Глава 17

      Рваным движением губ Кисловская исторгала сладковатый сигаретный дым. На журнальном столике перед ней лежала "Nokia", с тёмного экрана которой она уже более часа не спускала глаз. Не находя себе места, подрывалась на ноги, как загнанный в клетку зверь металась по гостиной, неуютно устраивалась в холодном кожаном кресле, и вновь устремлялась к телефону. Дрожащая рука вновь неуверенно потянулась к молчащей трубке. Раздавшийся низкий гул вибрации задёргал мобильник по стеклянной поверхности, ударил по пальцам. Колотящееся на пределе сердце опало вниз стылым камнем.       — Слушаю, — сдавленно выдохнула Ира, надёжнее перехватив телефон трясущейся рукой.       — Это я, — бесстрастный голос Краба ледяной глыбой вдарил в виски.       Волна трепетного жара накрыла женские плечи. Взмывшее сердце сплюснулось под рёбрами, перед глазами всплыли тёмные круги.       — Юр? Юра! — нервно затараторила она, нещадно растирая лицо, исказившееся от горького скулежа. — Юр! Ты не представляешь, как же я рада тебя слышать, алло? Я… я сама вот только что собиралась тебе позвонить. Всё никак не могла решиться. Мне так стыдно за своё поведение на приёме. Я очень хочу извиниться перед тобой… за свои слова... Давай мы встретимся? Поговорим, а? Мне так мно́го ну́жно тебе сказать. Я…       — Ира-а! — грозный голос Юры прервал бессвязную женскую стрекотню. — Ир. Рот свой закрой сейчас и меня послушай. Внимательно. У вас ровно три часа на то, чтобы вернуть ребёнка. Максимум четыре. Если к вечеру я не увижу свою дочь живой и невредимой, если хоть один волос упадёт с её головы, твои дети останутся без отца. Время пошло.       Ира оцепенела, перестала дышать. В помехах радиоволн зашуршал тяжёлый мужской вздох.       — Что?! Что ты… что это значит?! Я не понимаю! Какой ребёнок?! В смысле вернуть? Юр? Юра? Алло? — захлебнулась риторическими вопросами, смятыми в перекрученных голосовых связках.       В бестолковой растерянности её лицо сверкнуло мгновенным осознанием услышанного.       — Юра? Юр! Я поняла! Я всё сделаю! Сделаю, слышишь?! Я верну твою дочь! Юра? Я не при чём! Я ничего не знала! Слышишь? Клянусь всем, что у меня есть! Я бы никогда не… — из трубки донеслась мрачная увертюра непреложных телефонных гудков.       На подкашивающихся ногах ослеплённая бессильной яростью Ира как в тумане ввалилась в кабинет мужа. Мерцающая дымка влаги застеклила зелёные радужки. За высокой спинкой массивного кресла полулёжа развалился набравшийся Куплет. На подлокотнике, в обхвате его ладони, стоял полупустой бокал, по стеклу которого смурной Миша ритмично постукивал ободком широкого обручального кольца.       — Чё, маленькая моя, вспомнила о том, что у тебя муж есть? Недолго же ты продержалась, всего неделю, — ядовито хмыкнул через плечо и отхлебнул из бокала. — Я думал, ты способна на большее!       — Ты что наделал, ублюдок?! — истошно закричала Ира на весь кабинет и возникла перед ним как пуленепробиваемая стена. — Ты что творишь?! В тебе есть хоть капля человеческого? Зачем ты похитил ребёнка? Его дочь? Как ты вообще докатился до этого? — остервенело встряхнула Мишу за плечо. —  А? Какое ты имеешь право? У нас у самих дети!       Оглушительный треск стекла заставил её вздрогнуть. Куплет моментально впал в паталогическое остервенение и оттолкнул девушку, которая с трудом устояла на ногах. Мужские черты заострились от вспыхнувшего гнева. Ястребиный взгляд потемневших голубых глаз задержался на трясущейся фигуре Иры, разразившейся рычащим воем.       — Ты чё, я не понял, базарила с ним? — тяжёлая рука Миши припечаталась к женскому затылку. Он скалился и склонился к лицу жены, опалив влажную кожу проспиртованным выдохом. — Когда успела? Я предупреждал тебя, что урою, если узнаю что-нибудь? Предупреждал? Ты чё, тупая, блядь? Или смелая до хуя? В себя поверила? Или чё, думаешь, папаша твой впряжётся за тебя? Да ты на хуй ему не упала! И никому, кроме меня!       — Он позвонил и сказал, что если мы не вернём его дочь, он убьёт тебя! — сопротивляясь мужской силе, истошно зарыдала Кисловская. — Ну сделай же что-нибудь! Верни ему ребёнка, Миша! Он убьёт тебя! Ты не представляешь, на что он способен!       Куплет пихнул растрёпанную голову Иры и бесновато засмеялся в потолок:       — Меня? Убьёт? Я самолично грохну его, падлу, за один только этот базар гнилой, как только он появится в Комсе́! Пусть боится того, на что способен я!       — Да что ты несёшь? Это что у вас, соревнование? Ребёнок где? Где? — до першения в горле зарычала Ира под гнётом безумной ярости. — Ей даже трёх лет нет. Она младше нашего Сергуши! А если бы это наших мальчишек кто-то похитил? Что бы делал ты? Вы что творите, мрази? Это дети! Они здесь не при чём! Так нельзя! Нельзя! — забившись в истерике, заколотила кулаками по груди мужа, продолжая вопить.       Рассердившийся Кисловский перехватил женские запястья и грубо встряхнул Иру, к заплаканному лицу которой прилипли запутанные тёмные пряди.       — Да я за тебя с пацанами нашими голыми руками бы хребты сукам ломал за один косой взгляд. Рвал бы и резал! — с гортанным рыком выпалил Куплет, снова встряхнув рыдающую девушку. — Ты чё там себе думаешь, я не человек что ли? Конченный? Изверг? Все мозги пропил? Я правильно держусь. И тебе не́чего мне предъявить. А вот Краб твой крысой оказался. Крякнули наши с ним уговоры. А его дочь – это всего лишь страховка. Получит её, когда пояснит за свои дела.       Ирина затряслась от неуёмного бешенства, вырвала покрасневшие запястья из ладоней Миши и небрежно откинула волосы с лица.       — Да плевать мне на ваш зоопарк сраный, беспредельщики вы грёбаные! Черти! Ненавижу вас! Будьте вы прокляты все! — сорвалась на душераздирающий визг и дёргано вскинула руки. — Я хочу, чтобы невинный ребёнок вернулся домой к матери живым и здоровым. Ты чё не понимаешь, что Юра не простит тебе этого? Нам всем не простит. Устроит резню прямо здесь, в нашем доме. В доме, где живут наши дети. Ну плевать тебе на себя, но мальчишки-то ни в чём не виноваты. Не тяни ты их в это дерьмо! Я умоляю тебя! Верни ему дочь! Слышишь, Миш?       Ответа не последовало. Вместо этого Куплет отвернулся и впечатал кулаки в дубовую поверхность стола, задыхаясь патологической ярости, сковавшей грудь. Захлёбываясь в рваных слёзных раскатах, Ира замотала головой.       — Умоляю тебя! Пожалуйста! Ну не заставляй их терять отца! Хотя бы раз в жизни поступи мудро! Ну не лезь ты на рожон! Остановись! Ты хочешь расквитаться с ним за Кислого, я понимаю! Ну как же ты не поймёшь, Краб знает все твои слабые места, и будет снова и снова путать тебе ходы, пока ты не начнёшь играть по его правилам! Не ведись на это! Наберись терпения и ответь достойно! Один на один!       Кисловский порывисто обернулся на жену. В его голубых глазах вспыхнуло пламя зловещего восторга, граничащего с опасным безумием. Резко приблизился к трясущейся Ире, умоляюще смотрящей на него снизу-вверх. На губах застыла циничная ухмылка.       — Выходит, ты всё знала. И молчала? — беспощадно поглотил её хмурым взглядом, барственно склонившись к женскому плечу, с которого отвёл пряди волос.       — А ты пытался убить Юру в девяносто первом. Хотя знал, как он мне дорог, — с дерзким намёком на настоящее время разомкнулись дрожащие губы Иры. — За что? Я выбрала тебя. Я сделала всё, как ты хотел. Как Джем сказал. Вы обещали, что не тронете его.       Куплет терпко сглотнул и повёл краем рта. Шумно выдохнул и прикрыл глаза. Щёки впали, лицо обрамилось острой линией скул.       — За то, что он, мразь, забрал у меня всё! У меня было всего два близких человека! Два! Ты и брат. И он забрал у меня обоих. Витю грохнул как пса шелудивого прямо в центре его же города, а ты… Ты даже не попыталась меня понять и полюбить. Даже когда ты была со мной, ты думала о нём, — с затаённой обидой в рваном голосе хрипло выдохнул Ире в ухо. — И думаешь до сих пор.       Стеклянные глаза заблестели слёзной искрой, предательски скатившейся по колючей щеке. Кисловский накрыл предплечья девушки ладонями и судорожно зашептал:       — Скажи мне честно, признайся, у вас было с ним что-то за всё это время? Тебе нечего бояться! Клянусь! Я всё тебе прощу, Ир. Клянусь жизнью, пацанами нашими, слышишь? Я всё забуду. Только скажи мне правду.       — Не смей ими клясться, слышишь?! Не смей! — зарычала она сквозь зубы.       На лице Куплета сгустилась угрожающая нетерпимость. Он до боли вжал пальцы в женские плечи, требуя ответа. Рыдающая Ира, лицедвижение которой исказилось оскорблением, истерично усмехнулась.       — Что ты несёшь? Ну что ты…Миша-а. Ведь знаешь же, что нет, — зелёные глаза Иры заискрились неутолённой болью. — Нет, Миш. Нет, — клятвенно всхлипнула и замотала головой.       В мужском взоре оттенился нежный блик, маяк вселенской надежды осветил холодный океан замутневших радужек.       — Он предал меня. Как после этого я могла бы быть с ним? Кем бы я тогда чувствовала себя? И хотела бы, не стала. Жизнь уже научила меня бояться своих желаний.       Ира сомкнула веки, из-под которых вырвалась россыпь слёз. Окаменевшее сердце жизнеутверждающее забилось горячей благодарностью к Юре за то, что он уберёг её от самого себя в тот злополучным вечер, когда они остались наедине. Куплет, отрезвившийся горькой искренностью жены, в которую он поверил, как в святыню, прижал Иру к себе и припал губами к её макушке. Кабинет погрузился в тишину. Кисловские обоюдно молчали, не размыкая объятий.       — Миш, столько воды уже с тех пор утекло. Сейчас нам нужно думать о безопасности нашей семьи, сыновей, понимаешь? Ты отец моих детей, я не могу позволить, чтобы с тобой что-то произошло, — проглотив ядовитый гнев, нерастворимой массой осевший в солнечном сплетении, дрожащими губами ласково прошептала Ирина и нежно огладила его лицо ладонью. — Просто позволь мне сейчас помочь тебе? Я лишь прошу тебя уехать и дать отмашку своим людям, чтобы они не трогали Краба. Ну не нужны́ нам сейчас тут разборки, а тем более с ним. Ты понимаешь, что Джем зуб уже на тебя точит? Мол, ты фасон ломаешь! Миша-а, сейчас мы с тобой можем положиться только друг на друга. Нужно быть умнее! Иначе этой волной накроет всех нас, Женьку, Серёжку! Я не смогу защитить их в одиночку! Ты нужен нам, мне и сыновьям! Кроме тебя у нас никого нет!       — Ты хочешь, чтобы все потом говорили, что я зассал? Сначала раска́чку устроил, а потом по съёбам? — хрипло задался вопросом Куплет, пугая Иру безумным, немигающим взглядом голубых глаз.       — Я просто хочу защитить нашу семью! Ты столько раз спасал меня, но когда это было нужно тебе, меня никогда не было рядом. А сейчас я здесь, с тобой. И я хочу уберечь тебя от самого себя. Ты пьёшь, чтобы забыться, потому что тебе невыносимо быть один на один со своими поступками. Не нужно совершать ещё один, который сделает твою жизнь ещё более нестерпимой. Мне больно от того, что больно тебе, позволь мне помочь, Миш? — с дрожью в голосе прошептала Ира, успокаивающе гладя мужа по голове. — Об этом же никто не знает, так? Если только Василёк, но он будет молчать. Джем не знает, Слон с Куском не знают. Мы всё ещё можем решить вопрос по-тихому. Слышишь? А если до них и дойдёт, то они схавают то, что ты разрулил ситуацию без лишней крови. Я знаю, тебе не нравится то, что нас с Юрой связывало раньше. Но сейчас единственным твоим верным решением будет не лезть в это, а позволить мне уладить с ним самой. Ты должен мне довериться! Скажи, где его дочь?       Почти убеждённый женским шёпотом Миша сощурился. Доверчиво затесал на Ире блестящую дымку небесных глаз. Девушка мягко улыбнулась и осторожно кивнула ему, чтобы получить ответ, который хотела услышать. Широкие мужские плечи качнулись в басистом всхлипе. Внутри Иры звонко надорвалась струна совести.       — Ира-а, — мучительно протянул Куплет, словно потерялся во мраке.       Крепче обнял её, как спасательный круг, и уткнулся лбом в женское плечо. При всей его внушительности и взрывному норову сейчас он напоминал ей обиженного и отвергнутого несмышлёныша, который искал материнской заботы и тепла.       — Мишенька, родной мой, где ребёнок? — мелодично прошептала Ира и с благословением поцеловала его в голову. — Хороший мой, ну где вы её держите, а? Девочку? Скажи мне. Мы всё исправим, ещё есть время, — спокойно повторила и ласково взъерошила его короткие волосы пальцами.

***

      Стылый декабрьский вечер, такой привычный для Дальнего Востока, опустился на плечи Комсомольска кружевом звёздной тьмы. С неба мажо́рным ла́дом сыпали пушистые хлопья снега. Ира не чувствовала холода, но по привычке зябко оттягивала ворот соболиной шубы выше на шею. За морозным узором окна́ внедоро́жника мелькали яркие огни города – разноцветные гирлянды и украшения улочек предрекали новогодние чудеса и добро, которого так не хватало в масштабах целой страны. Близился одна тысяча девятьсот девяносто девятый год, крайний год целого века. Но встревоженная Ира не прониклась праздничной атмосферой. За тусклым светом окон панелек, задёрнутых занавесками, кипела непростая, но настоящая жизнь. Семьи собирались на своих маленьких кухоньках и дружно ужинали за разговором, сетовали на тяжёлое время и непременно верили в то, что скоро всё наладится. Не без зависти к чистой простоте домашнего уюта, по которому она тосковала с тех времён, когда ещё жила в Хабаровске, в малогабаритной хрущёвке Красовских, Ира чувствовала себя особенно несчастливо. Сейчас она была вынуждена трястись в машине в попытке предотвратить кровавую резню. Беспокойство распирало изнутри. Она волнительно смотрела на часы и мысленно успокаивала себя тем, что всё ещё успевает. За рулём сидел нахмуренный Толя "Доктор" в расстёгнутой кожаной куртке с меховым утеплителем. Его крупные черты лица застыли в воинственном настрое – бычий взгляд из-под лба, заломы в межбровном устье, подёргивающийся острый подбородок. Он озирался по боковым зеркалам, и между делом выхватывал из полутьмы салона мрачное отражение Иры. Радио втихомолку вещало старые песни о главном.       — Ирин Евгеньнна, — со свойским упрощением слов, сквозь лёгкий дефект речи, бодро позвал её Доктор. — Чё, получается, у нас с хабаровскими заме́с сёдня намечается?       — Ага, намечается, — сухо хмыкнула девушка, хлюпнув носом и смахнув остатки слёз с уголков глаз. — Но не с хабаровскими.       Толя скривился от непонимания и с претензией обернулся к пассажирке:       — Не понял. А с кем тогда?       — С те́стом.       — Чё? Это чё ещё за фрукт? Чёт не слышал о таком, — кисло усмехнулся кривой линией рта. — Ну и погоня́ло! Это из бычков при́шлых что ли? Чё, Краб послал вместо себя чухо́нца с хабаровской шо́блы?       — У нас намечается заме́с те́ста на пирог с осетриной, Толя. Понимаешь? Никакого другого замеса сегодня допустить нельзя. Так всем и передай, — с раздражением пояснила Ира, теребя холодными пальцами гладкий соболиной мех шубы.       — Так это… самое… борзате́нь же хабаровская город наводнит. Нам чё с пацанами, их по головке погладить? А беспределить начнут? — злоречиво прокартавил Доктор. — Саныч сказал, что…       — Вы с Санычем вашим уже наделали дел. Как бы расхлебать теперь. Тут речь идёт о детях. Ты что, хочешь устроить стрелку прямо у нас во дворе? — недовольно фыркнула Ира.       — Да не, Ирин Евгеньнна, Вы чё?! Я ж это, не это имел в виду. Просто будем там на подстраховке, ну так, на всякий пожарный, все дела. Мало ли чё. Саныч меня на ноль умножит за Вас, если чё случится, — в своё оправдание проговорил Доктор, устремляя машину в сторону окраины города, лишённой яркости предновогодней суеты.       — Ничего не случится. Краб не будет рубить с плеча. Он просто едет сюда забрать своего ребёнка. Он в своём праве. И мы всё решим мирно, разойдёмся бортами. Я уверена в этом. В нём уверена.       От вида плачущего навзрыд ребёнка, забитого в угол холодного тёмного цеха заброшенного хлебозавода, нутро Ирины сжалось в пружину. Неотличимое по цвету от розового комбинезона заплаканное детское личико опухло от продолжительного душераздирающего визга, который настырно игнорировался недоумками-охранниками в прогретой бытовке. Под скудными лучами фонариков девушка присела на колени перед маленькой девочкой, которая, испугавшись появления незнакомых людей, с новой силой разразилась надрывным плачем.       — Приветик, меня Ира зовут, а тебя как? — нервно улыбнулась и в растерянности озвучила первое, что бросилось ей в глаза. — Какой у тебя помпо́н на шапке красивый, пушистенький, покажешь?       Девочка непреклонно завизжала и пуще вжалась в угол, выражая своё несогласие. Миловидные детские черты лица исказились сморщенной гримасой, под носом запузырилась тягучая влага.       — Мама-а-а! Я к маме хочу! — истошно заверещала она сквозь плач. — К маме! — пискливое эхо отлетело от стен.       Материнская боль за невинного ребёнка, похищенного у родителей, нахлынула на Кисловскую удушающим арканом. Она с трудом сдержала слёзы и неуверенно обернулась за поддержкой к Доктору, который вряд чем мог помочь ей в подобной ситуации. Нещадно затеребила по́лы соболиной шубы, которой уже обтёрла грязный разбитый пол, затёкшими коленками.       — А я знаю твою маму! Её Надя зовут, — мягко произнесла Ира негромким голосом в надежде установить с ребёнком контакт. — Мама Надя. И она меня знает. Я даже помню, как ты была у неё в животике.       На мгновение вопль стих. Ира облегчённо выдохнула. Девочка захлюпала раскрасневшимся носиком и обиженно посмотрела на девушку, слишком частая моргая глазками, из которых текли слёзы:       — Домой к маме хочу! — новый виток истошного детского визга нарушил обманчивую тишину. — Где мама-а-а?!       Ирина виновато смотрела на хрупкую детскую фигурку, жмущуюся к обшарпанной плиточной стене, и не могла представить какой ужас пережила эта девочка. Внезапный прилив нежности к этому трясущемуся и хныкающему ребёнку, замёрзшему и оставленному в темноте огромного цеха с кошмарным эхом задувающего ветра, заставил её поёжиться. Ей стало так стыдно перед Олейниковым, и это побудило её продолжить.       — А я и папу твоего знаю. Юру. Я его друг, — в утешение добавила Кисловская, обнадёживающе улыбнувшись насупленной девочке.       Протяжный плач стих за дрожащими утиными губками. Трёхлетка уставилась на Иру и жалобно икнула. Из-под шапки торчали вьющиеся антенки пшеничных волос. Безобидная наружность девчушки, хмурая и одновременно ангельская, показалось Кисловской такой знакомой – в ней проскальзывало тождественное созвучие с Женей.       — Папа-а, — девочка вновь разразилась удушающими всхлипами, разинув рот. — К папе-е-е пусти!       Ира переселила слёзную резь в глазах, сглотнула застрявший ком в горле. Душевная боль за страдания ребёнка, отцом которого являлся Юра, навалилась ей на плечи каменной плитой. Она ощутила себя обязанной и в чём-то даже виноватой.       — А-а-а… а папа скоро приедет за тобой, и ты поедешь с ним домой к маме. Правда-правда, — ласково пообещала Ира, без резких движений потянувшись к ребёнку и аккуратно коснувшись её сжатых кулачков, которые оказались холодными как лёд. — А давай будем ждать его вместе, м?       — А ручки-то какие у тебя холодные! Шапка с помпоном на месте, шарфик завязан, — легонько поддела его пальцем. — А рукавички есть у тебя? Чтобы мороз не кусал за пальчики?       Сама того не ожидая, девочка уняла раскатистый всхлип и громко шмыгнула сыры́м носом.       — Вот! И пингвин тут! — гнусаво продемонстрировала, приподняв рукава комбинезона, с которых свисали варежки на резинке. — И они колются!       Ира по-доброму усмехнулась удивительному детскому мировоззрению, вооружившись секундной отвлечённостью ребёнка. На внутренней подкладке рукавицы аккуратной гладью было выведено "Олейникова Вика".       — Ох уж эти вредные варежки, — мягко улыбнулась, натягивая их на маленькие детские ладошки. — Просто они хотят согреть ручки Вики.       — А папа говорит "дай им"! — хлопнула в ладоши Вика.       Детское личико минула тень беспросветного плача. Уголки губ дрогнули в жизнеутверждающем шевелении. Ира взмолилась, чтобы детский мозг вытеснил страшные эпизоды похищения из памяти.       — А давай мы с тобой похвастаемся этим папе, а? Он же вот-вот приедет за тобой, — с энтузиазмом предложила девушка, не выпуская детские руки из своих ладоней. — А ты пока поиграешь с двумя мальчишками. Сейчас познакомимся с ними. Игрушки их посмотрим, чай с конфетами попьём, м? Ты какие конфеты любишь?       — Милкивэ́й! — выразительно оповестила маленькая Вика с долей возмущения в голосе, будто других конфет не существовало.       — А я как раз видела эти твои милкивэ́и под ёлкой. Дед Мороз специально оставил их там для тебя. Пойдём искать? — Кисловская засмеялась, легонько встряхнув детские ручонки, которые отвлёкшаяся девчонка не стала вырывать.       Вика согласно замотала головой и запальчиво подпрыгнула на месте. Ира поднялась с коленей и без раздумий сняла с себя шубу, в которую укутала замёрзшего ребёнка. Это было самое малое, что она могла сделать для неё, чтобы защитить от того ужаса, который маленькой Вике довелось пережить за последние сутки.       — Толь, поехали домой скорее, а то она скоро в ледышку превратится, — негромко окликнула его девушка, надёжнее перехватив завёрнутого в шубу ребёнка в руках.       — Давайте возьму, Ирин Евгеньнна, тяжело же, — предложил Доктор и протянул руки, чтобы взять девочку.       — Не надо, я сама! — Кисловская замотала головой, крепче прижав к себе ребёнка, и быстрым шагом направилась к выходу.       Каждый невостребованный телефонный гудок заставлял Иру проваливаться в паническую трясину. Девушка стояла в арочном проёме гостиной и, в новой попытке дозвониться до Доктора, из тени лестничного холла посматривала на мирно играющих детей.       — Толь, ну что там? Вы их засекли? Они уже в городе? — взволнованно проговорила Ира в трубку, не сводя глаз с ребят.       Миниатюрная Вика, с белокурыми пушистыми волосиками, перетянутыми разноцветными резинками, вместе с одногодкой Серёжей устроилась возле пышной двухметровой ели, дизайнерской рукой украшенной золотой россыпью разнокалиберных шаров и красных шёлковых ба́нтов. Вокруг ствола новогоднего дерева раскинулась многопутная железная дорога, по которой с паровозным звуком резво двигались вагончики и локомотивы. Сторонним наблюдателем их игры был Женька, который молчаливо сидел рядом с Викой. Её круглое личико, на щёчках которого заиграл румянец, хранило отцовский отпечаток – в каждом наклоне глаз сиял знакомый серый блеск. По всей видимости, от матери ей досталось только самое банальное наследие – хрупкость и невысокий рост.       — Ищем ещё, Ирин Евгеньнна, голяк пока. На всех развилках пацаны стоят, мимо точно не проскочат.       Непоседливый русый Сергуша, полная копия своего отца до мозга костей во всём – от внешности до повадок, хулиганисто валил составы с рельсов, злорадно хихикая от своих шалостей. Вика, громко вздыхая, терпеливо закрывала маленькими ладошками оставшиеся на ходу вагончики. Когда очередной "теракт" на игрушечных ж/д путях, устроенный Серёжей, ломал целостность изогнутых рельсов и сметал дорожные семафоры, степенный Женя со знанием дела помогал девочке восстанавливать схему движения. С каждым годом мягкие линии его мимики являли опасную выразительность черт Юры. Помимо внешности шестилетка удивлял свойствами характера. Присущая Крабу интеллектуальность и волевой мотив отличали Женю от младшего брата. В том, по образу и подобию своего родителя, сызмальства бурлило стремление к насилию, разрушению, смутьянству.       — Значит, нужно искать лучше! Это же наш город, а не стог сена. Поторопи своих! Ты понимаешь, что у меня в доме чужой ребёнок? А вдруг ко мне сейчас вломятся маски-шоу. Ты вообще осознаёшь, что мне припаяют похищение и незаконное лишение свободы малолетнего ребёнка!? — приглушённо воскликнула Ира и остановила взгляд на старшем сыне, что-то рассказывающем своей юной гостье.       При каждом вращении по сторонам пшеничные макушки Жени и Вики, одна выше другой в силу разницы в возрасте, ловили отблески ёлочной гирлянды. Когда дети с улыбками смотрели друг на друга, идентичность геометрии их профилей была поразительной. Сердце Иры наполнялась светлой тоской и тёплой надеждой. Только слепой мог не не заметить поразительное сходство детской мимики. Они поровну делили на двоих – один благоразумный взгляд, одну хитрецу серых глаз, одну плавную линию губ, одни светлые локоны.       — Ирина Евгеньевна, Вы меня, конечно, извините, я не на что не намекаю, но мне кажется, эта девочка полная копия нашего Женечки, — смело заметила строгая Калерия Викторовна, остановившаяся за спиной Иры в арочном проёме. — На фоне Сергуши это особенно бросается в глаза.       Кисловская перехватила замолкший мобильник другой рукой и неуверенно обернулась к горничной. После секундного оцепенения под зорким взглядом она покраснела и сдалась без измора. Женщина выцепила растерянность Иры и выпрямила плечи, поправив на тонкой талии широкий ремешок идеально выглаженной униформы. Осознание пришло к ней слишком быстро; понимающее молчание стало залогом того, что она сохранит эту тайну.       — Вам не показалось, Калерия Викторовна, — словно на исповеди прошептала девушка и скрыла блестящие от слёз радужки за ресницами. — Вы всё поняли правильно.       — Они здесь! — предостерегающе прохрипело в трубке, обрубив все канаты уверенности и самообладания Ирины.       В ушах гудел пульсирующий шум, сердце работало на пределе. Присев перед маленькой Викой, которая сладостно зевала, как на сон грядущий, девушка попыталась теплее завязать её шарф, но дрожащие пальцы, потерявшие силу, не смогли совладать с бахромч́атыми концами. Из-под белёсых ресничек, густеньких и длинных, на неё смотрел океан серых глаз, лишённый волн злобы и ряби циничности. Именно такой пепельный блеск она помнила на себе много лет назад.       Ира под руку вывела девочку на парадное крыльцо. Темноте́ стылого морозного вечера бросали вызов тёплые огни сотни лампочек гирлянд, которыми был украшен фасад дома с балконом, кованых фонарей по периметру и световых фигурок оленей и медведей. С ночного звёздного неба медленно падали пышные хлопья снега. Новогодняя сказка, где добро побеждает зло, могла быть явью, не рассейся сквозь решётку ворот отблески ближнего света кавалькады машин. На дворовую территорию медленно въехал чёрный кортеж. Их тут же обступили люди Куплета с автоматами на перевес. В самом эпицентре сборища стоял мрачный Толя "Доктор", лично контролировавший каждое движение хабаровских гостей. Из не заглушенного "Лэнд Крузера" вышел невозмутимый Краб, одёрнувший на себе утеплённую тёмно-коричневую кожаную куртку, из-под бортов которой белел свитер с расстёгнутой под горлом змейкой. За ним внедорожник покинули Лиховцевы – хмурый Павел, одетый в чёрное драповое пальто, встряхнувший ворот-стойку, и раздухарённый Женька, в олимпийке известного брэнда под коро́ткой кожанкой, угрожающе хрустнувший шеей. Появившуюся троицу усилила армада безликих рослых мужчин в чёрном, повылазивших из двух других машин. Доктор заметно напрягся и кротким кивком острого подбородка указал Лиховцеву-старшему на крыльцо, на котором стояла Ира с ребёнком.       Олейникова молчаливо отмахнулся своим людям, уловив краем глаза напряжённость местных, и без каких-либо попыток к переговорам уверенно в одиночку двинулся в сторону дома. Мерцающий снежный покров, застлавший брусчатку дорожек, грубо хрустел под ногами. Ира трусливо вжала голову в плечи и спрятала замёрзшую руку в карман шубы, второй крепко держала маленькую ладошку Вики. Увидев мужскую фигуру, Ира словно прожила дежавю́. Это навеяло ей события семилетней давности, когда она, потрясённая перестрелкой с чеченцами в ночной тайге, торопливо выскользнула из этого дома, чтобы увидеть последний оплот своего рухнувшего мира, Юру. Но в этот раз он ждал не её. Тогда она остановилась перед ним и подавила в себе желание обнять. Сегодня она жалела об этом как никогда. Очнувшаяся от грёз былого, девушка сделала шаг вниз и потянула ребёнка за собой.       — А вот и папа за тобой приехал, — с дрожью в голосе оповестила она девочку.       Маленькая Вика разжала пальцы под рукавичкой и вырвала руку из ладони девушки.       — Папа-а-а! — радостно взвизгнула и сорвалась с места, не обращая внимания на скользкие мраморные ступени, припорошённые снегом, на которых оставались маленькие следы.       — Осторожнее, скользко! — вскрикнула Ира и дёрнулась следом, чтобы подстраховать ребёнка.       Вика вмиг сократила расстояние от крыльца до Юры. Последний, увидев её, лучезарно улыбнулся и склонился с раскинутыми руками, готовый принять ребёнка в объятия. Девочка завизжала и схватилась за отца, который поднял её на руки и крепче прижал к себе. Ира смущённо остановилась в нескольких метрах от них и виновато отвела глаза в сторону. Олейников что-то спросил у дочери ласковым шёпотом, огладил холодной ладонью её красные щёки. Убедившись, что она цела и невредима, с отцовской нежностью поцеловал её в лоб и надёжнее перехватил хрупкую детскую фигуру.       Кисловская, к глазам которой подкатили слёзы, хлюпнула носом и спрятала ледяные руки в карманах шубы. Неуверенно подняла взор к мужчине, снявшему с себя куртку и закутавшему в неё дочку. Краб легонько подтолкнул хныкающего ребёнка, не желающего более расставаться с отцом, к подошедшему к ним Жене Лиховцеву. Только оставшись один на один, они схлестнулись взглядами – цепкий Юры против покаянного Иры. За ними наблюдала не одна пара глаз, но ни Краб, ни Ирина не сдвинулись с места. Их люди снова вытянулись в струны, готовые вот-вот лопнуть от натяжения. Кисловская зябло свела по́лы шубы и поджала губы, сдерживая за ними слова. Юра выпрямил широкую линию плеч и терпко сглотнул. На его лице застыло псевдоозлобление, которое не коснулось серых глаз. В них плескалась не озвученная благодарность. Девушка с пониманием моргнула и непозволительно мягко улыбнулась ему с искренним сожалением о случившемся. Сейчас перед ним сокрушалась не та Ира, которую он видел на минувшем приёме неделю назад. И от этого в нём затихало кострище злобы. Лицо Краба разгладилось от бороздок морщин, стиснутые губы непроизвольно высвободились из бесцветной линии. Лишь взгляд выдавал его попытку сдержать бессознательный порыв к неуместному всепрощению, которое он вряд ли имел право изъявить. С неистраченным теплом Ира вновь посмотрела на него, понимая, что после произошедшего с ними было бы глупо ожидать нежности или ласковости. Если они и были, то уже отвердели и стали хрупкими как труха.       — Мама-а! — до неё донеслось глухое эхо детского зова.       Перепрыгивая через ступени, Женя достиг заснеженной брусчатки, по которой скользил как на коньках. Юра сразу перевёл проницательный взгляд на ребёнка, и как только тот приблизился к Ире, взмыл его к девушке.       — А ты чего выбежал раздетый, котёнок? Холодно как на улице, беги скорее домой к брату. Не хватало ещё заболеть! — Ира склонилась к сыну, но, не выдержав, закрыла его краями шубы. — Папа снова будет заставлять тебя есть барсучий жир, ты этого хочешь? — вздёрнула пальцем кончик детского носика и улыбнулась, оторвавшись от немого взаимодействия с Крабом.       Светловолосый Женя повернул голову к Юре и безмятежно улыбнулся ему. Уголки губ Олейникова непроизвольно дрогнули в ответ.       — А Вика к нам ещё приедет поиграть? — спросил Женя. — Я не показал ей своих динозавров.       Ира посмотрела на Юру, черты лица которого стали мягче, и заправила прядь волос за ухо.       — Обязательно приедет, Женечка, — сквозь фальшивую улыбку соврала сыну. — Покажешь их в следующий раз. А сегодня она поедет с папой домой, уже поздно.       Олейников, затягивая с уходом именно из-за появления мальчика, сжал кулак в ладони. Покачал головой, словно через силу мирясь с чем-то, и тяжело вздохнул. Будто всем своим существом отторгал абсурдную обязанность игнорировать неоспоримую аксиому. Взмахом ресниц Ира сдержала слёзы во внешних уголках и выпрямилась, под шубой прижав к себе сына. Он жадно прилип глазами к Юре, которого почему-то был очень рад видеть и от которого пытливо чего-то ждал. Ира проглотила не сбитую солёную влагу и затравленно покосилась на мужчину с неискренней просьбой оставить их. Надломленный взгляд Краба, сгустивший в уголках глаз паутинку морщин, показался ей точкой невозврата. Столько раз они прощались как в последний раз, но именно в этот вечер она без сомнений почувствовала, что это свершилось наверняка.

***

Февраль 2001 года, Комсомольск-на-Амуре

      Ира въедливым прищуром вгрызалась в рябящую колонку статьи о её фонде на первой полосе газеты и подносила к губам чашку с кофе. За большим столом, накрытым белоснежной накрахмаленной скатертью, с ней завтракали дети. Женя, без лишних воплей, но через силу, послушно ел кашу, которую ему подсластила абрикосовым джемом Калерия Викторовна. Шестилетний Сергуша, после безрезультатных уговоров, напрочь отказавшийся от овсянки и даже от омлета, стучал пальцем по заварочному чайнику, из носика которого струилась тонкая ниточка пара. Он приподнимал фарфоровую крышечку и пытливо вглядывался в янтарное содержимое.       — Сергуша, аккуратней, обожжешься ведь! Дай чаю завариться! — Ира вырвала у сына крышечку и вернула её на место.       Не прошло и минуты, как что-то с грохотом ударилось о массивную столешницу, а брызги окропили рыхлую газетную страницу. Звонкий детский визг раздался настолько громко, что девушка прикусила язык. Серёжа истошно захныкал, вскочив со стула, а Женя укоризненно вздохнул и придвинулся ближе к матери. На кипенно-белой скатерти в самом центре стола расползлось рыжее пятно от разлитой заварки, а чайник угодил в тарелку с печеньем.       — Ты что натворил, Сергуша? — Кисловская подорвалась к хныкающему ребёнку. — Не обжёг ручки, горе моё луковое, дай, посмотрю? — осмотрела его мокрые ладони и старательно принялась дуть на них. — Вот сдался тебе этот чайник! Покоя не давал!       — Толя сказал, там мышки живут и печку топят. Я хотел на них посмотреть, — насупился Сергуша, с не иссякшим запалом потянувшись к опрокинутому чайнику.       Ира встретилась взглядом с подлетевшей к ним Калерией Викторовной, принявшейся стирать невпитавшуюся в скатерть заварку, и громко засмеялась.       — Ну какой же всё-таки ты у меня варвар, весь в своего отца, — беззлобно покачала головой Ира и успокаивающе чмокнула сына в макушку. — Мой любимый глупыш, Толя пошутил.       — А ничего, что в чайнике горячая вода? Как бы они там жили и разжигали огонь? — критично рассудил девятилетний Женя, уже будучи школьником, и с важностью посмотрел на младшего брата. — Они бы там захлебнулись.       Кисловская вновь переглянулась с суетящейся горничной и закатала рукава блузки, чтобы помочь с уборкой.       — Я всё уберу сама, Ирина Евгеньевна, Вы не отвлекайтесь. Испачкаетесь ещё. У Вас сегодня такой важный день, интервью на телевидении.       "А теперь к срочным новостям – вечером одиннадцатого февраля в районе восемнадцати часов группой неустановленных лиц был совершён поджог кафе "Кудесница" на пересечении улиц Энгельса и Володарского", — выразительно вещала телеведущая в кремовой блузке с экрана огромного плазменного телевизора.       Кисловская резко подняла голову и с подозрением сощурилась. Встряхнула мокрые пальцы и схватила пульт, прибавляя громкость.       "По информации, поступившей в редакцию из официальных источников, в кафе ворвались четверо мужчин в масках. Они разбросали по помещению не менее восьми бутылок с зажигательной смесью, заранее заблокировав двери. Огонь с пола перекинулся на стеновые перегородки, мебель и потолок, отрезал путь к эвакуационному выходу. На момент совершения преступления в кафе находилось двадцать пять человек, из них четырнадцать – несовершеннолетние. Пятеро погибших, в том числе трое детей. Девятнадцать человек доставлено в медицинские учреждения города с отравлением угарным газом и многочисленными ожогами разной степени тяжести, четверо в тяжёлом состоянии. На месте происшествия работает пожарное подразделение, а также сотрудники прокуратуры и милиции. Возбуждено уголовное дело по статье теракт. Правовую оценку произошедшего дадут правоохранители. Новый владелец кафе Ильяс Валиев от комментариев отказался…".       Кошмарные кадры с обгоревшим зданием, увенчанным закопчённой вывеской "Кудесница"; с чёрным дымом, тянущимся из выбитых окон, мелькающими представителями экстренных служб, рыдающими пострадавшими, накрытыми носилками и воем сирен спецтранспорта пронеслись кошмарной хроникой по широкоформатному экрану телевизора. Глаза Иры округлились от жуткого осознания, что произошло что-то непоправимое, чудовищное, что стало началом конца. Беззаботный детский смех, раздавшийся за её спиной, пе́стуемый голосом Калерии Викторовны, слился в ушах Кисловской в жуткую какофонию, до искр из глаз вдарившую в виски.       — Вон пошли! — Кисловская без стука ворвалась в кабинет мужа. — Вон, я сказала! Метнулись! Живо! — злобно гаркнула присутствующим.       Замешкавшиеся люди Куплета, окружившие его стол полукругом, растерянно уставились на авторитета в ожидании приказа. Тот грохнул толстодонным бокалом о дубовую столешницу и жеманно отправил их на выход махом руки.       — Это ты сделал? Ты? — со сталью в голосе закричала Ира, раздув ноздри. — Говори! Не молчи!       Кисловский издевательски вытянул и втянул губы, выдержал отупляющую паузу. После разминочного вращения плечами хрустнул шеей и мазнул кончиком языка уголок рта:       — Что конкретно? — нахмурился и откинулся в кожаном кресле, уставившись на разъярённую жену.       Трясущуюся от нечеловеческого гнева Иру пробило до костей. Она стиснула зубы и упёрлась руками в стол, испепеляя Куплета взглядом, который заполонила искажающая дымка слёз.       — Поджог кафе "Кудесница" твоих рук дело? По новостям только об этом и говорят! Отвечай! — вскрикнула с повелительным нажимом.       Миша отвлечённо приподнял бокал с ви́ски до уровня глаз и взболтнул его содержимое.       — Не понимаю, о чём ты! — бессовестно ответил, следя за плещущимся алкоголем.       От его циничного равнодушия Ира бесновато зарычала в бессилии и схватила со стола́ графин, наполненный янтарным содержимым, который тут же с размаха бросила на пол. Хрусталь разлетелся на мелкие осколки, усеявшие крупные разводы элитного виски, растёкшегося по паркету. К её удивлению Куплет, с недостижимым ему ранее достоинством, проигнорировал женскую выходку. Сегодняшнее утро составило исключение – он был трезв, а от того опаснее.       — Совсем уже мозги свои тупорылые пропил? Ты хоть осознаёшь, что натворил? Проклятая вы свора бешеных псов! Друг друга жрёте, как волки спидо́зные, туда вам всем и дорога! Но в кафе были невинные люди! Дети! Они вам что сделали? Есть погибшие! — протяжно заскулила девушка, до боли ударив ладонями по столу́. — Ты как жить с этим будешь? А как буду я? Каково родителям хоронить своих детей? Это единственное, что непоправимо. Ты не способен воскрешать, с чего ты взял, что имеешь права забирать жизни?       Кисловский неприлично громко шмыгнул носом и сбил голос. На его помрачневшем лице опасно взыграли желваки, подчеркнувшие острые линии скул. Он рывком поднялся со стула и стянул борта́ чёрного пиджака, под которым была надета чёрная рубашка, застёгнутая на все пуговицы до самого горла.       — Шла бы ты отсюда по ти́хой грусти, родная моя. Огребёшь ведь сейчас, мало не покажется, — ласково-зловеще предупредил Куплет, сравнявшись с Ирой, которую обуяла истерика. — Я говорил тебе, не соваться в мои дела!? Говорил? Ты чё, блядь, тупая? Или глухая? Нуждаешься в услугах переводчика? Синхрониста? А, Ир? — свирепо предъявил кивком перед самым её лицом, раздув крылья носа.       — Кончай пугать меня! Хватило бы тебе духу, давно бы уже огребла бы от тебя! Только запугивать и умеешь! — с криком пихнула его в грудь. — Пу́ганая я уже, десять лет с тобой живу! — процедила девушка сквозь зубы.       — Вот и замечательно! Теперь с тебя ещё столько же и не один раз, — ехидно хмыкнул Миша, встряхнув задыхающуюся в слёзных раскатах жену за предплечья.          Кисловская с омерзением взглянула на него из-под лба, не намереваясь больше молчать. Нахлынувшее на неё озверение от чудовищности произошедшего взбурлило кровь в венах и артериях.       — Всё! Я больше так не могу! Скоро мы все захлебнёмся в чужой крови! Я, Женька, Серёжка! Ты тянешь нас за собой в ад! Я не позволю, чтобы твои дела искорёжили их жизни! Я не хочу, чтобы на моих детей падала твоя тень, чтобы их клеймили сыновьями детоубийцы, палача! — пронзительно зарыдала Ира, лицо которой исказилось непомерной болью. Оттолкнула от себя Куплета и осуждающе указала на него пальцем. — Нам нужно развестись! У меня больше нет сил терпеть этот ужас и молчать! Как я могу смотреть в глаза людям, которым помогаю? Я больше не могу одной рукой давать, а второй забирать! Я пыталась хотя бы немного обратить ваши сраные кровавые деньги во всеобщее благо, а теперь, выходит, стала соучастницей. И когда начнётся разбор, я стану для всех такой же бешеной псиной, как вы!        Стремительно впавший в ярость Миша, утративший последнюю каплю былого самообладания, полоснул жену пугающим безумным взглядом стеклянных глаз. Его дыхание сбилось, стало тяжёлым и свистящим.       — А ты чё думала, я не пойму, что ты останешься чистенькой? Что с неба просто так сыпятся деньги на твои забавы с нищими и убогими, с тиграми и сидельцами? Так ты думала? — с гортанным рыком выплюнул он. — А байда в кафе произошла по нелепой, мать её, случайности! Из-за твоего Краба, блядь, который зассал прижать сопляка Валиева у себя в городе. Тот приехал в Комсомольск, и Джем отдал приказ разобраться с ним! Никто не хотел мокру́хи, эти утырки перестарались просто, угашенные в хлам были! Мы найдём их и накажем за беспредел! — со всей дурацкой силой затеребил ладонью голову.       Ира с возражением замотала головой, скривившись от кошмарной риторики мужа, которая уже стала его мировоззрением, и до щемления в голосовых связках залилась безутешным воем.       — Ты же прекрасно знаешь, мне никогда не были нужны твои деньги! Подавись ими! Ты тогда не смог купить меня сраными зелёными бумажками, а сейчас и подавно! В отличие вас всех, тварей, я хотя бы старалась сделать что-то хорошее для этого проклятого города! — сквозь горькие слёзы выплюнула, сморщившись в отвращении к Мише. — А нелепость – это наш с тобой брак! В кафе погибли люди! Дети! Это такая трагедия! Это последняя капля, всё! Я ухожу от тебя! Иначе превращусь в такого же монстра, как и ты! Ты себя накажи за это в первую очередь, за кровь детей на своих руках!       Кисловский жутко засмеялся, закатив глаза. Но как только смех сошёл на нет, стал мрачнее тучи.       — А знаешь-ка чё, Ир? А уходи давай! — указал равнодушным кивком на дверь, пытаясь скрыть дрожь в хриплом голосе. — Уходи! Вали! Детей ты не получишь, пацанов я тебе не отдам, они останутся со мной. Прикроешь лавочку со всеми своими ссаными и убогими, тиграми, тюленями и прочей хуйнёй, спонсировать твои сраные фонды я больше не буду! Пиздуй давай на все четыре стороны! — плавно сорвался на яростный крик, восходящий по голосовым связкам с токсичной обидой.       Девушка спрятала лицо в ладонях, в которые громко простонала от отчаяния. Самым большим страхом Иры было потерять детей, которые были главным смыслом её жизни.       — Ты чё, Ириш, думаешь, центрово́й стала? На папашу своего надеешься? Да хуй тебе! Никто за тебя не впряжётся, родная! Ни я, ни Джем никогда не позволим тебе уехать или забрать детей, поняла? — прорычал Куплет, угрожающе приблизившись. — Ты останешься здесь, в этом городе, в этом доме, навсегда!       — Если ты любишь наших сыновей, то никогда не поступишь с ними так жестоко! Они ни в чём не виноваты. И тем более в том, что мы с тобой несчастливы! Это не жизнь, это каторга! Я не хочу такого же будущего для наших мальчиков. Пожалуйста, давай решим этот вопрос здраво?! Ну сколько ты ещё будешь мучать и меня, и себя? — жалобно взмолилась Ира, глупо надеясь убедить Мишу громкими словами о благополучии детей.       Куплет нервно усмехнулся и устало прикрыл глаза, заполнившиеся слёзным блеском. По-звериному оскалился, разрывая трясущуюся в слезах Иру острым взглядом.       — Я тебе развод не дам! Нет! — прохрипел рваным голосом и судорожно замотал головой в неоспоримой установке.       — Я тебя прошу! Я тебя умоляю, Миша! — измученно выдавила из себя Ира, накрыв его плечи руками.       — Нет! Я не смогу без тебя. Я не смогу без тебя жить, Ира-а, не смогу! Нет, я сдохну без тебя, — зловещая мантра слетела с его губ.       Мужские руки сгребли жену в насильственные объятия. Кисловский припал к её заплаканному лицу, как к чудотворной иконе, осыпая яростными поцелуями. Ира с возражением упёрлась ему в грудь, пряча лицо за плечом, и беспомощно зарыдала.       — Миша, я умоляю тебя! Ради всего святого, пожалуйста, ну отпусти ты меня! Я так больше не могу! — униженно опустилась перед ним на колени, задыхаясь в рваных всхлипах.       Лицо Кисловского расплылось в липкой усмешке, голубые глаза заискрились пошлым восторгом.       — Я сказал, базар окончен! Ты никогда не перестанешь быть моей женой! Потому что я так хочу! — грозно ощерился и невинно кивнул Ире с сальной ужимкой. — Твоё дело держать язык за зубами и терпеть!       Кисловская хлюпнула носом и сбивчиво запищала, задыхаясь от слёз:       — Нет! Нет! Пожалуйста! Я умоляю тебя! — схватилась за края его пиджака.       — Ира-а, ты мне сердце разбила! Сломала тем, что не никогда не любила. Сделала тем, кем я являюсь, — недобро улыбнулся, по-хозяйски склонившись над ней. Обхватил женское лицо ладонью и подначивающе подмигнул ей. — Никуда ты от меня не денешься! Каждой твари по паре. Ты клятву мне давала, что-то типа и в горе, и в радости. Он – свидетель, — взмыл горящие мутью глаза к потолку.       — Я тебя ненавижу! — враждебно прорычала Ира, хватая воздух пересохшими губами. — Ты чудовище!       — А ты красавица! — благосклонно усмехнулся Миша, перебирая пальцами пряди её волос.       — Мерзкое чудовище! Я тебя ненавижу, слышишь?       Гадливая ухмылка, сквозящая нездоровой перве́рсией, осела на уголках его губ:       — А я тебя люблю, прикинь?

***

Неделю спустя

      — Мордой в пол! Не рыпаться! Работает СОБР! — громкий голос, раздавшийся в полутьме зала ресторана, застал подвыпивших гостей врасплох.       В качестве отвлекающего манёвра в помещении резко врубили яркий свет. Молниеносно вломились бойцы силовой структуры, которых люди круга Куплета за глаза звали масками-шоу. Угрожая автоматами, даже не дождавшись попытки сопротивления, сотрудники отряда быстрого реагирования штабелями уложили мужчин в элегантных костюмах между поваленными столиками, насильно утыкая пьяные лица в пол, и изъяли у них оружие. Ресторанный зал тут же заполнился гомоном бранной ругани, женского визга, битой посуды, треска затворов автоматов, страща́ющих приказов и мелодичного шансона.       Ира потеряла дар речи. Испуганно раскрыла рот и подняла руки вверх, уже готовясь к тому, что её сейчас также бросят на холодный пол, прямо в вечернем платье. Перекатом глаз она выхватила фигуру мужа, руки которого заломили и заковали в наручники. Убеждение в том, что жизнь дала крен и получила неустранимую пробоину, ещё сильнее укоренилась в её сознании.       — Ты чё, мент, опух что ли? Ты вообще в курсе, кто я? — разъярённый Куплет с изгрудным рыком дёрнулся на щуплого оперативника в потёртой кожаной куртке, с плешью в копне светлых волос, зачёсанных ото лба.       Мишу тут же грубо встряхнули два рослых СОБРовца в масках.       — В курсе, конечно. Гражданин Кисловский Михаил Александрович, шестьдесят четвёртого года рождения, уроженец города Комсомольск-на-Амуре, Хабаровского края, СССР, — криво усмехнулся представитель закона. — Русский, женат, не судимый…пока.       Ира опустила руки, которые охватила дрожь, и направилась к мужу. Дорогу ей преградили бойцы в камуфляжной форме; поверх бронежилетов с мощных шей, прикрытых балакла́вами, свисали автоматы, которые мужчины поддерживали за цевьё.       — Пропустите её! — отмахнулся оперуполномоченный, явно знавший девушку в силу её публичности.       — В чём дело? На каком основании Вы задерживаете моего мужа? — Кисловская из последних сил выпрямила плечи и горделиво вскинула подборок, чтобы сохранять внешнюю непоколебимость. — Может, у Вас, господин милицейский начальник, и для меня статья найдётся?       — Не надо, Ир, помолчи, — Куплет попытался осадить жену, но его снова грубо одёрнули СОБРовцы.       — Нет уж, подожди, я хочу знать! — Ира махнула рукой, на тонком запястье которой звякнули золотые браслеты известного ювелирного дома.       — Ваш муж, Ирина Евгеньевна, — с наигранным почтением зыркнул мент, — подозревается в бандитизме, незаконном обороте огнестрельного оружия, организации преступного сообщества, заказных убийствах. Ах да, как же я это чуть не забыл – и в совершении теракта в кафе "Кудесница"! Такими темпами и чистой строчки в протоколе задержания не останется. Раньше с этим было проще – вышку давали и к стенке ставили. А теперь вот у нас демократия, конституция, права человека, прочая петрушка. Так что не много не мало, а на пожизненное потянет.       Кисловская выпала в осадок, ответить ей было нечего. Стиснула зубы и вздохнула. Выхвативший её замешательство опер продолжил.       — А что касаемо Вас, то был бы человек, а статья всегда найдётся. Вот, скажем, несообщение о преступление, да? Карается реальным уголовным сроком, — театральная пауза сгустила напряжение, повисшее в воздухе. — Или, например, отмывание доходов через некоммерческие организации, м? Наказывается лишением свободы сроком от двух лет. Мне продолжить?       Ира раскрыла дрожащие губы, но голосовые связки словно спаяло раскалённым титаном.       — Слышь, мусор! За метлой своей следи! — заметив растерянность жены, Миша рывком корпуса дёрнулся на сотрудника. — Ты кому угрожаешь, сука?       — Завалил ха́вало! — прижимистые СОБРовцы тут же заломили его руки, чем заставили скорчиться от боли.       Напуганная Кисловская схватилась за рот и тяжко сглотнула, к глазам подступили слёзы. Она перевела взгляд на вальяжно держащегося опера, который ждал подходящего момента возобновить разговор.       — Красивые у вас браслеты, не то, что наши, — ухмыляющийся оперативник взглянул на руку Иры. — Лучше в таких в отделе появиться, чем в таких, как думаете? — вытянул из кармана куртки облезлые конвойные наручники, звякнув оцинкованным душками друг от друга. — Вам придётся проехать с нами.        — Слышь, гнида ментовская, жену мою не трогай, она не при делах! Её дети дома ждут! — процедил Миша, силясь высвободить руки из металлических оков.       — Отпустим, обязательно отпустим! Как только она показания нам даст, протокольчик подпишет, так сразу домой и поедет – кашу варить, деток кормить, — с издёвкой цокнул мент. — А вот насчёт Вас, Михаил Александрович, не уверен. Погостите у нас в СИЗО, отдохнёте, здоровье поправите на казённых щах. Нары не Канары, но тоже своего рода романтика.