Глава 16

Декабрь 1998 года, Комсомольск-на-Амуре

      Одержимая неуёмной злостью, пробирающей до костей, Ира яростно толкнула дверь в кабинет мужа ладонями. Каждый размашистый шаг отдавался предупреждающим цоканьем острых каблуков по паркетному узору пола. В широком кожаном кресле, на спинку которого был небрежно накинут пиджак, за массивным дубовым столом расслабленно откинулся Куплет, мучительно постанывающий от очередного отходняка после продолжительной пьянки. Чёрная рубаха на нём была расстёгнута под кадыком, а тонкий галстук варварски ослаблен звероподобным рывком руки.       — Ну чё там, блядь, ещё такое? — недовольно рыкнул, не открывая глаз, терпко сглотнул и схватился за ноющие виски. — Я же говорил, не беспокоить меня до вечера! Съебитесь, на хуй! Да хоть конец света, мне поебать!       Кисловская, давно привыкшая к подобному состоянию мужа, лишь закатила глаза, обошла стол и остановилась рядом. Применив немалую силу, передёрнула затвор пистолета и наставила оружие на мужа. Без колебаний нажала на упругий курок. Холостой пороховой заряд громко взорвался, выделив в воздух пары́ серы, а мощная отдача вдарила в непривыкшие к стрельбе пальцы. За секунду немыслимого напряжения выпитый Куплетом алкоголь безвозвратно испарился из его крови, резко сузив сосуды. Он вздрогнул и порывисто раскрыл слипшиеся глаза. Помрачнел от неописуемого гнева, резко оторвал спину от мягкого подвижного заслона и стиснул челюсти, качнувшие желваки на острых скулах.       — Блядь! Ты чё творишь, сука? — буйно ощетинился и вырвал оружие из рук жены, грубо оттолкнув её. — Совсем охуела? Щас бы мозги мне вышибла! Никогда не на направляй оружие на человека!       — А там вообще есть что вышибать? Не всё ещё пропил? — заливисто вскрикнула Ира и вновь приблизилась к столу, с отвращением зыркнув на него из-под бровей. — Сколько раз, твою мать, я тебе говорила не давать детям играться с боевым оружием? Что бы больше я этого дерьма у них в руках не видела! Лимонку бы ещё им дал, придурок!       Кисловский раздул ноздри и испепелил её злобой стеклянных глаз, шумно испустил едкую закись из лёгких сквозь пересохшие губы. Изгрудно хмыкнул и страдальчески проревел от звона в ушах. Мастеровито отвёл защёлку магазина пистолета и извлёк его из основания рукоятки. Убедившись, что патроны внутри отсутствуют, гулко вставил обратно.       — Он пустой, дура ты тупорылая! — отшвырнул увесистый "макаров" на столешницу и шмыгнул носом, откинув спину в кресло. — Пошла вон отсюда!       — А чё ж тогда заочковал-то как девочка, м? — Ира с вызовом кивнула ему. — А? Мишань? Яйца-то жим-жим у нас? Кипишну́л? — ехидно съязвила, прогнув спину и уперевшись локтями в столешницу. — Зассал, небось, что весь Дальний бы судачил, что Куплета грохнула собственная жена?!       — Рот свой закрой! Свалила на хер, я сказал! И без тебя хуёво! — Миша напряг голосовые связки звериным рыком и ударил кулаком по столу.       Кисловская желчно засмеялась и с демонстративной брезгливостью разогнала веером пальцев ликёроводочный смрад, который исторгал её муж:       — Да если бы не я, ты бы уже сдох давно от своих пьянок, алкаш несчастный!       Куплет с силой стянул через голову петлю галстука и выбросил его в сторону, нещадно растёр мутные глаза фалангами пальцев и остервенело зарычал. Полоснул девушку свинцовым взглядом.       — А если бы сдох, — шумно выдохнул ртом и повёл подбородком, — то пошла бы утки выносить за своим Артёмом? Не зря ж я ему всё-таки колени прострелил! М? Тебе же нравится собирать всех немощных и сирых, целый фонд вон забахала на мои бабки!       Ирина смиренно прикрыла глаза, но не сдержалась и закипела от неконтролируемой ярости, которой заразилась от своего мужа после семи адских лет их брака. Все слёзные заверения и клятвы Кисловского о том, что всё изменится, наладится, и они непременно будут счастливы, априори не имели шанса на претворение в жизнь. Ни рождение детей, ни безмятежный период их супружества, ни редкие эпизоды страсти не стали спасительной панацеей. Постоянная война без конкретной цели, не во имя чего-то святого и важного, отложила свой губительный отпечаток на нездоровой психике Миши. Разборки, перестрелки, убийства, покушения, обыски, задержания и так по кругу – всё это можно было пережить только с помощью крепкого градуса, который безвозвратно разрушал его личность.       — Ты больной, Кисловский! Тебе куку́ху свою лечить надо, пока конкретно не поехала! Ты оставил человека инвалидом на всю оставшуюся жизнь просто ни за что! На пустом месте! А он, между прочим, кандидат медицинских наук. Людей после тяжёлых травм восстанавливал, авторскую методику разработал! — злоречиво фыркнула Ира, жеманно цокнув, хотя понимала, что часть вины за это было на ней самой.       Она действительно позволяла себе лишнего. Открыто флиртовала с приятным инструктором-блондином во время индивидуальных тренировок, чтобы хоть немного отвлечься от нездоровой круговерти своей жизни, нехватки надёжного мужского плеча и извечных метаний в чёрно-белых пятнах своих ценностных ориентиров.       — Он лапал тебя за жопу! Ты чё думала, я спущу это на тормозах? Пусть спасибо скажет, что сомо́в в Амуре не кормит! — в одночасье закипел от ярости и с неопровержимым аргументом указал пальцем на жену. — Будет теперь методики пробовать на своём болтунце́! Один хер импотентом останется! — забористо усмехнулся Кисловский, разведя руками.       Ирина разразилась возмущённым воплем, закатила глаза и до́бела сжала пальцы в кулаки:       — Да сколько тебе повторять, что не лапал он меня за жопу!? Просто поддерживал при выполнении упражнений! Ты чё думаешь, что это так просто наматывать километры по непроходимой тайге туда-сюда? Я поэтому и начала заниматься фитнесом, а ты как всегда умудрился всё испоганить своей шизофренией! — стукнула пальцем по виску и указала на Куплета. — Я тебе серьёзно говорю, заканчивай с бухлом. Ты посмотри на себя со стороны, в кого ты превратился? Давай найдём клинику? В Москву поедем, в Питер, куда угодно. Ну ведь так не может продолжаться дальше! У нас дети растут, а ты постоянно не в кондиции! Вот так опять маски-шоу вломятся в дом, я что вообще должна делать, что должна говорить? Да тебя уже вышвырнут скоро из вашей шарашкиной конторы! Вор комсомольский, прости Господи!       Откровенно игнорируя нотации жены, Миша раздражённо вздохнул и закатил глаза. Лениво поднялся из-за стола и шатко достиг мини-бара в виде напольного глобуса с античной картой мира. Как только плотное стекло бокала, удерживаемое трусящейся рукой, стукнуло о зубы, он жадно пригубил янтарный виски и как по волшебству воспрял духом.       — О-о-о! Ясно! Кому я что пытаюсь доказать!? — раздражённо фыркнула девушка и укоризненно кивнула ему. — Будь добр, не нажрись до вечера в ума́т! Ну хоть немного просохни, а?! У вас сегодня сходняк вообще-то, если не забыл! Джем будет! — нетерпеливо вздохнула и устало покачала головой. — Ц! Позорище какое-то! Весь Дальний будет, а он в слюни! Боже мой!       Жадно проглотив вторую порцию алкоголя, Куплет неторопливо обошёл Иру и присел перед ней на край стола, скрестив руки на груди. Пристально осмотрел её с ног до головы, но вместо восхищения впал в бешенство. Девушка была облачена в чёрное вечернее платье из бархата в пол с открытым верхом. Продолжение острого выреза декольте, приподнявшего очертания груди, обхватило грациозную линию плеч спущенными фатиновыми лентами в тон, обвившими тонкие предплечья. Подол обтягивающего силуэт платья рассёк вольный разрез, соблазнительно открывающий ногу во всю длину – от бедра до самой лодыжки, стянутой ремешком остроносой туфли. Вместо того, чтобы прикрыть плечи волнами прядей или меховым манто, Ирина смело собрала их в высокую причёску с элементами небрежного плетения. Ключевым фрагментом образа стала далеко не откровенность женского тела. Однотонный наряд с королевским размахом дополняла бриллиантовая парю́ра – искрящиеся в преломлении света серьги-капли, сияющее колье над ключичной впадинкой, мерцающий теннисный браслет, увивший хрупкое запястье.       — Ты чё вообще разоделась как в борделе, я не понял? Опять папаша твой наводку дал рачком-бочком форсить перед всей это чёрной шоблой у меня за спиной? — выплюнул Куплет, одновременно с гневом и азартом рассматривая Иру. — Ты моя жена и будешь делать то, чё я тебе скажу, поняла?! Иди переодевайся, выставилась как на панель! Всем всё показала?       Назло ему Ира выставила ногу, оголив бедро из разреза платья. Томно хмыкнула и повела приподнятым плечом. Годы жизни в чёрной схеме "Общака" стали для неё лучшим учителем – в одночасье вспомнились и слова матери, и Калерии Викторовны, и жестокий исход собственного опыта. С ядовитым окружением вокруг себя и непредсказуемостью каждой минуты пришлось научиться держать ухо востро. Девушка с лихвой хлебнула жидкого огня непростого времени, а потому с годами приобрела инстинкты, присущие изгибистой феминной природе – хитрость, женскую мудростью, проницательность и развитую интуицию.       — Ну тебе лучше знать, как там в борделях одеваются, если, конечно, там вообще одеваются! Все шлюшьи притоны Комсы́ уже обтёр собой! Ни одну шкуру мимо себя не пропустил! А ведь ты только мой муж, да что ж мне теперь, каждой косы обрезать? — с хриплыми нотами вкрадчивой интонации произнесла она, приблизившись к мужу.       — Не хочешь ли ты мне что-то предъявить, родная? — широко ухмыльнулся Миша, по-хозяйски устроив ладонь на её оголённом бедре. — Заметь, если бы ты спала со мной, то я бы ночевал дома, м!?       Девушка обольстительно улыбнулась и обвила его шею руками, склонившись ближе к лицу.       — Мне плевать, кому ты там задвигаешь, Миш. Ну, правда, мне всё равно! Когда я захочу, я приду к тебе. Тебе же это нравится. Нам ведь бывает хорошо вместе, м? А хорошего всегда полагается помаленьку. Ну вот зачем обострять, а? — дразняще выдохнула ему в губы.       Кисловский шумно подавил смешок хищной улыбкой и повёл уголком рта, переложив ладони на ягодицы жены и притянув её к себе ближе. Девушка податливо приблизилась, уперевшись острым коленом в его ногу, мазнула кончиком носа по шее и разомкнула губы, принявшись расстёгивать на нём рубашку. Она давно нашла рычаги воздействия на своего мужа – раздразнивая, в красках обещала ему желаемое, щедро бросала подкрепление, переводила на нужные рельсы, а потом обещала вознаграждение, которым всё же изредка премировала его, чтобы держать в узде.       — Тебе ведь тоже нравится, Ир, я же вижу. Ну хватит уже строить из себя целку, тебе это совсем не идёт, — рвано прошептал Куплет на ухо, осыпая её шею поцелуями. — И стерва ты такая редкостная, потому что у тебя недотра́х. Раньше такого не было, — мужская рука скользнула в разрез платья и до боли сжала ягодицу пальцами.       Кисловская позволила ему ещё буквально пару секунд, но как только муж прижал её к грани стола, решительно упёрлась ладонями в его грудь.       — Ты прав… ты прав, да, — притворно сбитым шёпотом согрела его щёку и интригующе ухмыльнулась. — И мы вернёмся к этому вопросу после, если ты, конечно, будешь достаточно для этого трезв, — поддразнила его, нежно огладив колючую скулу фалангой пальца.       — Всё в твоих руках, Миш. И, пожалуйста, прими душ перед приёмом, угу? У твоей девки омерзи́тельнейшие духи.       Девушка задержала дыхание, чтобы не травиться ядрёной смесью тошнотворного перегара и синтетических аккордов жасмина, и с холодной недоступность отстранила его от себя.       Куплет проигнорировал изобличающий довод Иры плотоядной ухмылкой:       — Может, вместе?       Ира спешно обошла стол, но остановилась. Задумчиво вскинула брови и вальяжно обернулась:       — Можно и вместе, — невинно пожала плечами и прикоснулась пальцами к боковому плетению передних прядей от висков. — Но в другой раз, не хочу портить причёску и макияж!

***

      Кисловские под руку вошли в шумный холл ресторана, где их встретили звон бокалов и гомон кулуарных перешёптываний. Здесь толпились многочисленные гости, прибывшие со всех уголков Дальнего Востока. Представительные мужчины в костюмах, явно не по масти, с весьма отталкивающими внешностями и слащавыми спутницами в мехах и драгоценностях были таким же показными фарсом, как и мнимое публичное благополучие Иры с Мишей. На супругов обрушился шквал уважительного приветствия, заискивающих улыбок и вздрагиваний бокалов в почтительных тостах. Протрезвевший Куплет гостеприимно улыбался присутствующим и разборчиво пожимал руку только самым высокопоставленным зва́нцам, приобняв жену и ведя её сквозь толпу. Ира вынужденно одаривала гостей улыбками и кивками, быстро перекидывалась с ними короткими фразами, и наигранно льнула к мужу, чтобы поддержать показную семейную идиллию. Без происков Джема не обошлось и здесь – его навязчивая пропаганда воровской системы стала апексом безумия, творившегося в подконтрольном ему крае. В желании показать, что кроме пороха и крови ему не чужды счастье и семейные ценности, авторитет всячески выставлял на публику Кисловских, со стороны выглядевших действительно органично. Очаровательная жена, которая притягивала всеобщее внимание, и внушительный муж, в турборежиме, в силу молодости и крепкого здоровья, просохший после пьянки, блистали в обществе, а, возвращаясь домой, безмолвно расходились по разным комнатам.       С притворной радостью на лице Ирина троекратным поцелуем в щёки поприветствовала Ольгу Васильеву, приблизившуюся в сцепке со своим мужем. Мужчины отделались сухим рукопожатием и отвлеклись от жён немногословным разговором – перед сходкой оба были хмуры и напряжены.       — Как же мы давно не виделись! Прекрасно выглядишь, Ирочка, — блондинка перехватила бокал с шампанским с подноса официанта и ядовито улыбнулась хозяйке вечера.       Ирина недоверчиво хмыкнула и провела подушечкой пальца по бриллиантовому колье на шее:       — Да что я? Ты сегодня главное украшение этого вечера, — лукаво отмахнулась собеседнице. — Даже как-то странно, что в мужском окружении нам приходится слушать женские комплименты.       Воспользовавшись тем, что Куплет сорвался с места, в одиночку направившись к равным себе по положению, ответственным по городам, Василёк высвободился из хватки жены и подтолкнул её к кругу хохочущих дам.       — Ирин, на минутку можно? — жестом предложил ей отойти в тихий угол. — Он как сегодня вообще? В адеквате?       Девушка крутанула головой, заприметив мужа с бокалом виски в руках:       — А сам не видишь? Трое суток где-то таскался, дома не ночевал. Сегодня с самого утра уже на стакане, вот к вечеру только немного оклемался. Скоро уже не вспомнит, как и сыновей-то зовут, — беспомощно вздохнула. — Заколебалась я уже его финты раскручивать. С одной стороны он лажает, с другой Джем мозг выносит. А я как бы не подписывалась ваше дерьмо разгребать, у меня дети растут!       Васильев с наигранным порицанием покачал головой, неестественно прискорбно вздохнув. За последние годы к нему перешли многие обязанности Куплета, что было ему как никогда на руку. И хоть последнее слово оставалось за Мишей, он редко когда спорил с другом или чинил ему препятствия, лишь сухо отдавал распоряжения. Все близкие давно заметили, что между друзьями словно пробежала чёрная кошка. Такими темпами бо́льшая доля совместных дел оставалась в исключительной монополии Василька.       — Да тут дело такое, Ир, человек один с ним перетереть хочет. Надо бы как-то их свести что ли. Может, доведёшь до него аккуратненько? Ну, так ненавязчиво, легонько, как ты умеешь, — предприимчиво поинтересовался негромким голосом, деловито жестикулируя. — Я просто такие вопросы сам не решаю, всё же через Куплета идёт, а вопрос срочный, конторе на пользу пойдёт. Джем доволен будет. Все в выигрыше останутся, м?       Кисловская с подозрением взглянула на притворно скромного Василька, которого всегда недолюбливала, но с которым всё чаще общалась за спиной мужа, и ощутила смятение, побудившее её выдержать паузу. Она обернулась и застыла на вдохе, слегка разомкнув губы. В небольшом кругу гостей стоял Краб, увлечённый разговором с собеседником лихой наружности. Юра выпрямил плечи, одновременно изящно одёрнув по́лы приталенного пиджака, и вскинул запястье с золотыми часами. Оцепеневшая Ира жадно ловила каждое брутальное движение, глубоко внутри себя ликуя от его появления, которого она одновременно боялась и ждала. Дыхание стало тяжёлым и горячим, во рту пересохло, растревоженное сердце отчаянно проверяло рёбра на прочность. Ощутивший на себе пристальное женское внимание Краб азартно растянул уголки губ в ухмылке и невозмутимо повернул голову в её сторону. Кисловская в бегстве обернулась к Васильку и инстинктивно свела лопатки, покрывшиеся мурашечной стынью. Пронзительный взгляд Юры, казалось, оставлял ожог на открытых плечах, которые хотелось спрятать под чем-то непроницаемым. Ира порывисто выдохнула и сквозь низкочастотную вибрацию в ушах услышала приглушённый зов Васильева.       — Ира? Ир, ты меня слушаешь? Так, поговоришь с ним? Замолви словечко, человечек правильный, нужный. Ты же знаешь, я байду не втюхиваю.       — А? А… да, угу, — потерянно хмыкнула и слегка встряхнула головой, прикоснувшись к пульсирующим вискам. — Да, я поговорю с Мишей, Гриш. Поговорю позже. А ты присмотри за ним, пожалуйста, там, чтобы он не нажрался в слюни раньше времени. Я просто физически не могу караулить его весь вечер. У меня и без этого вон куча обязанностей по развлечению всего этого вашего сброда! Сейчас как обожрутся, и начнётся шумный балаган!       Дотошный к мелочам Васильев таинственно усмехнулся, сверхточно уловив связь между мелькнувшим в толпе гостей Олейниковым и внезапным ступором Иры. Хитрые голубые глаза воспламенились злодейским умыслом.       — Ты, Ир, не переживай так. Можешь на меня положиться, всё пучком будет, обещаю! — с бравым заверением ощерился мужчина, ободрительно прикоснувшись к её запястью. От этого жеста Ире стало не по себе. — Нам пора уже. А ты давай держись, прорвёмся. Не в первый раз. Всё пройдёт на высшем уровне, я в тебе не сомневаюсь.       Кисловская обречённо вздохнула, провожая его взглядом.       — Чувствую, вечер перестаёт быть томным! — со змеиной улыбкой слащаво протянула Ольга Васильева, прилипнув к Ире своим худощавым плечом, и взмахнула фужером с игристым. — За тебя, дорогая!

***

      Кисловская поддела верхнюю губу кончиком языка и выдохнула терпкие табачные смолы над собой:       — Ну вот, как-то так, — пожала оголёнными плечами и вкрутила фильтр в дно прозрачной пепельницы.       Лиза Лиховцева оценивающе присвистнула и заелозила в барном стуле, вытащив из пачки очередную сигарету.       — Полнейшее дерьмо! — с непомерным спокойствием кротко рассудила сквозь упоительную затяжку.       С задумчивой улыбкой, таящей за изгибом губ горечь и сожаление, Ира без толики обиды посмотрела на девушку и по-доброму засмеялась от её прямоты. Лиза испустила сизый дым уголком рта и засмеялась в ответ. Обе почувствовали облегчение и, в силу схожести своих историй, поняли друг друга до каждой дрожи в голосе.       — Тогда я была дурой, но когда родились мои дети, пришло чёткое осознание того, что ради них я больше не имею право быть ею и дальше. И поэтому я безвозвратно превратилась в ту себя, которой никогда не хотела быть. С этой гнидной сворой по-другому нельзя, иначе загрызут, — с горькой полуулыбкой заключила Ира, повернувшись к собеседнице. — А у тебя ещё есть время. Пожалуйста, спаси себя, Лиза. Если ты почувствуешь, что есть хоть малейший шанс изменить свою жизнь, начать с нового листа, вырваться из этого порочного круга; заметишь, что сомневаешься или колеблешься – используй его незамедлительно. Когда такой момент настанет, и ты поймёшь, что пора – не теряй эту возможность.       — Ну, а как же там любовь и всё такое? Ну, вот это, когда ты не можешь без него, как на наркоте сидишь, а слезть не получается? — хрипло спросила девушка, кивнув помрачневшей Ире, на бархате лица которой она впервые заметила тень душевного истощения.       За распахнувшимися створами дверей мелькнули две чёрно-белые фигуры портье, почтенно приглашающие гостей войти. Повисла звенящая тишина. В зал, сосредоточивший под своим расписным пологом представительниц прекрасной половины человечества, неторопливо проходили мужчины, закончившие к этому времени решать свои архиважные дела. Ира с безразличием наблюдала, как вошёл её муж, разговаривающий с хитро улыбающимся Джемом, как за ними клином шли Слон, Кусок и Василёк. Но когда в дверях появился Краб, Лиховцева заметила, как Кисловская расправила плечи, будто крылья, и плавно скользнула по нему завороженным взглядом. Олейников обернулся к своему крестнику, Жене, который бегло рыскал прищуром по толпе в поисках жены, и с одобрительной усмешкой хлопнул его по плечу. Неторопливо осмотревшись по сторонам, мужчина поправил за́понки на манжетах идеально выглаженной белой рубахи под пиджаком и стянул раскрытые борта. Втесал руки в карманы брюк и обвёл зал взыскательным перекатом серых глаз, в периферию которого попала Кисловская. Вздымающаяся в рваном дыхании грудь Иры ши́рила ткань бархатного платья в области декольте. С неимоверной выдержкой она ждала, когда же он всё-таки подойдёт к жене. Вместо этого Юра непринуждённо стоял на месте, с вызовом запрокинув голову, и нагло смотрел на девушку с открытой провокацией, прижившейся на линии его рта вызывающей ухмылкой.       — Да разве это любовь? — обречённо вздохнула Кисловская, безбожно кривя душой. — Это уже привычка, причём дурная, губительная и бессмысленная.       Когда все прошли в просторный банкетный зал ресторана, сборище потихоньку рассеялось по помещению на мелкие кучки, меж которых туда-сюда сновали официанты с подносами. Приторно элита́рное убранство ресторана казалось Ире чрезвычайно пошлым и анахрони́чным – обилие золота в вензельной фактуре колон и лепнины, фреска потолка с божественными сюжетами античности в пасте́льных оттенках, чёрно-белые квадраты кафельного пола и мебель с вульгарно-красной мягкой обивкой. В центре зала журчал мраморный фонтан, играющий тонкими струйками воды. Широкую сцену в конце салона заняли музыканты, импровизирующие непринуждённое созвучие нот. С появлением Джема музыка стихла, а рябь го́мона погасла в невнятном шёпоте.       — Здорова, народ дальневосточный! — забористо ощерился авторитет, приветственно вскинув руки.       Краснолицый Джем выглядел как никогда нелепо – поверх белой рубахи, под пиджаком, рдел широкий галстук с дурацким рисунком. Поседевшая густая копна волос обманчиво приписывала его тучной фигуре свойское добродушие. Но его там не было и в помине. Неподалёку, в тени софитов, стояли довольные скорым развлечением Кусок и Слон. Первый, по случаю праздника одетый в тёмно-алую рубаху вместо излюбленных джемперов, сцепил руки в замок и одобрительно усмехнулся Слону. Тот с важным видом всучил руки в карманы брюк, разведя борта кожаного пиджака, дёрнул уголком рта и прыснул на толпу, внимающую заготовленной речи Красина.       — Ну что сказать? Год у нас выдался непростым, канительным. Не всё получилось, не всё свершилось, не обошлось и без потерь, — сквозь одышку проговорил Джем, вздохнув. — Но это ничего, не даром говорят "лес рубят, щепки летят"! Наверстаем ещё в новом! Ведь это мы держим порядок! Бродяги! Не мусора, не администрация. И мы здесь навсегда, так что работать будем на перспективу! За то, чтобы у нас всё было, и ничего нам за это не было! — в громогласном тосте приподнял бокал в своей руке и насмешливо хрюкнул.       Громкие овации, с переливами свиста и одобрительного гула, всколыхнули пространство мощной звуковой волной.       — Ну всё, хорош уже о делах! — отмахнулся Джем и спустился с невысокой сцены.       В очередной игре на публику Ира на правах хозяйки вечера с натянутой широкой улыбкой и притворным гостеприимством прилюдно поприветствовала отца, вместо троекратных лобызаний лишь брезгливо прижавшись щекой к его выбритой щеке.       — Ты жалом своим поводи повнимательнее давай, тут столько народа, вдруг нас мусора пасут, — предостерёг Джем, склонившись к уху Иры, чтобы никто не услышал. — И за мужем своим присмотри, чтобы без выкидонов сегодня! Все рамсы уже попутал, щегол позорный! Больше я впрягаться за его лажу не буду!       Девушка побелела от ярости, но не позволила себе огрызнуться, крепче стиснула зубы и до боли вжала острые ногти в ладони.       — Нормальный такой сабанту́й замутила, молодцом, Ирих! Так держать! — лукаво подмигнул ей идущий за авторитетом Слон, панибратски встряхнув её за плечо.       Ирина польщённо хмыкнула ему в ответ, и лишь когда мужчины скрылись в толпе, тяжко выдохнула, расслабив онемевшие от фальшивой улыбки уголки губ.       — Пропадите вы все пропадом, черти! — выругалась себе под нос и направилась сквозь то́лщу увеселённых гостей.       Только после глубокой затяжки Кисловская устало прикрыла потяжелевшие веки. Выпитая текила, разбавленная игристым вином, жидким огнём взбурлила кровь, расслабила мышцы и окутала лёгкой эйфорией. Она прижалась оголённым плечом к холодному окну, за звёздной тьмой которого с трудом можно было различить зимнее мельтешения городской суматохи. Тишину приватной комнаты ресторана нарушила твёрдая мужская поступь. Ира порывисто обернулась и обнаружила в дверях Краба. Горький дым обжёг гортань, лишив возможности говорить. В противовес его пронизывающему взгляду девушка игриво упёрла острый каблук туфли в пол, выставив оголившуюся из-под выреза платья ногу, согнутую в колене. В качестве прелюдии изящно взмахнула рукой с тлеющей между пальцами сигаретой.       — Ну, и?       Пренебрежительное молчание Юры, устроившегося к ней спиной на мягком вельветовом диванчике перед столиком, побудило продолжить.       — Как там дела в Хаба́ре иду́т, великий смотрящий за городом? За всеми присматриваешь или, правильнее сказать, свечку держишь? — злорадно усмехнулась, медленно испустив никотиновые пары́. — Век к концу подходит, а вы до сих пор ще́мите коммерсов, угоняете тачки и разводите ча́стников на крышу. И это твои амбиции, м?       Олейников скептично свёл брови, презрительно хмыкнув. Лениво швырнул на стол пачку сигарет и откинулся в мягкую спинку дивана, по которой растянул руки.       — Не твоей головы забота! — невозмутимо взмахнул ладонями Краб. — Как говорил Сталин, спать с Лениным ещё не значит разбираться в ленини́зме.       Кисловская, воспринявшая это в качестве вызова, иронично ухмыльнулась, и приблизилась к мужчине сзади. Плавно прогнулась в пояснице и склонилась к нему через спинку дивана. Развязно опустила руки по мужской груди.       — Так это смотря как спать, а самое главное, с кем спать, Юр, — бархатная чужеродная интонация, которой он прежде не слышал, змеиной изворотливостью согрела мочку уха. — Можно же и выспаться, и в ленинизме разобраться. У тебя как с этим, кстати, м?       — Да не жалуюсь, — не смущённый бесцеремонностью Иры Краб хлёстко усмехнулся, боковым зрением контролируя женские движения.       Та желчно хмыкнула и дразняще повела пальцами, царапая алыми ногтями ткань ки́пенно-белой рубашки от самой пряжки ремня брюк до расстёгнутых верхних пуговиц под горлом.       — Неужели твоя жена обладает скрытыми талантами? А по ней так и не скажешь!       Томно выдохнула сквозь раскрытые губы ему в шею и прижалась кончиком носа к щеке. Неподвижный Юра терпко сглотнул, качнув выступом кадыка, и безмятежно прикрыл глаза. Женское обоняние уловило замшевый пряно-древесный аромат его кожи, будоражащий нотами тёплого санда́ла. Помутившееся сознание вконец пленила жгучая похоть, разлившаяся по телу трепетаниями во всех точках женского естества. Олейников не оценил дерзкого сарказма Кисловской, фон́ящей беспримерной циничностью, вытеснившей былую естественность, и медленно потянулся к пачке сигарет. Девушка грациозно достигла дивана и бестактно нарушила его личные границы, сев к нему на колени. Её рука плавно обвила мужскую шею как плющ, а вторая легла на ровно вздымающуюся грудь, подушечкой пальца вырисовывая на складках ткани рубашки витиеватые узоры. С присущей себе хладнокровностью Краб, не сгибаемый женской раскрепощённостью, смотрел ей в глаза, сияющие алчным пламенем, и медленно выдыхал сигаретный дым, но не находил в утончённых женских чертах и следа прежней неискушённости. Превратившая расцвет своего обаяния в капкан для случайной жертвы, Ира предстала перед ним совершенно в иной ипостаси. Роскошной, но лишённой прежней чистоты. Порабощённой вершителями судеб, которые во имя мни́мого бла́га обма́ном покале́чили её невинное существо. Идеальный макияж в холодных тонах изуродовал природное очарование. Вожделеющий взгляд из-под длинных ресниц, окаймлённый острыми стрелками в уголках глаз, вместо наивности в переливе изумрудных радужек. Неестественный румянец, заменивший яркий багрянец на яблочках щёк. Голодный оскал ярко-красных губ без намёка на счастливую улыбку. Щедрой рукой хозяина на лебединую шею накинули рабский ошейник, бриллиантовое колье, пошло сияющее своим великолепием над соблазнительно открытой линией ключицы. Откровенное платье, второй кожей стянувшее женский силуэт, сдавливало выступ груди, колышущейся от рваного дыхания. Юра продолжал молчаливо смотреть на раскованную Иру в отрыве от того, как её тело похотливо реагировало на его близость, и осознавал, что был повинен в этом чудовищном перерождении.       — Ну не зря же я выбрал её себе в жёны, — жестокой колкостью ответил Краб, демонстративно вскинув руку с тлеющей сигаретой.       На безымянном пальце сияло тонкое обручальное кольцо.       — Ох уж эта Надя… Наденька... Надежда… Красивая она у тебя, но такая наивная дурочка, — бесновато залилась Ира, томно простонав и склонившись к мужскому плечу. — Я предложила ей тарталетки с крабом, а она даже и не поняла! Неужели она и в правду ничего о тебе не знает, Юр? Ну какой же ты заботливый муж! А вот обо мне так не заботился, при первом удобном случае разменял на бабки и власть, — с притворным прискорбием мазнула кончиком носа по его шее, к которой судорожно начала припадать влажными губами.       Юра скривился в плотоядном оскале и испустил уголкам рта сигаретный дым:       — В отличие от тебя она мать моего ребёнка, — без сопротивления её поцелуям откинул голову, сделав щедрое одолжение ластившейся к нему Кисловской.       Сжавшееся в стылый камень сердце Иры пронзила острая игла обиды. Словно очнувшись, она оторвала губы от его шеи и выпрямила спину. Сладостная абстиненция его близостью мгновенно иссякла, распавшись на миллионы корпускул, разлетевшихся по тесной комнатке.       — Ты…Я… Слышала, у вас дочь. Говорят, девочки рождаются от большой любви, — с дрожью выдавила из себя вопрос без вопроса. — Это правда, Юр?       Загнанная во мрак нежность сбросила оковы бездушного пафоса. Лицо просветлело, стёрлась циничная улыбка. Мутные зелёные глаза застыли в мучительном ожидании. Олейников неуверенно моргнул сквозь глубокий вдох и поднял тёплый взгляд к девушке. Из-под ворота рубахи по шее поднялась пульсирующая венка, достигшая виска, рядом с которым белел зарубцевавшийся много лет назад шрам. На лбу разгладились борозды морщин, уголки губ дрогнули в грустной полуулыбке.       — Это херня. Девочки рождаются от икс-хромосомы, — обнадёжил выразительным кивком и неторопливо сделал очередную затяжку.       Полученный ответ чудодейственным бальзамом согрел замершее сердце Иры. Она слабовольно зажмурилась, чтобы сдержать слёзный блеск, и сомкнула губы. Взмах ресниц вернул всё на круги своя. Изящным манове́нием веера пальцев она выхватила у Юры сигарету и прижалась к его груди.       — В таком случае мы можем попробовать снова, — упоительно выдохнула клуб дыма ему в губы. — Ты не представляешь, как я истосковалась по тебе, Юр, как хочу тебя. Ничего не могу с собой поделать.       Вместо сладковатой сливочной карамели, мягкой и ненавязчивой, её полупрозрачная кожа, просвечивающая узорные сплетения венок на шее, источала чуждый ему аромат — приторные ноты спелой вишни и горечь ликёрного послевкусия, приправленные терпким перцем. Олейников с последними каплями стальной выдержкой наблюдал за искушающей его Ирой, одержимой нездоровой и агрессивной доступностью. В силу мужской природы его серые глаза блеснули чарующей глубиной, таящей неистраченную пылкую тьму; линия рта плотоядно растянулась в охотничьем инстинкте.       — Не возжелай жены ближнего своего, — с издёвкой произнёс он и неприступно отвёл голову в сторону.       Кисловская с неистовым азартом закинула ногу на ногу, оголив бедро, и сквозь ухмылку бесстыдно накрыла острое колено его тёплой ладонью.       — А что делать, если ты уже желаешь? Ну я же вижу, Юр, ты желаешь! — бархатный голос, низкий и вкрадчивый, слегка подпалённый вредной привычкой, чужеродным звучанием достиг его слуха.       — Если правая рука твоя соблазняет тебя, отсеки её, — прикрываясь религиозной догмой, отрывисто ответил Краб и нежно провёл кончиками пальцев по её бедру до колена, кожа которого сразу же покрылась предвещающим роем мурашек.       — М-м-м, ну зачем же так радикально? Можно найти ей разумное применение, — с придыханием прошептала Ира, склонившись к его губам. — Я ведь знаю, что умеют твои руки, — подняла мужскую ладонь и накрыла ею свою пылающую щёку.       — Не оскудеет рука дающего, Юр.       Протяжно выдохнула, прикрыв глаза, и оставила невесомый отпечаток своего поцелуя. Олейников оторвался от заслона дивана и обхватил женскую талию свободной рукой. Шершавые подушечки пальцев поднялись по спине и провели по ключичному выступу над грудью, с которого скользнули по предплечью, охваченному фатиновой сборкой. Многообещающе согревая её раскрытые губы своим горячим дыханием, он, превозмогая инстинкт, неуловимо принимался безобидной лаской, но очень быстро отстранялся. Кисловская измученно глотала стоны, теряя над собой контроль от его прикосновений, и терпеливо выжидала его капитуляции.       — А ведь когда-то ты говорила, что этого с нами больше никогда не произойдёт, — хрипло проговорил он ей в шею. — На свадьбе. Помнишь?       Ира выразила недовольство протяжным стоном, запрокинув голову и выгнув спину. Дрожащие пальцы взъерошили его светлые волосы и смяли ворот пиджака.       — Я… тогда я была такой дурочкой… обижалась на тебя, злилась…       — А что изменилось сейчас? — потребовал он, дорожкой поцелуев спустившись к налившейся груди, выступающей из ли́фа платья.       Задыхающаяся Ира прикрыла рот ладонью, чтобы сдержать сдавленный стон, и до боли свела лопатки. К своему неудовольствию более не ощутив на коже тепла его губ, разочарованно промычала и раскрыла глаза.       — Мы оба были тогда никем, были зависимы от людей и обстоятельств, — терпко сглотнула, жалобно задыхаясь в надежде убедить его. — А теперь мы сами те люди, кто создаёт эти обстоятельства, — вновь потянулась к Олейникову, судорожно принявшись расстёгивать пуговицы на рубашке.       Краб сбил голос, мотнув шеей, и надменно цокнул. На скулах взыграли желваки, в уголках глаз собралась паутинка морщин. Серые глаза обратились к Ире с пугающим непониманием.       — Ну ведь я не прошу ничего взамен, Юр, только быть с тобой, хотя бы изредка, м? — с дрожью в голосе взмолилась она, припав лбом к его лбу. — Когда ты скажешь.       Он мрачно усмехнулся сквозь выдох и грубо стянул девушку со своих коленей на диван. Ира призывно выгнула грудь и потянула его к себе, но Краб, не без усилий над собой, вырвал свою руку и резко поднялся на ноги. Невозмутимо одёрнул пиджак. Скованная частыми затяжками грудь челночно заходила вверх-вниз от сбитого дыхания. Покрывшаяся пунцовым багрянцем Кисловская оторвала спину от мягкого сидения и присела. Сгорбилась и спрятала лицо в ладонях, в которые упрямо прорычала от досады. Краб шумно вобрал липкий воздух комнаты ртом до щемления в диафрагме, покачав головой, и рывком выпрямил линию плеч. Взмыв глазами к потолку, стёр ликёрное послевкусие её поцелуев со своих губ тыльной стороной ладони.       — И как ты это себе представляешь? — упёр руки в пояс под расстёгнутым пиджаком. — По вызову будешь ко мне приезжать? По гостиницам будем с тобой зажиматься? Так ты хочешь?       Иру задел его хлёсткий сарказм. Она насуплено поджала губы и со смирением зажала ладони между колен, продолжая смотреть в одну точку стола.       — Ну зачем гостиницы? Можно же что-нибудь придумать. Я скоро поеду в Приморский по делам фонда, ты можешь выбраться ко мне на несколько дней, — неуверенно предложила девушка, понурив плечи. — А потом я приеду к тебе в Хабаровск. Миша бухает как не в себя, может неделю дома не появляться, моё отсутствие даже не заметит.       Краб разразился зловещим смехом, оскалился, и от безумности её слов замотал головой.       — А что в этом такого, Юр? В моралисты заделался? За мужа моего переживаешь, которого ты сам же и хотел грохнуть? Или за жену свою? Так они никуда не денутся, они будут всегда! А у нас забрали слишком много лет. С нашей скотской жизнью мы можем умереть в любой момент, я больше так не могу. Без тебя не могу! — высокая ломаная нота горького признания оттенила её искренность, за которую ей самой стало непомерно стыдно.       — Да дело совсем не в морали, Ира. Не в Куплете, и не в Наде, — с пугающей бесстрастностью довёл Юра.       — Ну, а в чём? В чём? Ну разве я буду первой такой у тебя? Будто ты своей жене никогда не изменял, а? — Ира залилась истеричной усмешкой и нервно затянулась сигаретным дымом. — Да знаю я, чем вы занимаетесь на сходняка́х ваших. Всё знаю – и про сауны, и про стриптизёрш. Миша всю Комсу́ перетрахал. А мне плевать, я не люблю его. И никогда не любила, слышишь? Ни в один из дней, даже когда рожала от него детей, — обвела кончиком языка контур губ. — А, может, всё дело в тебе, Юр? Ты больше меня не хочешь?       Тлеющие угли былого тепла раздулись вихрем бессмысленной самоотверженности. Краб приблизился к спинке дивана и упёр в неё кулаки, склонившись над женским силуэтом. Болезненный прищур серых глаз остановился на её фигуре. Пересилив желание прикоснуться, мужчина выместил силу сжатых ладоней на мягком каркасе, треск которого заставил Ирину вздрогнуть.       — Тебе совсем не идёт это облик. И запах. Он не твой. Я помню другой.       — Немного остроты не помешает. Чтобы не сожрали. На сладкую пыльцу липнет слишком много тварей, — инертно произнесла Ира и проскрежетала по поверхности стола бокалом с недопитым виски.       Юра покаянно склонил голову. Плескавшееся в пепельных глазах сочувствие бессильно сокрылось под веками. От вида её такой, выжженной изнутри, но лощёной снаружи, его сердце сковалось колючей проволокой. Кисловская по-прежнему сидела к нему спиной – тело застыло в цементе непрожитого прошлого.       — А знаешь, почему карамель? — шмыгнула носом и отпила из бокала, закинув ногу на ногу. — Когда я была маленькой, мама привозила с Прибалтики детский шампунь, с утёнком на этикетке, с запахом сливочного ириса. И вот я пенила им волосы, а потом вдыхала, и чувствовала, что мама рядом. А она снова бросала меня, и снова сбегала с очередным уголовником. И каждый раз, вдыхая этот карамельный аромат со своих волос перед сном, особенно зимой, я успокаивала себя тем, что она вот-вот приедет и обнимет меня. Но она так и не приезжала. И эта больная привычка осталась со мной сквозь годы.       Краб с покорным молчанием поднял на неё ласковый взгляд, которым надеялся согреть её, остывшую и безжизненную.       — А потом я встретила тебя. С тобой я забыла о том дерьме, которое мучило меня с самого детства. Когда я была с тобой, я знала, что ограждена от чего-то плохого, и что ты всегда будешь рядом. Верила, что если меня бросил самый родной человек на свете, то со мной такого больше не повторится. Но ты сломал и это, Юра. Я никого и никогда не любила так, как любила тебя! Слепо, беспричинно! Но оказалась тебе не нужна. Не оказалась нужна тебе прежней. Может, ты захочешь меня такую? Ну не молчи ты! Скажи что-нибудь!       Олейников до́бела вжал пальцы, которые стиснули велюровую обивку спинки дивана. Неподвижное лицо вмиг помрачнело, гневно заходили желваки, в уголках глаз возникли заломы. Линия рта исказилась немым оскалом, брови собрались на переносице. Неодолимая тяга к Ире всё ещё удерживала его от жестокого изобличения. В его силе по-прежнему было поддаться, но жгучая обида и самоистязание за её перекроенную жизнь трелью вдарила в виски. Последнее и правильное, что он мог сделать, удержать её от самого себя, чтобы не делать её жизнь ещё более невыносимой.       — Дело в тебе, — хриплым монолитом вынес вердикт Краб, осторожно промокнув губу кончиком языка. — Ты хочешь отомстить мне за прошлое. Но поверь, Ира, никакая месть не принесёт тебе покоя, — с нежностью произнёс Юра, неотрывно смотря ей в спину. — Я хочу уберечь тебя от самой себя. И не могу позволить тебе сделать то, что заставит тебя страдать. Да рука у меня не поднимется прикоснуться к тебе, если я буду знать, что ты будешь мучиться. А ты будешь, я знаю. Ненависть – это не то, что должно сближать мужчину и женщину. Тогда на Ярапе мы чувствовали далеко не её.       Ира взорвалась истеричным смехом и громко фыркнула, но в глазах засияла жгучая слёзная пелена.       — Да что ты там чувствовал, Олейников? Ты вообще хоть способен на чувства? — Ира резко повернула шею, чтобы краем глаза выхватить его фигуру из тени. — На Ярапе ты забрал у меня себя прежнюю, а потом швырнул этим стервятникам, словно кусок мяса. А сам теперь, выходит, брезгуешь жрать! Что, с душком, да? Отравиться боишься? — с неукротимой злобой в низком голосе прошипела она, рывком осушив полупустой бокал.       Краб терпеливо отверг циничные слова Иры и утомлённо сомкнул веки. Со стальной выдержкой стянул уголки губ и в немом протесте покачал головой на озвученную ей немыслимость.       — Ты очень изменился! Стал жестоким… холодным… Я тебя не узнаю.       Скоропостижная и беспощадная женская месть с красивой драмой принесла Кисловской лишь мимолётную лёгкость. Она хищно улыбнулась и откинулась в мягкую спинку дивана, скрестив руки на груди. Её напряжение выдавали бесполезные поползновения к сокрытию пробивной дрожи на плечах.       — Ты упустила одно "но"! Первопричину. Может, я и стал другим, но во мне есть то, что по-прежнему осталось неизменным, и будет таким всегда. Я не хочу, чтобы ты думала, что так просто можно испошлить то, что ты несёшь в себе столько лет, — вкрадчиво произнёс Юра нисходящей бархатной интонацией. — И такой совет. Ну, потому что мне не всё равно — в гневе ты даже не поняла, как выдала свои мотивы. Никогда и никому не позволяй управлять тобой через саму себя, Ир. Даже мне.       Кисловская жутко засмеялась. Алкоголь обнажил все грани её души, и как бы она ни прятала своё поражение за складками тщеславия, выходило паршиво.       — Присказки эти сраные прибереги для своей пехоты! А я в них не нуждаюсь. Я сама себе хозяйка! — ядовито выплюнула разгневанная Ира.       Краб стиснул челюсти, качнувшие острые скулы. Напоследок склонился к девушке и горько прошептал ей на ухо:       — Такую Иру Красовскую я ещё не знал.       Комната погрязла в беспощадной тишине.

***

      Домой Кисловские вернулись далеко за полночь. Лестничный холл встретил их приглушённым светом настенных бра. Дети давно смотрели седьмые сны. Прислуга разошлась по домам.       Ира вошла в тёмную кухню и зажмурилась от яркости вспыхнувшей кухонной подсветки. Бегло перерыв аптечку, она нашла обезболивающее. Таблетка ершисто зашипела в воде, от чего Кисловская схватилась за ноющие виски и измученно прикрыла глаза. В мыслях всплывали эпизоды разговора с Юрой, тональность его интонации, отголоски собственных бесстыдных фраз. Открытая кожа плеч пылала жаром, которому не случилось высвободиться наружу. В сухом остатке пришедшая в себя Ира слишком скоро уяснила, что ей самой нестерпимо мерзко от собственной выходки. Мелькнувшая в проёме тень Куплета, на которую она даже не обратила внимание, возникла за её спиной. Мужские руки крепко сомкнулись на талии, а губы присосались к шее.       — Ну не надо! М-м-м, отстань, Миш, мне и так плохо, — немощно протянула Ира, сморщившись, и скинула его ладони. — Иди проспись, ты еле на ногах стоишь!       На ходу отхлёбывая приторное содержимое бокала, она обошла мужа в намерении направиться к себе. Кисловский липко ухмыльнулся и преградил путь к отступлению. Зажатая между кухонным гарнитуром и Мишей, Ира раздражённо закатила глаза.       — Я говорю, иди очухайся! А то сосуды резко сузятся, инсу́льт шарахнет! Овощем станешь! Хочешь?       — Какая же ты языкастая сучка у меня, Ирка, — Куплет с озабоченным азартом навис над девушкой, которой пришлось занести спину над столешницей, и скользнул ладонью вверх по её ноге, согнутой в колене. Поддел кончиком носа уголок её скулы. — Вроде злопамятная, а про обещание своё забыла, или сделала вид, что забыла. Напомнить?       Иру замутило от горячего дыхания мужа, разящего стойкими коньячными пара́ми. Она крепче свела бёдра и попыталась отстранить его от себя. Подвижное лицо Кисловского, протрезвевшего в дороге до дома, распалилось недоброй ухмылкой – голубые глаза засияли нетерпением, на скулах опасно заходили желваки. Хищный взгляд опустился к выступающей в тяжёлом дыхании округлости груди из-под бархата платья.       — Дай пройти, я сказала! Мне плохо, голова раскалывается! — процедила девушка, но как только предприняла новую попытку высвободиться из плена его рук, была грубо развёрнута и припечатана к холодному каменной столешнице.       — Щас хорошо будет! Научу тебя за базар свой отвечать! — с демоническим придыханием рыкнул Куплет, звякнув пряжкой ремня. — С Крабом виделась сегодня? Виделась, спрашиваю?       — Нет! — Кисловская сдавленно прорычала и рывком локтя заломленной руки смахнула с поверхности бокал, который гулко разбился от соприкосновения с плиточным полом. — Не виделась! Отпусти!       — Пиздишь! А где тогда ты полвечера ошивалась, а? — Миша насильно прогнул женскую поясницу и принялся с треском задирать подол её платья, который с трудом поддавался натяжению, облегая силуэт.       — Ты чё творишь, придурок?! Детей разбудишь! Не дай бог прибегут, увидят! — гневно зашипела Ира, безрезультатно отрывая прижатый его тяжёлой рукой корпус от столешницы. — Тебе чё уже до спальни не дотерпеть? Хватит, я сказала! Прекрати! Ты делаешь мне больно! Синяки останутся!       — Мама?! — сзади стоял растерянный пятилетний Женя, взъерошенный и щурящийся, выглядевший особенно мило в зелёной пижаме с улыбающимися динозаврами.       Ребёнок в непонимании хлопал глазами, прикусив губу. Ира побоялась представить, как долго он стоял за их спинами и был очевидцем не предназначающейся для детских глаз сцены. Миша раздражённо фыркнул, обернувшись, и с недовольством посмотрел на ребёнка. Девушка резко выпрямилась и с силой натянула платье на оголившиеся ягодицы, пока тяжело дышавший Куплет загородил её своей спиной.       — Ты чё вылез вообще? Детское время давно закончилось! — пренебрежительно бросил сыну, мазнув тыльной стороной ладони по носу. — Быстро в кровать дуй!       От грубого обращения отца Женя насупился, светлые брови нахмурились, маленькие губы приняли форму утиного клювика.       — Я чё тебе сказал, Женька, а? Живо давай! — прикрикнул Миша, предупреждающе хрустнув шеей.       — Хватит! — преисполненная инстинктом сохранения потомства, Кисловская бесстрашно толкнула мужа и ринулась к сыну, перед которым присела на колени. Ласково накрыла его руки ладонями и натянула измученную улыбку.       — Котёнок, а чего ты не спишь? А… у меня вот голова заболела … и лоб… горячий, как чайник… Папа хотел полечить меня, сделать укол, чтобы я поправилась, — заторможено подобрала объяснения и покраснела под рассудительным взглядом Жени. — Как тебе недавно, помнишь? А я испугалась… и… закричала вот. Трусиха такая, не то, что вы у меня с Серёжкой.       Взъерошила пшеничную макушку ребёнка и нежно поцеловала в лоб. Огладила плечи ребёнка ладонями и дождалась его реакции. Мальчик исподлобья взглянул на Мишу, который облокотился на грань каменной столешницы, скрестив руки на груди.       — Ага, щас бы мамке твоей такой хороший укол засадил, ходить бы больно было, — облизав губы, усмехнулся Кисловский с жестикуляцией габаритов.       Ира вывернула голову в сторону мужа и метнула в него злобный взгляд. Более чем понятно крепко выругалась немым движением губ. Когда серые глаза сына, добрые и беспричинно обожающие, застыли на материнской фигуре, девушка выхватила заострившуюся выразительность притягательных черт Юры, которая словно копировальной бумагой была перенесена на безмятежный пергамент лица ничего не подозревающего Жени. После выматывающего разговора с Олейниковым, ей стало стыдно смотреть сыну в глаза. Казалось, что через их пепельный блеск она вновь встречается с призраком из своего прошлого.       — Я пить хочу, мам! — попросил Женя, замявшись от неободрительного вздоха отца.       — Ну, Жека! — с необоснованным разочарованием цокнул Куплет, нехотя застегнув расходящиеся по́лы рубашки в паре мест, чтобы прикрыть грудь, на которую с шеи свисала толстая золотая цепь с огромным крестом. — Обоссы́шься!       — Ну всё, пойдём скорее в кроватку! И я с тобой. Сергуша спит? Не проснулся? — напоив ребёнка, Ира торопливо подтолкнула сына к выходу и сделала вид, что мужа в кухне и вовсе не было.       Куплет притормозил жену за руку и недобро кивнул ребёнку:       — Он большой уже, сам справится! Так и будешь ему жопу вытирать до двадцати лет? Чтобы соплёй вырос? Я в его возрасте уже бате за пузырём ходил в магаз за три остановки от дома!       Женя осторожно поднял глаза к отцу и тут же перевёл вопрошающий взгляд к побледневшей Ире.       — Котёночек, ты беги пока в кроватку, я сейчас приду к тебе, ладно? — выдавила из себя девушка и неубедительно улыбнулась.       Как только ребёнок растворился в тусклых отблесках лестницы, Кисловская вырвала руку из стального хвата Куплета.       — Ещё раз ты позволишь себе такое, я уйду от тебя! И детей заберу! Ты это понял?! Джем должен мне, скажу развод, будет развод! Ты и пикнуть не посмеешь против его слова! Место своё знай! Будешь шлюхами своими крутить, как захочется – рачком или бочком, а я тебе не шкура центрова́я! Усёк? — с нечеловеческой злобой выпалила Ира в стальных нотах нетерпимости и с силой тыкнула пальцем ему в грудь. — И пока не принесёшь мне справку из кожвендиспа́нсера, что ты чистый, где моя спальня можешь забыть! Мне ещё букетов с триппером не хватало для полного веселья!