему?       Вытянутая в струну горничная сомкнула губы в тонкую линию, манерно расправила по бёдрам идеально выглаженное платье-карандаш и осанисто присела за стол рядом с девушкой.       — Сколько бы я не спрашивала себя за что́ и почему нам даются те или иные невзгоды, я никак не могла ответить на этот вопрос – сначала нужно было решать проблемы, потом думать, как устранить последствия их разрешения, а потом появлялись новые, и всё по накатанной. Но со временем я поняла, что это не злой рок, не проклятие, не возмездие, это просто наша земная данность, иного пути нет, — горько вздохнула она, изящно расположив ухоженные изящные ладони на поверхности стола. — Но знаете что в этом всём самое важное? То, что прежде всего нужно быть героиней своей жизни, а не её жертвой.       — Но как? — Ира подняла к женщине потерянный взгляд мутных глаз и поёжилась, поджав губы.       — У Вас потрясающий сын, любимое дело, но самое главное, доброе сердце и стойкая воля, иначе бы Вы давно превратились в беспринципную стерву с таким-то окружением и с таким мужем. А ещё Вы носите под сердцем ребёнка – эту силу природы никому и никогда у нас не забрать. Вы уже героиня, Вы каждый день боритесь с прошлым и отстаиваете саму себя, не позволяете себе черстветь и быть равнодушной к чужой беде, — заверительно кивнула девушке и с поддержкой накрыла её ладонь своими тонкими пальцами. — И только Вы знаете, как правильно поступить в этой ситуации. Вам есть ради кого жить и ради чего бороться. Ира, Вы нужны своим детям, не смейте останавливаться.       Девушка изошла новой волной жалобных всхлипов и покачала поникшей головой.       — Я ведь сразу это поняла, когда Вы приехали сюда. До Вас здесь бывало много девушек, но все они были падки на деньги, доступны и бесхарактерны, были согласны на всё, лишь бы задержаться, и поэтому очень быстро надоедали Михаилу Александровичу. Но когда появились Вы, то мне стало понятно, что Вы бы и рады сбежать из этой золотой клетки, да только уже не отпустят, — с дружелюбным уверением кивнула тёплыми карими глазами Калерия Викторовна и неглубоко, но добродушно улыбнулась. Её фарфоровое лицо смягчилось от светлых намерений. — Я знаю, что Вы живёте в мире, где мужчины правят балом, где женщины всего лишь красивое приложение. А ещё знаю, что женщин научили говорить тихо и носить помаду, но те дни уже закончились. И это про Вас, никогда не забывайте об этом!       Растроганная заботой неравнодушной горничной Кисловская, обделённая напутственной материнской мудростью с самого рождения, раскрыла дрожащие губы и настырно сдержала слёзы. В её благода́рном усталом взгляде развеялось прежнее бессилие и былой отпечаток малодушия, изумрудный радужки заблестели волей к жизни, вздымающиеся от сбитого дыхания плечи элегантно расправились в ровную линию.       — Это про нас с Вами, Калерия Викторовна, — в надорванном голосе Ира крепче сплела их руки и измученно улыбнулась в ответ с кивком, словно дала клятвенное обещание. — Про нас!

***

      Услышав в ночи твёрдые шаги и тягостное стенание в темноте лестничного холла, Кисловская подорвалась с дивана в гостиной и с треском стянула с себя тёплый плед. В дверях стоял покачивающийся Куплет – светлый кашемировый джемпер под  распахнутой кожаной курткой был насквозь пропитан яркой кровью. Плечи вздымались от хриплых затяжек в груди. Пустые голубые глаза, остеклённые зловещей бесстрастностью, остановились на застывшей в дверном проёме побледневшей девушке. Ира испуганно всхлипнула, округлив блестящие глаза и раскрыв рот.       — Ты ранен? Что случилось? — без раздумий о собственной безопасности она возникла перед мужем. — Чья это кровь? Чья? Не молчи! Что произошло? — задрожала от ужаса и подняла к мужу растерянный метающийся взгляд.       — Я решил с ним вопрос, — измотанный Кисловский терпко сглотнул.       Утомлённые очертания его лица накрыло патологическое озлобление – скулы заходили острыми выступами, взгляд стал мрачным и жестоким. Он втянул тёплый воздух носом и испустил ядовитую закись лёгких шумным выдохом. В нос Иры ударила тошнотворная металлическая примесь с крепким алкогольным шлейфом, от которой она брезгливо сморщила нос. Пульсирующую голову девушки застлал туман, в глазах зарябили отблески приглушённого света, доносящегося с гостиной.       — Ты… ты… Нет! Нет!… Ты что, убил Юру? Убил? — рвано проскулила Ира, насупившись от шокового аффекта, и до боли рванула себя за волосы. — Ты убил его? Это его кровь? Его? — бесстрашно схватила его за края куртки и грубо затрясла, после чего принялась бить кулаками по груди.       Куплет с непростительной обидой смотрел на теряющую рассудок Иру, мотающую головой и захлёбывающуюся надорванным воем. Руки непроизвольно сжались в кулаки, но расслабились и оттеснили истерящую жену.       — Живой он! Живее всех живых! — злобно процедил, мазнув тыльной стороной ладони по губам. — А меня́ во́т ты убива́ешь, режешь без ножа! Я думал, что сдохну сегодня – и умирал бы с твоим именем на губах. А ты за его шкуру переживаешь, затрясла тут потрохами. Даже слезинки бы сраной не проронила по мне! И от ребёнка бы моего, наверное, избавилась, да? Сделала бы аборт, признайся? На хуй он тебе был бы нужен, если бы я отправился червяков кормить? Ты же не хотела его, а я тебя заставил!       Лицо Иры застыло в смешении горестных слёз, всё ещё недосягаемого облегчения и гневного омерзения от слов мужа. Она стиснула зубы, истошно зарычала и звонко выдала ему хлёсткую пощёчину. Куплет дёрнул челюстью и отвёл голову в сторону, преисполняясь нечеловеческой злостью, так пугающей девушку неукротимым зверством.       — Чё под него ложиться приятнее было, да? Думаешь, любит он тебя? Да хер тебе, Ир, выкуси! Потаскал тебя, а дальше зассал по углам! — покрутил фигой перед её лицом. — Не нужна ты ему – тогда не нужна была, иначе бы рвал и метал за тебя, а теперь и вовсе не нужна. Отказался он от тебя ради таких красивых зелёных бумажек и мнимой короны на башке, — цинично усмехнулся и растёр влажное от пьяных слёз лицо ладонями, ликующе прицокнув. — Да ты даже своим родителям на хуй не упала! На этом свете я единственный, кто любит тебя искренне и по-настоящему! Весь бы Дальний за тебя вырезал, если нужно было бы!       — Не смей, слышишь?! Закрой свой рот, ублюдок! — стальным голосом рявкнула, горделиво вздёрнула подбородок и величественно расправила спину. — Я развожусь с тобой! Джем не посмеет мне помешать!       Куплет порывисто подался в сторону обезоруженной Иры, чем понудил её неосторожно попятиться назад. Схватив пискнувшую от страха жену, он грубо схватил её за растрёпанные волосы левой рукой, а правой зафиксировал лицо, чтобы она смотрела ему в глаза. Склонился к девушке, сладостно втянул запах её кожи, и прижался носом к кончику её носа.       — Ты только моя! И всегда будешь моей женой, поняла? Перестанешь ей быть только в одном случае, думаю, поняла в каком, озвучивать не нужно! Усекла? — остервенело прошептал в её раскрытые губы и крепче сжал женскую щеку пальцами под скулой.       — Усекла, — сдавленно зашипела Ира от боли и судорожно закивала, давясь горячими слезами.       — Сейчас перестаёшь исте́рить и не́рвничать – это вредно для ребёнка! Женьку ещё разбудишь своим скулежом! — в уже ровном низком тембре проговорил и отстранился от запуганной Кисловской. — Поднимаешься в спальню и ложишься спать! Завтра поедешь в больничку провериться. И молись, что бы с ним всё было в порядке, иначе я не знаю, чё я с тобой сделаю, —  тыкнул пальцем в её плоский живот.       Ира сдержала протяжный всхлип за дрожащими губами и смиренно прикрыла глаза, подчинившись сигналу мозга "замри", когда минутой позже опомнившийся Куплет, ведомый нездоровой переве́рсией, прикоснулся губами к её виску:       — Т-ш-ш, ну чего ты, маленькая моя, напугалась? — нежно смахнул слёзы с её щеки разбитой фалангой. — Всё хорошо, всё нормально, иди наверх. Я сейчас приду к тебе.