Бонус

1997 год, Комсомольск-на-Амуре

      Исток бархатной осени светлой печалью согревал тоскующее сердце. На пороге холодов природа в последний раз воспряла духом — взнуздала округу примерить багряно-золотую парчу́, струящуюся россыпью резной листвы в порывах всё ещё ласкового ветра. Особенно красив золотой век сентября казался Ире здесь, на Мала́йкине – душевный шелест пышных крон убаюкивал тихой колыбельной, струящаяся речная гладь исцеляла душу энергией первостихии, витиеватые тропинки редколесья вели в нерукотворные чертоги таёжных просторов, не обесчещенные рукой человека.       Ира до боли в лёгких вдохнула свежий воздух, изобилующий кислородом, прикрыла глаза и вскинула голову к небесной лазури. Тёплые лучи солнца нежно согрели щёки. Девушка грустно улыбнулась и томно вздохнула. Возведя жаркий июль девяносто первого года в культ и родившись в ореоле августа, по прошествии лет она всё же страстно полюбила осень. Именно осенью её настигали известия о том, что в ней теплятся жизни её детей. Именно осень скупо одаривала её встречей с любимым мужчиной — по прихоти судьбы или по злобе людской. Та цена, которую платила Ира за это, была губительной для её женского счастья – годы за одно мгновение в мрачных отзвуках аллегорических упрёков.       Радостный детский визг побудил дрогнуть веки и вырваться из солнечного променада. Неподалёку от береговой линии Амура расположился богато накрытый стол, окружённый лавками; тут же в сторонке дымился мангал, у которого крутился повар. Джем отмечал очередной день рождения здесь, на острове, в окружении своих близких и приближенных к их кругу. Мала́йкин негласно считался островом предводителя "Общака", а в криминальных хрониках был прозван кузницей будущих криминальных деятелей. Разорившаяся с крахом советской власти турбаза "Дружба" была переоборудована Джемом в спортивный лагерь, в котором "оздоровля́лась" подрастающая молодёжь, именуемая в милицейских сводках беспризорниками. Посредством жёсткой спартанской дисциплины и упора на боевые виды спорта подростки, бесцельно болтающиеся по улицам, закаляли дух, примыкали к движению, и знали, кому быть за это благодарными.       Сидевшие за столом мужчины, сподобившиеся в праздничной суете не обсуждать рабочие вопросы, уже были увеселены алкоголем – громко хохотали, похлопывая друг друга по плечу, о чём-то активно спорили и гулко чокались наполненными стопками в новом тосте. Во главе шумного сборища сидел Джем, одетый в красный спортивный костюм. Его широкое лицо, раскрасневшееся от гогота, сегодня было лишено налёта жестокости, было добрым и гостеприимным. Он с одышкой заходился свистящим смехом и беззаботно отмахивался на ехидные шутки в свою сторону. По бокам от него друг напротив друга пристроились его близкие. Скалящийся усмешками и матерными присказками Слон что-то с усердием доказывал хитро ухмыляющемуся Куску. Мазнув ладонью по колючему щетинистому подбородку и наморщившись, первый вскинул троеперстие и с неуместной случаю серьёзностью терпеливо долдонил последнему обстоятельства дела. Второй лишь скептично поджимал губы и вскидывал брови на каждый аргумент, сгущая продольные разрезы на изрешечённом шрамами лбу. Рядом со Слоном сидел Кисловский, одновременно совмещающий участие в жарком споре блатнико́в и отвлечённое наблюдение за женой, давно уже покинувшей стол. Помимо них компанию Джему составили несколько приближенных авторитетов-положенцев на стратегически важных для лидера "Общака" городах Дальнего Востока.       Вдоль берега туда-сюда сновала пара-тройка подростков, которых запрягли в качестве холу́ев – менять угли в мангале, приносить с кухни тарелки с закуской и алкоголь, и даже присматривать за сыновьями Куплета. Парни, счастливые уже тем, что их допустили настолько близко к высокопоставленной верхушке движения, выполняли поручения на совесть, а за рукопожатие с самим Джемом, казалось, были готовы продать родную мать.       Кисловская обернулась на шум детской возни на фоне пьяного ржания мужчин и выцепила сторонним взглядом сыновей. Именно сейчас была особенно наглядна разность их потенциалов. Пятилетний светловолосый Женя нашёл себе место на лавке около старого кедра. Уже больше часа он с неведомой для ребёнка его возраста усидчивостью и неподдельным интересом листал широкоформатный тонкий а́тлас динозавров, которые всегда были его страстью. И хоть ему было сложно собирать буквы в длинные и замудрённые слова, именующие названия видов, он внимательно и рассудительно вглядывался в красочные картинки и крутил в руке реалистичную фигурку доисторического чудовища, сравнивая искомый образец с художественным изображением. Его младший брат, светло-русый и голубоглазый двухлетний Серёжа, был полной противоположностью – неустанной егозой, живчиком. Заставив одного из подростков сорвать ему прут, он бегал с ним по берегу и хлестал полусухой рогоз. После того как вся доступная ему поросль была притоптана, он с открытым ртом побежал к курящим мужчинам. Серёжка хулиганисто принялся лезть к Слону, толкая и подпрыгивая, хватая за края кожаной куртки. Когда тот игриво хватал мальчишку за шиворот и отрывал от земли, ребёнок притворно визжал, чтобы его отпустили, и по новой продолжал нападение исподтишка с хитрой улыбкой.       — Ну, Сергуня! Ну, бандюган! — с одобрительной усмешкой цокнул Джем, усадив внука к себе на колени и протянув ему очищенный апельсин.       Серёжа выхватил фрукт и швырнул его в сторону брата, который отказался бесцельно носиться с ним по берегу. Гости дружно загоготали от невоспитанности ребёнка, как две капли воды похожего на Куплета, и нашли в этом повод для очередного тоста.       — Мало уделяешь, Джем! Фуфлишь! Да, фраер? — гоготнул Слон, подмигнув гиперактивному мальчишке, и махом опустошил стопку с водкой, даже не поморщившись.       — Я что говорила тебе, Сергуша? А? Разве можно пинать людей? — с грозовым упрёком Ира схватила Серёжу за капюшон ветровки и присела перед ним после его очередной выходки. — Разве можно кидаться едой и обижать брата? Ты сейчас вернёшься домой и встанешь в угол, если не перестанешь безобразничать!       Избалованный отцом ребёнок, разительно и необъяснимо для родительской любви ставший, в отличие от первенца, любимчиком Миши, обиженно сжал губы и притворно захныкал без намёка на слёзы. Рядом стоял насупленный Женя, прижимающий к себе игрушечного динозавра.       — А Макаренко своих табуреткой бил – "Педагогическая поэма", читала? — беззлобная поддёвка заставила сердце Иры беспокойно встрепенуться.       Девушка через силу сдержала расходящиеся от радости уголки губ и притворно хмыкнула, обернувшись. Перед ними стоял Краб, вложивший руки в карманы коричневой кожаной куртки. Светлое мужское лицо накрыл восторг – в уголках серых глазах, лучащихся тёплым блеском, сгустилась паутинка морщинок, губы дрогнули в искренней улыбке, взгляд приобрёл нежную выразительность. Кисловская томно взглянула на него и озарилась счастливым сиянием. Маленький Серёжа, воспользовавшись замешательством матери, рванул с места и скрылся за плетенью багульника. Без приветствия и словесной сцепки Краб сосредоточил пытливый взор на Женьке. Ребёнок с интересом приковал фокус зрения к мужчине, которого видел всего лишь второй раз в своей жизни, но которому почему-то слепо верил, словно чувствовал какой-то подвох.       — Любишь динозавров? — заприметив в руках ребёнка игрушку, участливо поинтересовался Юра, кивнув и протянув руку. — Покажешь?       Завороженная Кисловская смотрела на сына, щедро протягивающего пластикового динозавра Олейникову. Куплет редко вникал в увлечения сына, и совершенно не поощрял любовь к вымершим ящерицам, считая, что потолком мальчишеского любопытства в его возрасте должно быть огнестрельное оружие и Шварценеггер. Однако степенного Женю занимали интеллектуальные виды занятий.       — Это хищник! — воодушевлённо отрапортовал мальчик, озарившись горделивой улыбкой от редкой возможности продемонстрировать свои знания. — Тиранноза́вр Рекс!       Юра торжествующе улыбнулся и присел перед ребёнком на корточки, покрутив в руках игрушку и вернув ему обратно.       — А хочешь, я покажу тебе другого хищника, который жил в одно и то же время с этим твоим Рексом? — интригующе предложил он, вскинув брови. — Причём живого!       Женя замешкался, но его серые глаза засияли щенячьим восторгом. Он вклинил в Краба тот самый рассудительный взгляд, а потом поднял голову к Ире в надежде получить разрешение, отказать в котором последняя просто не могла.       — Живого? — взахлёб воскликнул мальчишка, как заколдованный смотря Юре в рот. — Правда-правда?       — Живее всех живых! Правда! — с прочным уверением усмехнулся Краб, мельком взглянув на Кисловскую, изумлённую нехитрой беседой родственных душ. — И маму с собой возьмём, как тебе такое, м? — мягко улыбнулся и остановил пытливые глаза на ожившей Ире, с откровенным влечением смотрящей на него.       Окрылённая проникновенными минутами единства Ира в упоительном беспамятстве утратила связь с обыденной реальностью. Будто она попала в спасительный сон, вторглась в иное пространство, центром которого стали только они – он, она и ребёнок, а всего остального и вовсе никогда не было. Будто всё должно было случиться именно так. Сейчас она не хотела думать о муже, семье Юры, о губительных реалиях их положения, о баррикадах, выросших между ними за прошедшие годы. Ира держала сына за руку и не сводила очарованного взгляда с Юры, держащего ребёнка за вторую руку, попутно рассказывающего что-то захватывающее, что она часами бы слушала, лишь бы его вкрадчивый голос никогда для неё не затихал. Береговая линия, по которой они шли, ласкалась пенными накатами ряби на илистую сушу, блеклые лучи солнца доносились сквозь резные таёжные купола. Прохладный ветер развивал длинные волосы девушки, опаляя раскрасневшиеся здоровым румянцем щёки. Краб поворачивал корпус к Ире и с неугасаемой нежностью очарованно смотрел на неё, мечтательно и безмятежно улыбаясь. Кисловская отвечала ему взаимной благосклонностью, заходясь трепещущим теплом в каждой клеточке своего тела. Сердце бешено подпрыгивало и проваливалось, но снова взмывало от радостного детского смеха, аккомпанирующего бархатному мужскому голосу, обращающемуся к ребёнку с неистраченной ласковостью. Раздухарённый краснощёкий Женя жадно ловил глазами Юру и сразу же переводил взгляд на безмятежную Иру, крепче сжимая своими маленькими ладошками их руки.       — А когда мы его уже увидим? — нетерпеливо разразился беспокойством ребёнок, начав коситься на кустарники, венчающие пологий склон. — А где ружьё? Как же без ружья? Он же хищник!       Ира засмеялась, отчего-то подумав, что Юра хитро выдумал эту историю, чтобы наладить контакт с ребёнком, а потому решила не лезть, оставив право отвечать ему самому. Олейников без тени колебания предприимчиво хмыкнул, озарившись беззлобной усмешкой, сгустившей продольные разрезы морщин на лбу.       — А мы с тобой справимся с ним голыми руками! — ещё пуще заинтриговал он Женю, а тот раскрыл рот и с непониманием уставился на девушку. — Видишь? Вон там – берегой вал? Нам туда! — Краб склонился к мальчишке, накрыв детские плечи ладонями, и указал на рельефный изъян суши рядом с сухим бурело́мом.       Ира с показным неверием и уличением во лжи покачала головой игриво усмехнувшемуся ей мужчине, откинув развивающиеся на ветру волосы с лица. Ей было до ужаса интересно, как он будет выпутываться, чтобы не разочаровать распалённого неугомонным интересом Женю. Юра лишь с вызовом предложил ей подойти ближе, зазывно метнув глазами, и вернул руки в карманы кожаной куртки. Девушка снова очаровалась его самообладанием и надёжностью, отказываясь верить в то, что он способен расстроить ребёнка. Они неторопливо в тишине приблизились к береговому валу, искорёженному накатом воды. Это была мелководная низкая гряда, сложенная песком, дно которой покрывала разноцветная галька. Женя с непониманием смотрел в дрожащую мутную поверхность, по которой от точки возмущения расходились круговые волны. Юра задрал рукав куртки и опустил кисть в холодную воду вала. Женя боязливо отошёл на пару шагов и упёрся спиной в Иру, не сводящую с Краба увлечённого взгляда. Мужчина вытащил из мути самую крупную широкоовальную раковину серовато-коричневого цвета со спиральными рёбрами и отполированным до блеска оранжевым нутром.       — Ну что, Женька? Будем на хищника смотреть? — поддразнил Олейников и протянул ребёнку ракушку.       Ира заметила, как сын перестал улыбаться. Вместо этого раскрыл ладонь и принял раковину – внимательно рассмотрел её со всех сторон и даже прижал к уху.       — Это улитка! — выдал незыблемый вердикт мальчишка Юре с укором. — Он водое́дное, воду ест!       Краб снисходительно ухмыльнулся, мазнув кончиком языка по губе, выхватил растерянность Иры, прижимающей к себе сокрушённо вздыхающего сына, и присел перед Женькой.       — Это раковина рапа́на, а он сам живёт внутри. И вот он, – указал пальцем на ракушку, – самый что ни на есть настоящий хищник, повидавший твоего Рекса. Просто живёт и охотится в воде. Вместо огромных зубов у него острый язык-сверло, с помощью которого он атакует мидий и устриц, — вкрадчиво и неторопливо объяснил, дополняя рассказ жестикуляцией.       — Ну, какой же он хищник? Они большие и страшные! — сообразительно парировал ребёнок и развёл руками, демонстрируя громадные масштабы. — А этот совсем маленький и прячется в домике! Сам всех боится!       Ира успокаивающе погладила сына по голове, понимая, что сейчас ей придётся вмешаться, чтобы развеять детское разочарование. Юра шумно вздохнул в кротком смешке и щёлкнул застёжкой на манжете своей куртки, обратившись к Жене.       — А ты знаешь, что самое важное для любого хищника? Не гигантский размер и острые клыки и когти, а ловкость и сообразительность. В природе, как и в жизни, выживает не самый сильный, а тот, кто умеет приспособляться и беречь свои силы до нужного момента. Огромные ящерицы вымерли, а эти живее всех живых, — многозначительно изложил Юра и поднял глаза к насторожившейся девушке, усмотревшей в его словах второе дно.       С видом мудреца Женя свёл едва заметные брови, словно проверяя информацию на логичность, но в итоге не нашёл чем возразить:       — Эволюция, — согласился не по годам известным ему термином и потряс раковину.       Ира с одобрением улыбнулась Олейникову, а тот с полупрозрачным намёком горделиво развёл руками, в качестве главного аргумента кивнув на Женю. Они дружно засмеялись преждевременной эрудиции пятилетки, которая вряд бы досталась ему, не будь он сыном своего отца. Когда результата от продолжительной тряски ракушки не последовало, Женька лишь горько вздохнул, не получив обещанного зрелища. Краб с благодарностью взглянул на Иру, а потом ободряюще накрыл ладонь мальчика своей.       — Сейчас мы его оттуда выгоним. Ты на него взглянешь и убедишься, что он воочию видел твоего Рекса, — заверил мужчина и мастеровито подул в ракушку, откуда-то зная, как правильно это делать.       Моллюск не заставил себя долго ждать – как только раковина была опущена на сушу, куда не били волны, крупная улитка, от вида которой Ира мерзло поёжилась, вышла из убежища и поползла по илу, отталкиваясь мускулистой ногой. Рапа́н тащил на себе свою раковину, успешно продвигаясь по мягкому донному отложению. Юра подковырнул носом ботинка округло-треугольную сине-чёрную ракушку мидии, выброшенную приливом, и загородил ею путь рапа́ну. Крупная улитка присосалась к встретившейся на пути мидии и затряслась всем своим склизким тельцем, высасывая жизненные соки из жертвы. Как только рапа́н насытился, втянулся в свою раковину и пропал из поля зрения юного натуралиста. Женя с восхищением всхлипнул, никогда не прежде не видя ничего подобного, и нетерпеливо подобрал плоскую раковину мидии, в которой зияла крошечное отверстие с трещинами. Такое вряд ли можно было увидеть в зоопарке, да и вообще в жизни, но он увидел. И навсегда запомнил.       — Ничего себе! Сожрал! — впечатлённый мальчишка засиял как начищенный пятак и широко заулыбался Юре.       — А я о чём! — самодовольно хмыкнул тот, кивнув Женьке.       Материнское сердце Иры вспыхнуло приливом умильности за бесхитростное ликование ребёнка, за их неосязаемую связь с Крабом. В секунду пика счастливой идиллии ей захотелось приблизиться к Олейникову и вторгнуться в мужские объятия, чтобы с теплом его дыхания на своём виске наблюдать за жизнерадостным сыном, склонившимся над ракушкой рапа́на. Она озарилась безграничным благоденствием и безвольно любовалась Юрой, с отцовской заботой улыбающимся Жене. Неподдельная заинтересованность в мимолётном благополучии ребёнка взрастила в девушке бурю проснувшейся любви, которая более не желала тесниться в темнице её плоти. Олейников приблизился к Ире непозволительно близко, встав напротив, и без лишних слов заботливо заправил взлетевшую тонкую прядь волос за ухо. За его спиной Женя, уже не обращающий внимание на взрослых, с энтузиазмом исследователя тормошил раковину хворости́ной, вынуждая рапа́на снова выбраться наружу. После череды попыток мальчишка добился желаемого. С восторгом ахая от увиденного, он преследовал насытившуюся улитку и менял траекторию её движения.       — Мам, а давай он поедет с нами? — вскрикнул Женя, но девушка не услышала. — Мам? Мама? А можно он будет жить с нами в ванне? А когда мы будем купаться, он посидит в банке, — протяжно заканючил и затряс девушку за руку. — Давай, а?! Мама!?       Ира размыто слышала приглушённый детский голос и апатично чувствовала прикосновение извне, но безвольно игнорировала раздражитель. Как заколдованная она с упоением неотрывно смотрела на Юру, который держал её своим чарующим пепельным взглядом. То внеземное тяготение, которое вспыхнуло между ними, парализовало нервы и мышцы. Тела отказывались подчиняться электрическим импульсам.       Со звонким смехом Женя перепрыгивал через крупные камни, встречающиеся на побережье, пользуясь тем, что взрослые подыгрывали ему и подтягивали руками верх на каждом нужном и ненужном прыжке. Беззаботно хохочущий мальчишка необузданно расцепил свои ладони и наперегонки побежал вперёд по берегу, чавкая яркими резиновыми сапожками по илистой полосе. Взлетевшие руки Юры и Иры, бессознательно сокративших дистанцию между друг другом, на долю секунды соприкоснулись. Их неутолимые взгляды, полные волнения и жажды к воссоединению, схлестнулись в немом разговоре – серые глаза пытливо наблюдали как Ира смягчила линию рта в счастливой улыбке, зелёные радужки засияли безбрежной нежностью. Именно так она улыбалась ему, восторгаясь прекрасным звёздным небом на Ярапе, когда он прижимал её к своей груди. Краб без раздумий сорвал с себя непробиваемую маску прожжённого циника. В открытую любовался ей с былым благоговением, приподняв уголки чувственных губ и легонько вскинув брови; пергамент лица разгладился от усталости, развеял оттиск лиходейского ярма. Таким Ира навсегда запомнила его в полутьме отблесков камина на далёкой таёжной базе. Их пальцы теснее переплелись в крепкой сви́вке, стремящейся к нерушимому монолиту – каждый понял, что не готов отпустить. Алый закат только-только занимался на далёком горизонте, осенний ветер шквалисто повеял холодом по водной глади. Пышные кроны деревьев зашуршали убаюкивающей серенадой, в которую сладкозвучно вступили птичьи напевы.       Кисловская скованно улыбнулась, зябло приподняв ворот драпового пальто выше на шею.       — Как тогда на Ярапе, помнишь? — мило заправила пряди волос за уши и мягко сбила голос першением. — Словно и не было этих шести лет.       — Я всё помню, Ир. Ни о чём не забыл, — согласился Краб, снова узрев краем глаз оперившуюся женственность повзрослевшей Иры – соблазнительной, но по-прежнему не утратившей себя прежнюю. — Да и потом, шесть лет – это не срок.       Кисловская грустно вздохнула в неравной борьбе с собой, но на исдо́хе нашла силы снова встретиться с прошлым. Невыносимая тяга к мужчине пересилила в вопросе подбора слов – хотелось говорить от сердца без боязни почувствовать за это стыд. Убедившись, что переплетение их пальцев всё ещё крепко, что это не сон, она посмотрела на удаляющуюся фигуру сына и резко остановилась. Олейников с гордой полуулыбкой скользнул по прыгающему детскому силуэту и, не желая разрывать связующую нить, повернулся к девушке.       — Тогда ты сказал, что всегда будешь рядом… — дрожь её голоса оттенила неугасающую боль, в которой не было и капли укора.       Юра виновато потупил взгляд и терпко сглотнул, дёрнул уголком рта: по шее взвелась пульсирующая венка, достигшая лба, на котором навсегда затесался белёсый шрам. Все эти годы, летевшие как острые стрелы, подчистую перекроили его существо, но были не подвластны над страстью, вспыхнувшей на балконе загородного казино, где произошёл их первый танец.       — Я не врал. Все эти годы я был с тобой, Ир. Мысленно. И всегда буду. До конца, что бы ни произошло, — надломлено произнёс он низким тембром, и сокрыл благодатный взор под дрогнувшими веками. — Это последнее и единственное, что я могу тебе пообещать, — прикоснулся к её щеке тёплой ладонью, невесомо огладив кожу шершавым кончиком пальца.       Кисловская исступлённо прикрыла глаза, утопая в изнеженном трепете. Все слова и вопросы вместе с упрёками и обидами сгорели дотла, а новые признания были бессмысленны.       — Я знаю, ты сдержишь это обещание, — рваным шёпотом согласилась она, смотря на него сквозь размытую дымку в глазах.       Девушка накрыла мужскую руку на своём лице ладонью, напоследок прижав крепче, а вторую устроила на его груди под по́лами расстёгнутой кожаной куртки, ощущая под пальцами гулкие перебивчивые удары. Их лица сблизились в неземном притяжении, соприкоснувшись кончиками носов. Горящие всепоглощающей любовью глаза схлестнулись в немом откровении. Желая навсегда запомнить эту минуту, Ира едва ощутимо огладила его лицо, черты которого были такими родными и одновременно чужими, запечатлевшими дикий век жестоких потерь и вечных войн. На мужских скулах взыграли желваки, Краб перехватил её запястье и приник губами к костяшкам её пальцев, с мольбой в напряжённом прищуре серых глаза прося об ещё одном мгновении перед разлукой.       — Я прощаю тебе, Юра, всё, что с нами произошло и то, чего не произошло, — выдохнула Ира в его приоткрытые тёплые губы, которые нетерпеливо накрыла своими, в последний раз поддавшись счастливому забвению в его спасительных объятиях.