Глава 18

      — Ну как же так, Ирина Евгеньевна, м? — с издевательским прицокиванием посетовал оперативник, разведя руками, и бросил ручку на пустые листы протокола. — Взрослый человек, безупречные манеры, высшее образование, а так и не уразумели, что врать не хорошо.       Кисловская затейливо вскинула брови и прокрутила на безымянном пальце обручальное кольцо с массивным бриллиантом. Лениво обвела взглядом обшарпанные бетонные стены комнаты допроса, с которых отколупывалась тёмно-зелёная масляная краска. Перед ней сидел самодовольный следователь по фамилии Чернов, а не тот опер, который присутствовал на задержании. Этот был худой, высокий, в затёртом сером костюме, с пиджаком на пару размеров больше, чтобы незаметно носить под ним нательную кобуру с табельным оружием. Частые оспины испестрили впалые щёки, пигментированные почти недельной щетиной; обросшая стрижка потеряла форму и пригля́дность. Но следователю, по всей видимости, было совсем не до своего внешнего вида.       — А что Вы от меня ещё хотите услышать? Я сообщила всё, что мне известно, — Ира удобнее устроилась в скрипучем стуле, говоря намеренно громко. — И вообще, я имею право не давать показания против своего мужа.       Неприятный мент сухо усмехнулся и оценивающе взметнул бровями, приведя острые черты лица в оскал. Его тёмные хитрые глаза поглотили женскую фигуру.       — Права́-то Вы свои знаете, я смотрю, да? А про обязанности-то вот, небось, забыли, м? — выдержал гнетущую паузу. — Вы вот мне объясните, как Вам совесть позволит жить с тем, что Ваш муж – убийца детей? Как Вы после этого спать с ним будете? Вам мальчики кровавые и девочки мерещиться не будут?       От циничности его слов Кисловская вверглась в холодный пот.       — Судя по тому, что мой муж только подозревается в инкриминируемых ему преступлениях, как пояснил Ваш коллега при задержании, материа́льчка у Вас ещё не хватает, и до стадии обвинения следствие не дошло, — с расстановкой окоротила его Ира, поражаясь тому, как её лицо не вспыхнуло от стыдливого багрянца за свою нахальную брава́ду.       Внутри бурлила совестливая лава – понимание того, что Миша заслужи́л всё то, что с ним происходит, топилось в необъяснимом желании спасти его от честного наказания. За это она в одночасье возненавидела саму себя – своими словами Ира лишала пострадавших хотя бы минутного упования на справедливое возмездие за трагическую смерть своих близких.       — Дойдёт, Ирина Евгеньевна, я Вам обещаю, обязательно дойдёт! И до обвинения, и до пожизненного приговора. Это просто вопрос времени, — псевдоспокойно развёл руками Чернов. — Тогда идём дальше.       Следак принялся выкладывать перед ней фотографии – кадры с чеченцами, пугающие лица которых Ира до сих пор видела в страшных снах. Перед глазами вспыхнула сцена посмертного вздрагивания одного из них под ударной волной выстрела Лиховцева. С каждой последующей фотографией Чернов преисполнялся недоброй ухмылкой, пристально буравя Кисловскую взглядом. После того, как на столе появилась совместная фотография Лиховцева-старшего и Женьки у внедорожника рядом с хабаровским рестораном "Амур", он с особым азартом, словном придерживал главный козырь до конца игры, припечатал к столешнице фотографию Краба.       Сердце Иры кольнуло острой иглой тревоги, барабанные перепонки рвал низкочастотный ультразвук. Липкий страх растёкся по венам и артериям, загустив остывшую кровь.       — Вам знакомы эти люди?       Ирина склонилась над столом и негромко сбила голос, неестественно пристально и долго всматривалась в фото.       — Вот этих не знаю, не видела, — кивнула на кадры с чеченцами и нахмурилась. — Этих тоже вижу впервые в жизни, — указала на фотокарточку, запечатлевшую Лиховцевых.       Следователь раздражённо вздохнул и задержал хитрый прищур на замолкшей свидетельнице. Он чувствовал ложь, как акула чувствует запах крови в воде.       — А это… Юрий Олейников. Он был партнёром моего мужа по промышленной обработке золота несколько лет назад, — Ира сдержала дрожь на корне языка, понимая, что должна выдать хоть какую-то информацию.       — Так уж и просто партнёр? — ухмыльнулся Чернов, подавшись к ней через стол. — А нам известно, что Вы состояли с Олейниковым в весьма близких отношениях.       Кисловская поборо́ла дрожь в губах и добела сжала ледяные пальцы в кулаки под столом. Проглотила учащённые удары сердца:       — А какое отношение это имеет к делу?       — Вопросы здесь задаю я! — с нажимом отсёк правоохранитель. — Отвечайте по существу – да или нет?       — Состояла, и что? Это было десять лет назад, ещё до замужества. Я была молодой и глупой. Жила с родственниками в хрущёвке, с ку́хней три на́ три, в тесноте; работала за гроши в цветочном ларьке. А тут он такой, принц на "БМВ", в джинсовой куртке, как из рекламы, крутой и с деньгами, — прикинулась меркантильной дурочкой, стыдливо потупив глаза. — Ну вот и закрутилось у нас с ним как-то.       — Что делали на базе в тайге? — кротко спросил следа́к без подводок твёрдым голосом.       Отрицать нахождение на Яра́пе теперь было бессмысленно. Ира вдруг покраснела, понимая, что нужно срочно придумать ответ. Повисшая тишина угнетала её сознание, не давая сосредота́чиваться и фильтро́вать роя́щиеся в голове мысли.       — А что делают мужчина и женщина, когда остаются наедине? Уж точно не клюкву собирают.       Рытвины колючих щёк Чернова углубились в проницательном лицедвижении:       — Как были убиты чеченцы? — с ходу потребовал, надеясь оказать на заговорившую девушку давление и одновременно поймать на крючок. — В последний раз они были замечены в июле девяносто первого в Хабаровске, на переговорах с криминальным авторитетом по кличке Кислый, в миру – Виктор Кисловский. Брат Вашего мужа, кстати, убие́нный лет уже та́к э́дак де́сять назад.       Ира свела брови на переносице, но не решилась поднять глаза к следователю:       — Какие чеченцы? Вот эти? Да откуда же я могу знать, если я их никогда не видела? — непонимающе переспросила она и замотала головой. — На базе с Олейниковым мы были вдвоём, — неубедительный женский голос дал ему зацепку.       Она вспомнила слова Лиховцева о том, что медведи растащат трупы по косточкам, и расправила плечи, горделиво вздёрнув подбородок, чтобы придать себе уверенный вид. Сомнения, что останки чеченцев будут найдены спецами, тут же развеялись опытом былого егеря.          — Да? Что же тогда в тайге делал Ваш на тот момент ещё будущий муж, если вы с Олейниковым были там вдвоём, я стесняюсь спросить? — хмыкнул Чернов, откинув спину в скрипучий заслон стула, и колко уставился на свидетельницу в надежде прижать её к признанию. — Пентха́уз отдыхает, по-видимому?       — А Миша приехал воздать Олейникову за мою поруганную честь, если так можно выразиться. Он ухаживал за мной, а я не отвечала ему взаимностью. В итоге у них с Юрой произошла драка на почве ревности из-за меня. В тот день оба были выпившие, сло́во за́ слово, вот и разбили носы друг другу, — складное враньё отлетело от зубов.       — А что было дальше?       — Как видите, я выбрала своего мужа. Благополучно вышла него замуж и родила ему двоих детей, которые сейчас ждут меня дома, поэтому, если Вы задали мне все вопросы, будьте добры, отпустите меня, — устало попросила Ира, встряхнув руку, на которой зазвенели золотые браслеты.       — Что ж вы за народ такой, а? Всё любите на жалость давить. Детьми малыми прикрываетесь, матерями больными, — злоречиво фыркнул следователь, покрутив ручку в пальцах. — У мужа своего, фраера, так стелить научились или у опричников его тупоголовых?       — Вы что-то путаете. Мой муж – бизнесмен. А в его дела я не лезу, мне достаточно того, что он даёт мне деньги, оплачивает мои покупки и хотелки, — поправила на своих плечах шубу, как бы демонстрируя свои нехитрые потребности.       Следак злобно стукнул ручкой по столешнице, вытянув и втянув губы с намерением продолжить допрос:       — Про Джема что скажете? — внезапно резко перевёл тему.       Кисловскую взяла пробивная дрожь. Она оживлённо взмыла рассеянный взгляд к менту и сглотнула. Осознание того, что от каждого её слова теперь будет зависеть исход, нависло над ней дамокловым мечом.       — Джем? — тихо повторила и нерешительно прикусила губу. — Ну, если честно… — робко замялась и многообещающе притихла.       Чернов с животрепещущим интересом в глазах поднялся из-за стола и склонился к девушке, развеяв стойкий запах по́та из-под бортов пиджака.       — Самый вкусный – абрикосовый, хотя я сама сладкое не ем, фигуру берегу, но дети у меня его просто обожают! — уголок женского рта плавно вывел ухмылку. — А рецепт не знаю, правда, я вообще в готовке не сильна. Вам лучше допросить мою помощницу Калерию Викторовну, она варит самый изумительный домашний джем. Если, конечно, расколите её поделиться рецептиком, она у нас тот ещё крепкий орешек.       Чернова взбесила вызывающая дерзость Иры. Он сжал челюсти и гулко вдарил ладонями по поверхности стола:       — Шутка юмора, значит, да? Не смешно! — злобно просопел и цокнул. — И очень глупо! Я бы даже сказал, тупо.       — Ладно! А если так? — небрежно швырнул перед девушкой фотографию с новогоднего приёма девяносто восьмого года, где Ира, с бокалом шампанского в руках, смотрит на Джема, эпатажно декларирующего тост перед братвой. Кадр обрывался на ухмыляющемся Слоне, стоявшем за спиной Красина. — Человек рядом с Вами, кто он?       Кисловская взяла фото и скептично сморщилась, явив морщинки в уголках глаз:       — Это? Так это какой-то артист заезжий, тамада. Контактов не знаю, его нанимал администратор ресторана. Я сейчас и имени-то не вспомню, — наигранно призадумалась, сощурившись. — Этот мужичок очень смешно парадировал Брежнева, и конкурсы у него были интересные. Гости остались довольны.       Повисшее молчание прерывалось агрессивным сопением следователя. Сейчас он был похож на быка, берущего разгон и бьющего копытом в землю.       — Но если я что-то вспомню, то обязательно сообщу следствию, — мягко добавила девушка, невинно взглянув на разъярённого мента.       Небритое лицо Чернова, заострившееся острой линией скул, вытянулось от ярости. Мужчина беззвучно выругался и прикрыл глаза, из последних сил сдерживая в кулаках бешенство, которое обычно не миновало ни одного задержанного, сидящего перед ним в наручниках.       — Настоятельно рекомендую Вам, мадам Кисловская, лечить свою память, а заодно и совесть, если она ещё имеет место быть! А теперь свободна… пока что, — фамильярно бросил ей со сталью в голосе. — Выход найдёте, пропуск выпишут и проводят до постового.       Девушка немедля поднялась со стула и теплее прикрылась по́лами шубы, оголённые плечи под которой оперились стылыми мурашками:       — Я могу увидеть своего мужа?       — Не положено по инструкции! — отвернувшийся следователь чиркнул спичку о коробо́к, подпалив сигарету, зажатую в пожелтевших зубах. — Это Вам не дом свиданий.       Ирина вытянулась в струну и спесиво покачала головой.       — Мой муж отдал стране свой интернациональный долг, три раза ходил на караваны в Афганистане, получил ранение и контузию. И что, она вот так его благодарит? — с негодованием задалась вопросом, прожигая спину Чернова испепеляющим взглядом. — Хватают, кидают в клетку без разбора, и никого к нему не допускают?       — Страна не забудет своих героев, Ирина Евгеньевна. И непременно воздаст им по заслугам, не извольте переживать, — издевательски усмехнулся следак, обернувшись. — А мы ей в этом обязательно поможем.       — Вы хоть понимаете, какой я шорох наведу во всём крае? Будет слышно даже там, в России! — Ира яро махнула себе за спину кулаком. — Я возглавляю все благотворительные организации края, в том числе фонд поддержки заключённых "Сострадание". Представьте, как загремит тема, что моего мужа, ветерана боевых действий в Афгане, которому требуется медицинская помощь, отца двух малолетних детей, и работодателя трёх тысяч простых работяг крупных производств города, закрыли, а меня не пускают к нему? Я дойду до уполномоченного по правам человека, а если надо, то и до ООН! И когда начнётся разбор вашего ментовско́го произвола, с пытками над задержанными и издевательствами в СИЗО, Вы лично будете целовать задницу последнему опу́щенному петуху в Хабаровском централе! Это я Вам, господин следователь, гарантирую!

***

      Высокий конвоир ввёл Мишу в комнату допроса и, сняв с него наручники, молчаливо вышел за дверь. Хмурый Куплет расправил закатанные рукава помятой рубашки и устало сел за стол, растирая запястья, на которых остались красные следы.       — Ты чё домой сразу не поехала? — нехотя поднял пустой взгляд на жену. — Там пацаны тебя потеряли.       Его лицо изуродовали свежие гематомы – в области виска и скулы, рассечённые бровь и спинка носа. Разбитая нижняя губа кровоточила, не успев схватиться кровяной коркой.       Ира прикрыла рот ладонью, поперхнувшись на вдохе:       — Тебя били, да? Выбивали показания? — её голос оттенил высокую ноту ужаса, округлившиеся глаза наполнились слезами. — Больно? Нужно же чем-то обработать, кровь идёт, — растерянно пошарила по карманам шубы и выудила оттуда белоснежный носовой платок, с которым потянулась к лицу мужа через узкий стол. — Я сейчас, потерпи немного…       — Щекотно. Да ничё не надо, Ириш, успокойся, заживёт до свадьбы. С кем не бывает: шёл, упал, очнулся – гипс, — скромно хмыкнул Кисловский, уклонившись от руки жены. — Ты ехала бы лучше домой. Тут маза такая, что…       Девушка мятежно замотала головой и тут же перебила мужа, от вида которого её пробрала истерика.       — Они спрашивали про поджог кафе, про чеченцев, про базу в тайге, про Краба. А я им ничего не сказала, Миш. Я не смогла дать показания против тебя, — жалобно всхлипнула в прищуре слёзной дымки, линия губ застыла в мучительном изгибе. — Я сказала, что ничего не знаю, ничего не видела. А ещё они спрашивали про Джема. Про него я тоже молчала. Я клянусь, Миш, слышишь? Правда! Ни слова не сказала, — сбивчивым шёпотом пролепетала она, хватая воздух ртом.       Куплет горько усмехнулся и одобрительно кивнул ей. Его хмурое лицо просветлело, небесные глаза с теплом смотрели на сокрушающуюся Иру, вздымающую плечи в надрывном плаче. Он нежно накрыл ладонь жены своей рукой. Только сейчас девушка заметила отсутствие его обручального кольца, которое, вместе с золотыми часами и массивной цепочкой с крестом, изъяли у него при помещении в СИЗО.       — Я знаю, маленькая моя, знаю, что ты ничего не сказала. Ты не могла поступить иначе, я в тебе даже и не сомневался, — поддел бриллиант кольца на её безымянном пальце, словно проверяя его наличие. — А теперь, родная, послушай очень внимательно. Расклад такой, что меня тут будут крутить до та́лого, и выход на волю мне уже заказан. Пока ты проходишь по делу свидетелем и тебе не дали подписку о невыезде, вам с пацанами надо дёргать из страны…       Иру всколыхнуло пронзающее спокойствие его слов. Сгинув в пучине бесформенного отчаяния, она сдержала всхлип, но в попытке сдержать следующий вновь разразилась надрывным жалобным плачем.       — Нет! Нет-нет! А как же… как же всё? Фонды, офис, дом… а дядя с тётей? Мама? А ты? — в непробиваемом отрицании судорожно замотала головой сквозь горькие слёзы, окропившие щёки. — Я никуда не поеду, а тем более с детьми! Нет! Я не хочу… не могу… Я…как я…       Куплет раздражённо простонал от глупой непреклонности жены:       — Ира-а-а! — гневно осадил, чтобы привести её в чувство. — Меня послушай!       Яркое эхо его голоса отлетело от стен и заставило девушку пугливо вздрогнуть. Куплет унял злость и терпко сглотнул, опустив к ней влажные глаза.       — Ириш, ну какие, к чёрту, фонды и дома уже, а? Хрен с ними, забудь! — ласково продолжил он. — О пацанах надо думать! — Миша крепче сжал ладонь жены и склонился к ней. Его стеклянные глаза застыли на недоуме́нном заплаканном лице Иры. — Прямо сегодня, сейчас, как выйдешь, возьми у Доктора левую трубу́ и набери Ли́бмана. Этот старый жид уже подготовил брачный договор, по которому после нашего развода все активы и недви́жка, в том числе за бугром, достаются тебе. У него ваши загранники и твой новый паспорт. Как только он оформит развод, ты берёшь детей, и вы втроём сразу же валите в Швейцарию через Турцию, поняла меня? Джему про это ни слова, Ир, и никому. Даже Калерии. В курсе только Доктор и Василёк, они помогут тебе всё устроить.       Кисловская моргала переполненными влагой глазами, не находя в отупляющих словах мужа зерна рациональности. Это всё казалось ей невозможным безумием, дурацкой шуткой, кошмаром, который никогда её не заденет. Трезвое осознание па́товости ситуации всё ещё было недоступно. Мозг настаивал на своём – "Бей! Беги!".       — Теперь ты свободна, Ир. Я отпускаю тебя, — мужской голос дрогнул от бессилия, а губы запоздало сжались в тонкую линию, словно не успели сдержать слова, которых он боялся больше всего в жизни. — Я и так забрал у тебя десять лет. Обещал, что сделаю тебя счастливой, а вместо этого, дурак, только требовал от тебя, ревновал и душил своей любовью, потом бухал, изменял и всё по новой. В итоге и сам не успел понять своего счастья, а теперь в шаге от того, чтобы загреметь на всё про всё. Ты и сыновья – это единственное дорогое, что у меня осталось, и я хочу, чтобы это дерьмо вас не коснулось, чтобы вы начали новую жизнь без меня, — голубые глаза Миши засияли слёзным пологом, он скривился от боли и разжал переплетение их пальцев.       — Нет! Нет! Нет! — запищала девушка, сильнее вцепившись в руку мужа. — Мы никуда не поедем без тебя! Нет! Я… я поговорю с Джемом, всё объясню ему, он вытащит тебя, поможет. Он мне должен – когда я выходила за тебя, он пообещал, что выполнит одну мою любую просьбу. Он – вор, он должен отвечать за свои слова.       Кисловский скорбно улыбнулся, слишком поздно осознав, что счастье было в простых семейных мелочах, которые они оба в течение десяти лет воспринимали как порок их воли. Столь же быстро к нему пришло понимание, что блатная романтика "Общака" – всего лишь пустой звук, где шансон воспевал братство, а на деле каждый тянул на себя. Для этого Мише понадобилась всего пара часов, проведённых за стальной решёткой следственного изолятора. На его лбу возникли глубокие морщины, в уголках голубых глаз сгустились заломы – он вдруг стал выглядеть взрослее и мудрее. По шее поднялась пульсирующая венка, достигшая виска, изуродованного боевым шрамом. Сердце Иры сжалось в стылый камень.       — Ир, давай смотреть правде в глаза? Даже если я не буду коло́ться, я выведу на него всю ментовскую свору, да уже вывел. Запахло жареным – подтянулись конто́рщики, фсбшники московские. Джем не будет в это впрягаться, потому что ему не нужна шумиха вокруг себя, — спокойно объяснил он, убедительно кивнув плачущей жене. — И ещё… пока мутится волоки́та с разводом и оформлением, на неопределённый срок ты остаёшься одна, без защиты. Чтобы мне быть спокойным, что тебе ничего не грозит, я взял с Краба слово присмотреть за вами с детьми. Его приняли пару дней назад, попрессова́ли малёха, а сегодня отпустили. Как ни странно, доверить вашу безопасность я могу только ему, — смиренно вздохнул Куплет, но на его печальном лице инстинктивно взыграли желваки, предупреждающие о бессмысленной агрессии.       Кисловская оцепенела от услышанного и с гневной претензией уставилась на мужа.       — Ну уж нет! Я не хочу даже и слышать об этом! И видеть его не хочу! — хлёстко отрезала она огрубевшим голосом. — К чёрту Краба! Я сама в состоянии защитить себя и наших детей.       Миша пристально вгляделся в лицо жены, но не поверил ни единому её слову:       — Ир, скажи мне честно, Женя ведь его сын?       К лицу девушки прилила кровь. Она замешкалась и затеребила край мехового рукава шубы под столом, виновато скрыла глаза под дрогнувшими ресницами. Разомкнула губы, на которых истлел ответ. Её молчание стало душераздирающим согласием.       — Мне давно следовало сказать тебе правду. Сначала я думала, что это задержка от пережитого стресса в тайге, когда нас пытались убить чеченцы, а потом, когда вышла за тебя и у нас всё вроде бы стало налаживаться, я узнала, что жду ребёнка. Тогда я ещё не знала наверняка кто отец – по срокам подходил и ты, и… Юра, потому что я… была с ним… на нашей свадьбе. Но забеременела, похоже, ещё раньше, там, на базе, — с трудом проговорила Ира ломаным от волнения голосом. — Когда Женечка родился, я думала, вот, вроде бы светленький, как ты в детстве, в тебя пошёл. Потом стала замечать, что он совсем на тебя не похож. Тогда стала надеяться, чтобы он взял что-то от меня. Но с каждым годом он всё больше и больше становился похож на него, и вот только тогда я поняла, что он от Юры, — её уставшее лицо исказилось болезненной улыбкой, под глазами залегли тёмные круги. — Я не знаю, Миш, сможешь ли ты меня простить за это, но я клянусь, если бы я знала о ребёнке до нашей свадьбы, я бы ни за что за тебя не вышла. Вы бы меня ничем не заставили.       С несвойственным для себя терпением Кисловский молчаливо выслушал признание жены, которое беззлобно принял как данность. В его стеклянных глазах плескалась боль, сопряжённая со страхом и обречённостью.       — Когда у нас появился Женька, я был так счастлив, у меня башню рвало просто. А потом, когда родился Сергуша, меня вдруг резко накрыло, не знаю, как это объяснить, наверное, потому что он полная копия меня. Я даже ревновал тебя к Женьке, сам тогда не мог понять, почему. Ты не поверишь, но я как будто бы чувствовал, что Краб до сих пор ходит за тобой тенью и мешает нам спокойно жить, — сбил хрип в гортани и пронзительно посмотрел на Иру, сдерживая слёзный блеск под ресницами. — Я часто был груб с Женькой, несправедлив, недоволен им, но я люблю его. Он мой сын, наш, потому что больше жизни я люблю тебя. Ты… скажешь ему правду? Ир? — опухшие от ударов губы непроизвольно дрогнули от сказанного.       Отнекиваясь, Кисловская обречённо вздохнула и сомкнула веки, из-под которых вырвалась россыпь слёз:       — Ну конечно нет, Миш! Конечно нет! Ну как я могу? Ты всю жизнь растил его, Женечка очень любит тебя, очень скучает, всегда спрашивает, когда папа вернётся домой. Даже забросил свои шахматы, попросил на бокс его записать, чтобы ты им гордился. Для него отец – ты, — девушка смахнула с щёк горячую влагу костяшками пальцев и крепче сжала ладонь мужа, чтобы приободрить.       — Я ненавижу Краба, Ир, никогда не прощу ему брата. И тебя. Даже жалею, что не убрал его, когда была возможность, — собрался через тяжёлый вздох. — И мне очень непросто далось это решение. Я осознаю, что между вами может быть. Но сейчас мне важнее, чтобы ты и пацаны были в безопасности, потому я что уверен, что он сделает всё, чтобы защитить тебя, тем более, что Женька… — с трудом сопротивляясь себе, осёкся Миша, насилу подавляя в себе бессмысленную ревность и жадность, разъедающие его изнутри.       Ира вновь разразилась плачем, судорожно замотав головой:       — Он твой сын, Миш, и это никогда не изменится! Я вытащу тебя отсюда, слышишь? Я обещаю, — она попыталась вложить толику уверенности в свой надорванный шёпот. — Так странно, ведь мы никогда раньше не говорили с тобой – лишь постоянно ругались, мирились, и всё то же самое по кругу изо дня в день все десять лет. Я ведь долгое время считала тебя злодеем в своей истории. А потом поняла, что ты такая же жертва, как и я. Они пообещали тебе много всего и сразу, а сами не дали ничего, забрав то, что было. А я с тобой так ни за что не поступлю, и не оставлю, потому что не прощу себе. Я сделаю всё, чтобы ты вышел на свободу. И уже тогда мы поговорим обо всём этом. Нормально и спокойно.       — Я уже не выйду отсюда, Ир! Это всё, конец! — Куплет тяжело вздохнул и стиснул челюсти, выразившие острые линии скул. — Я буду сидеть до гроба. И я пойму, если ты больше не придёшь ко мне, пойму, если останешься с ним. Ты, главное, сыновей береги и передай им, что я их очень люблю, — растёр глаза кулаками и полоснул жену прощальным взглядом.       Кисловскую разбила опустошённость мужа, из которого будто разом вытравили былую удаль. Его смирение и душевный упадок пугали её в сто крат больше, чем пьяные выходки или применение грубой силы, которые всегда были его излюбленными методами достижения целей.       — Совсем скоро ты скажешь им об этом сам, — превозмогая усталость, тя́нущую её тело вниз, Ира поднялась из-за стола́ и уверенно выпрямила плечи. — Я поеду к Тунгусу!

***

      Потерявшая счёт времени Ира, замкну́вшаяся в себе и пода́вленная, символично протянула мятую стодолларовую купюру заикнувшемуся конвоиру, и безжизненно побрела по пустому коридору РУБОПа. Не успела она показаться на заметённом крыльце, как её пылающее лицо обдал ледяной порыв ветра. На улице бушевала метель, в забо́й сы́плющая пышными хлопьями снега. Под чёрным бархатом звёздного неба в свете фонарей пари́ла косая стена снегопада. Сквозь неё пробивались тусклые лучи света фар двух машин. Желание громко закричать от отчаяния клокотало в груди, сжимая сердце колючей проволокой.       — Ну чё там Саныч, Ирин Евгеньнна? — взды́бив утеплённый ворот кожаной куртки выше на шею, к ней приблизился Толя "Доктор". — Лю́то метут? Чё парят?       Кисловская размазала остывшие слёзы по лицу и хлюпнула носом.       — Да по полной Мишу приняли, Толь, — безнадёжно покачала головой, зябло кутаясь в шубу. — Пожизня́к ему светит. Надо что-то решать, дела совсем пло́хи, давай сейчас к Джему поедем.       Доктор присвистнул, но принял распоряжение угрюмым кивком. Перепрыгнул через две ступени вниз, протянув Кисловской руку, чтобы помочь спуститься:       — Мент, падла, крутил меня часа два, мол, установа́ есть – ты под Куплетом ходишь, а он под Джемом, типа заикнись чё к чему, а мы тебе скощу́ху за чистосердечное. Не, ну а я чё, лох что ли какой? П-ф-ф! Захотели они меня на понт взять, держи карман шире! Я ж знаю, ни хера у них там на меня нет. Говорю, моё дело маленькое – в ЧОПе работаю, мол, телохранитель, удостоверение есть и лицензия на оружие. Всё легально.       — Толь, твоё особое мнение? Что там пацаны говорят? Что слышно вообще? — тихонько поинтересовалась у него Ира, пока рядом не было лишних ушей.       Порой ей казалось, что Доктор – её троюродный брат, с которым она изредка общалась на задушевные темы, и к которому инстинктивно чувствовала кровное родство. И хоть его между ними не было, за десять лет Ирина прониклась к парню глубокой привязанностью и уважением – за верность, за человечность, за надёжность. Среди всей разношёрстной братвы своего мужа Толя был самым адекватным и ответственным, благодаря чему стал буквально членом семьи. Он был вхож в дом, и именно к нему всегда тянулись дети, которых он знал с первых дней жизни. Ключевым доводом в этой теореме стал Куплет, который, как ни странно, не устроил ни одной сцены ревности и всецело доверял Доктору безопасность своей жены и сыновей. Дюжий Толя, настоящее полное имя которого, похоже, знала только Ира, внешне грозный и устрашающий, несмотря на своё армейское прошлое, имел покладистый характер и спокойный нрав, порой был забавно неуклюж и дубоват. Но это с лихвой перевешивала его верность и самоотдача. А теперь, оставшись без защиты мужа, который всё же держал подчинённых в узде, Доктор стал для Кисловской единственным оплотом стабильности среди разъярённых быков, нуждающихся в хозяйском хлысте. Кисловская понимала, что без Куплета всё съедет с мази, что она просто женщина и не имеет авторитета среди братвы. И аргумент, что она дочь Джема, с которым у неё сложилось весьма сложные отношения, здесь уже не прокатит.       — Да я тут покумекал, пока ждал Вас. Короче, походу у нас вки́дыш в коллективе завёлся. Не стали бы менты Санычу навешивать всё в кучу, если бы не было стукача, тем более важняки́ московские вписались. А сами бы наши га́врики комсомольские не допе́трили связать всё в один узел, резона бы не нашлось, — сквозь лёгкий шепелявый дефект рассудил Доктор, надвинув козырёк кепки ниже на глаза. — Всех наших выпустили из сто́йл, а Саныча закрыли. Чёт тут не чисто, надо пошуршать.       Ира беспомощно прикрыла глаза на выходе и ретиво покачала головой новому удару судьбы:       — Значит, его как мо́жно скоре́е нужно найти́, пока тема не дошла до Джема. Я поговорю с Гришей. А где он, кстати? — с внезапным озарением оживилась Ира, обернувшись к машинам. — Его тоже задержали? Он был на допросе?       Кисловская топорно замолкла, разом прервав бессвязный поток своих слов, когда из снежной дымки перед ней с Доктором возник Краб, всучивший руки в карманы тёмно-коричневой дублёнки, расстёгнутой под горлом. Серьёзный взгляд Юры, с тенью усталости в уголках серых глаз, застыл на растерянном лице Ирины, слегка припухшем от слёз. В разрез с совестью её сердце снова предательски ёкнуло. Доктор напрягся и угрожающе расправил широкие плечи, хрустнув мощной шеей.       — Охотник? — выбил парня из колеи, на первый взгляд, нелепым вопросом.       Толя сморщился от непонимания и попытался получить объяснение у Иры, которая схлестнулась взглядом с Крабом.       — Разговор есть, — спокойно оповестил Олейников.       При его появлении люди Куплета вышли из машин. Четыре пары глаз настороженно выхватывали из снежной дымки фигуру Кисловской. Девушка окинула их боковым зрением и взыскательно посмотрела на мужчину, с трудом удерживаясь на ногах от усталости. Позволить себе выглядеть слабой перед своими людьми, а тем более перед Крабом, она не могла, а оттого горделиво вскинула голову и хмыкнула.       — Всё в порядке, Толь, мы с Юрием Вячеславовичем прогуляемся немного, воздухом свежим подышим, — громко продекламировала своей охране выразительным голосом. — А вы потихоньку за нами, — элегантно расправила кожаную перчатку по кисте руки и прильнула к Крабу, взяв его под локоть.       — И в чём суть разговора? — сдержанно спросила Ира, заранее зная ответ.       Она венценосно вышагивала по скользкой обочине пустой дороги, освещаемой фарами машин, выдерживающими минимальную дистанцию.       — А сама как думаешь? — невозмутимо ответил Юра, поджав губы.       Девушка показательно заломила тонкие брови. Линия губ застыла в холодной усмешке, скрыв красивую родинку в изгибе морщинки.          — А я мысли не читаю. И не знаю, что у вас там, хабаровских прохинде́ев, на уме, — пожала плечами и откинула за спину длинные пряди волос, на которых таяла снежная крупа.       Краб лукаво усмехнулся, сгустив продольные разрезы морщин лба, заломившие белёсый шрам. Этот шрам, затянувший рассечение у виска над правой бровью, напомнил ей о ночи, когда она появилась на пороге его квартиры с просьбой найти Сашку. В затяжном молчании они оба, Ира и Юра, контролировали друг друга боковым движением глаз, не решаясь сталкиваться взглядами.       — А ты сама-то давно́ забыла, откуда родом, Ир, м? — сдержанно поинтересовался Олейников сквозь елейную полуулыбку, находя удовольствие в пафосном злоре́чии Иры, настырно игнорирующей стылый порыв ветра, обжигающий румяное лицо мёрзлым холодом.       Та саркастично фыркнула и накрыла мужское предплечье ладонью свободной руки, прильнув к Юре ещё ближе.       — Помнишь тот вечер, когда я пришла к тебе за помощью, чтобы найти брата? Тогда ты сказал мне, что для комсомольских мы залётные, — в восходящую интонацию её бархатного голоса вторглись ноты циничной префере́нции. — Так вот сейчас для меня залётный здесь ты. А я в своём городе, где мой дом, где родились мои дети, где меня знает каждая бешеная собака. Достаточно лишь одного моего слова, чтобы ты вылетел отсюда как пробка. Сегодня у меня был очень тяжёлый день, так что давай, Юр, кратко и по сути, — удостоверила свою решительность назидательным хлопком по рукаву его дублёнки.       Снег хрустко скрипел под ногами, не давая воцариться тишине, в которой угрожающе выл ветер. Плохо вычищенная подъездная дорога, залитая красным светом фонарей, вывела их к скудно освещённой проезжей части, пустой в ночной час. Кирпичное здание РУБОПа потихоньку скрылось за спинами в непроглядной стене метели. Олейников снисходительно ухмыльнулся дерзости Иры, на которую она не имела права в данной ситуации, но без капли злобы в твёрдом голосе продолжил.       — Только почему-то в центре твоего, как ты говоришь, города, средь бела дня вас повязали мусора с СОБРом, а ты даже не была к этому готова, — хлёсткий довод Краба заставил её оскорблённо ахнуть. Юре не составила труда уличить замешательство девушки. — Не буду ходить вокруг да около, но дела твои, Ир, не сказать бы, что в ажуре. Мишу приняли, и вряд ли ему светит воля, темы ваши встали, люди вот-вот суетиться начнут, так что ты сейчас не в том положении, чтобы ферзи́ть.       — Да ты что? — с кипучей злобой разразилась желчным смешком Ира, а уголки её губ растянулись в едкой усмешке. — А моё положение всегда было из ря́д во́н дерьмо́вым, так что давай мы не будем заниматься бессмысленной полемикой. Если тебе ещё есть, что мне сказать, я вся во внимании, иначе этот разговор бесполезен. Я тороплюсь.       — Спешка нужна только при ловле блох. В других вопросах торопиться не нужно. А в твоих и подавно, — загадочно поддел Юра, словно проверяя на прочность терпение девушки.       Ира резко остановилась, чем заставила Краба прервать свой широкий шаг. За их спинами послышался хруст шипованной резины "Мерседеса", сцепившейся с наглой коркой льда. В тусклом свете фар Юра продолжительно всматривался в женское лицо, повзрослевшие линии которого казались ему ещё более привлекательными. В них не осталось и следа прежней невинности, лишь зрелое очарование с мудрым взором зелёных глаз, не позволяющее обмануться чужой добротой. Но то, на что ему было больнее всего смотреть – как тень неодолимой безысходности, гнетущая лощёную гравюру благоденствия, непомерной тяжесть осела на её хрупкие плечи. За соблазнительной маской непреклонности тлела разруха и женская слабость, за которую некому было взять ответственность.       — Так, всё! — властно заключила Ира и вырвала руку из петли его локтевого сгиба. — Мне это надоело! — пригвоздила его взглядом из-под ресниц и показательно дёрнулась в сторону внедорожника, возглавляющего кортеж.       Сквозь громкую усмешку Краб непримиримо покачал головой на её позёрство и притянул девушку за руку обратно к себе:       — Для начала я бы посоветовал тебе быть поласковее, учитывая, что сейчас я нужен тебе куда больше, чем ты думаешь. Хочешь мира, готовься к войне, а в ней нужны союзники.       Кисловская посмотрела на стихийное переплетение их пальцев, ощущая через кожаную перчатку бессознательное притяжение к мужчине. Томный взгляд Юры с неподдельной тоской, осевшей в серых радужках и чувственной линии губ, заворожил её, затмив звуки всего мира.       — Я… не нуждаюсь в твоей помощи, — неуверенно произнесла Ирина. — У меня всё под контролем, — окончательно очнулась и высвободила свою ладонь, но была не убедительна.       — А силёнок-то у тебя хватит одной хороводить, Ир? Пока моё предложение ещё в силе, советую тебе не глупить, — неопровержимо настоял Краб и органично развёл руками, умышленно раздразнивая её самодовольной ухмылкой, искоренившей прежнюю нежность.       — Ты, Юр, я не пойму, сейчас мне плечо своё крепкое предлагаешь или сразу руку и сердце?       — Что-то между первым и вторым, — язвительно ощерился Юра и пожал плечами.       — Ну ты и наглец! — натянутая улыбка стёрлась в уголках губ. Она непреднамеренно подошла к нему ближе, даже не сообразив, что вновь повелась на очередную манипуляцию. — Но я уловила ход твоих мыслей. Ты хочешь придушить нас всех, и заграбастать под себя весь край, а может, и весь регион. Казус белли, я угадала? И зачем же оно тогда тебе надо, Юр? Брать на себя ответственность за меня и чужих детей, м?       — Они не чужие, Ира, они твои, — проникновенным низким голосом ответил Краб, вновь согрев её неистраченным теплом пепельных глаз.       Скованные черты лица Кисловской тут же разнежились – взмах ресниц обнажил помутневшее стекло зелёных радужек, губы слегка разомкнулись, стерев бесцветное напряжение в линии рта. Мягкая интонация, терпкая и ласковая, которую она больше не надеялась услышать, вызвала рой мурашек, пронёсшийся по ключице и плечам.       — Расклад такой, что до меня дошла маля́ва Куплета. Он просил присмотреть за тобой и вашими пацанами, потому что считает, что вы находитесь в опасности, — негромко объяснил Юра сквозь жестикуляцию. — И я впервые согласен с ним. Всё куда серьёзнее, чем ты думаешь.       Измученный женский вздох рассёк устоявшуюся безмятежность. Кисловская осанисто вытянулась в струну и критично хмыкнула, дёрнув уголком губ.       — Ну а ты, конечно, исключительно по доброте душевной, разумеется, не смог отказать своему заклятому врагу в этой просьбе. Ну уж нет, Юр, я тебе не верю, а тем более сейчас, — непримиримо покачала головой девушка, сбив в голосе хрипотцу, и указала на него рукой. — Сам посуди, ты не появляешься на банкете, куда вламываются маски-шоу и крутят всех, кто там находится. А с тебя как с гуся вода. Мишу, значит, принимают по полной, паяют ему чуть ли не вышку, а тебя на свободу, и даже ничего не шьют. Ну чудеса на виражах! Ну не подозрительно ли это, не совпадение ли? А знаешь, на что это похоже? Ты убрал конкурента, сейчас пытаешь обработать меня и запрыгнуть ко мне в постель, а потом присядешь на уши Джему, который от безысходности даст тебе добро на всё что угодно, лишь бы ваша сраная империя не развалилась по кирпичикам. Конто́ра же метёт, все средства хороши! Ты вот скажи, ты за кого ты меня принимаешь? За полную идиотку? А, может, это ты мусора́м постукиваешь, срисовываешь всех, м? Как это там по-вашему называется? Сукой быть?       Краб ехидно прыснул, задрав голову к звёздному небу, и с издевательским прицокиванием неодобрительно замотал ей в знак протеста. Вернул невозмутимый взгляд к ощерившейся девушке, ставшей ещё более привлекательной в злорадной насмешливости. Юра сам не знал, отчего расплывается в улыбке – от её притягательного очарования или деловитой хватки.       — Теперь я понимаю, как вы с Куплетом спелись за десять лет счастливой семейной жизни. Я же сразу тебе сказал, Ир, замужество не идёт тебе на пользу. Логика твоего рассуждения на ноль из десяти, — манерно склонился к плечу девушки, нарочно смотря мимо неё. — Миша твой сам себя убрал, он лажа́л – не по ры́лу пайка́. Нельзя срать там, где ешь, и есть там, где срёшь, чему твой муженёк так и не научился. Это во-первых. Во-вторых, ты чё, Ир, вправду думаешь, что мне нужен особый повод, чтобы заслужить твоё расположение? В прошлые наши встречи мне для этого лишь было достаточно остаться с тобой наедине. Если бы я хотел этим воспользоваться, я бы повёлся ещё в тот раз, в ресторане. Обстановка вполне так располагала, — после драматичной паузы, в которую хотела рьяно вмешаться девушка, Юра продолжил своё колкое рассуждение. — Да и потом у Джема свои дела, у меня свои. Я уделяю ему, а он в Хабаровск не лезет. Он блатной, его признают воры московские, в Дальний не суются, мы тут свой порядок навели – всем же выгодно. Вот и подумай, есть ли мне резон плевать в колодец, из которого я пью. В отличие от Куплета я со всеми ровно выстраиваю, так что не бьётся у тебя, Ир, и предъявить тебе мне нечего. Ты бы не пыжилась так, тебе со мной дружить сподручнее.       Кисловская уязвлённо ахнула и свирепо осклабилась, развернувшись к Юре, невозмутимость которого пробирала её до самых костей. Её приводило в ярость то, что он подталкивал просить у него помощи, заведомо зная, что она находится в безвыходной ситуации. Но проблески женской гордости и былой обиды не позволяли ей идти на поводу у здравого смысла. В суматохе мыслей и слов Ира, держащая фасон, упустила из вида ещё один важный факт – Крабу как минимум было не наплевать на безопасность Жени, и в объяснении повода его неравнодушия необходимости не возникало. Но он не торопился его озвучивать.       — Ну какое же благородство! — изумлённо хлопнула в ладоши. — Вы только посмотрите на него! Рыцарь без страха и упрёка! — насмешливо фыркнула Ира, взмыв к нему затравленный взгляд. — Не убедил ты меня, Олейников, вот я слушаю тебя и, представь себе, не верю ни единому твоему слову. Так что двигал бы ты отсюда по тихой грусти. Я в состоянии разгрести это всё сама.       — Ир, мне ведь не всё равно, как сложится твоя судьба, — вкрадчиво произнёс Юра, накрыв её предплечья руками, и склонившись к женскому лицу. — Позволь мне помочь. Ты осталась одна, тебе нужна защита.       — Хочешь помочь? А где ж ты раньше был, защитник? Где ты был, когда пьяный Кисловский зажимал меня в машине за твоей спиной? Когда я пришла к тебе и умоляла сбежать из Хабаровска, чтобы быть вместе? Когда села в поезд, м? А когда замуж за него выходила, потому что Джем заставил? Когда Куплет чуть не изнасиловал меня после свадьбы в гостинице? Где ты был, когда мне нужна была твоя защита тогда? — её глаза наполнились болью, жгущей ослепляющей солью слёз. Дрожащий голос оборвался на восходящей ноте, подавляя крик. — Конечно, ведь проще всего было подарить крестик и сказать, что всё в руках божьих. Да только говорят, на бога надейся, а сам не плошай! А ты оплошал, Юра! По-крупному обосрался! И после этого всего я больше не хочу тебя видеть, слышишь? Я тебе не верю и ни за что не позволю находиться рядом с моими детьми.       Олейников терпеливо прикрыл глаза и стиснул губы. Его лицо обрамилось острой линией скул, на которых взыграли желваки. Её решительный отказ был не просто местью за прошлое. Он был угрозой безопасности маленького Жени, о которой Краб не посмел даже заикнуться, не желая давить на Иру. Будучи взви́нченной и нервированной, она вряд ли бы могла понять его намёк правильно.       — Ир, — необычайно ласково позвал её Юра, как когда-то много лет назад. — Я очень виноват перед тобой, и, если бы мог, я всё бы исправил, любой ценой. Поверь. Но я не могу. Зато в моих силах не оставлять тебя сейчас, и я больше не оставлю. Просто разреши мне быть рядом, я знаю, тебе это нужно, — с убеждающей искренностью во взгляде задержал глаза на её нерешительной мимике.       Кисловская вздрогнула и даже позволила себе на минуту обмякнуть. Её уступчивый взор взмыл к его лицу, обещающему надежду. Глотая переби́вчивые удары сердца, она отшатнулась от него и судорожно покачала головой, понимая, что на языке уже вертится несомненное согласие, которое невозможно будет вернуть обратно.       — Ты преподал мне ценный урок, и я хорошо его усвоила. Тогда ты сказал, не позволять никому манипулировать мной через саму себя, и даже тебе. Так вот я больше не позволю тебе делать это со мной, Юр, — сдавленно произнесла Ира в рваном дыхании, удержав слёзы в уголках глаз.       Медленно обернулась к нему и сбила голос негромким першением, который стал приятно низким от вредной привычки. Юра сдержал разочарованный вздох, взыграв скулами.       — И я хочу, чтобы ты хоть раз признал свою ошибку, Юра, считая, что я стала бездушной тварью, которой ты раньше не знал, как сказал мне в прошлую нашу встречу. Поэтому в знак нашей дружбы, а мы никогда не были с тобой друзьями, я позволю тебе переночевать у нас в гостевом доме и привести себя в порядок. От тебя за версту несёт каталажкой, — беспринципно хлестанула она, дёрнув уголком рта и брезгливо сморщив нос. — А завтра с утра, не попадаясь мне на глаза, ты прощаешься по-английски и уматываешь в Хабаровск к своей семье. И больше никогда не суёшься в мою жизнь, и в мой город.       Её слова, окутанные жестокой интонацией непрощённой обиды, прозвучали для Юры как приговор. Краб тяжело вздохнул, вложив руки в карманы дублёнки, и сокрушённо вгляделся в тёмную даль таёжной полосы, куда не били рассеянные лучи света фар внедорожника. Помедлив, он безмолвно направился к чёрному седану "Мерседес", у двери которого остановилась Ира, зачем-то обернувшаяся к нему. В надежде, что она передумала, хмурый Олейников вновь посмотрел ей в глаза без былой наигранности – теперь умоляюще. Ирина устало взмахнула ресницами и ответила ему безапелляционным молчанием, крепко стиснув зубы. Как только он открыл перед ней дверь машины, она скрылась в темноте салона, боясь не совладать со своим хрупким упорством.

***

      Пустое шоссе извивалось крутыми поворотами, в которые на высокой скорости устойчиво входил внедорожник, разрешающий яркими фарами дальнего света непробиваемую стену косого снега. По белому дорожному полотну за ним стелились завораживающие позёмки, коварно вихрящиеся в россыпи снега, выбрасываемого из-под колёс. На красные огни фонарей "Мерседеса", как на путеводную звезду манёвренно следовал представительский седан. В его прогретом салоне, освещаемом лишь огнями приборной панели, повисло густое напряжение. Подавленная Ира припала виском к холодному стеклу двери за водительским креслом и изматывала себя борьбой с дремотой, в которую проваливалась, убаюкиваясь монотонной вибраций двигателя. Мысли о Мише и предстоящем разговоре с Джемом прорастали сквозь её затуманенный рассудок гнилостными корнями неврастении. В суматохе она не успела заикнуться о звонке Ли́бману, отвлекшись на внезапно появившегося Краба. А обсуждать такие вещи при нём посчитала неосмотрительным, ведь на кону стояла безопасность её детей. За рулём сидел собранный Доктор, угрюмо поглядывающий через зеркало заднего вида в салон. В поле зрения его тяжёлого взгляда попадал Олейников, устроившийся в противоположном углу. Вальяжно растянув руку по пластику дверной карты, он хмуро поглядывал за борт, с трудом различая сквозь морозный рисунок стекла штрихи таёжного пейзажа, скованного снежным пленом. Юра украдкой настороженно посматривал на Иру, безжизненно косящуюся в одну точку, будучи прижатой гнётом нахлынувших на неё невзгод. Она мельком стирала непокорные слёзы и как бы невзначай хлюпала носом. Краб уловил тягостное щемление на душе и с трудом подавил в себе желание прикоснуться к ней, чтобы успокоить и поддержать, как когда-то раньше. Из раздумий его отвлекли суетливые мельтешение Толи, который очередной раз щёлкнул пальцами по экрану хрипящей магнитолы, изрыгающей шуршание вместо эфирной музыки. Олейников с подозрением оторвал спину от сидения и прислушался к гулу, доносящемуся из-под днища.       — Ну чё ты, бляха, троишь как сука последняя, — негодующе цокнул Доктор вполголоса и переключил на другую радиостанцию, которая тоже вещала белый шум. — Ну гамадри́лы узкоглазые! Найду и на растяжку поставлю! — возмущённо усмехнулся парень.       Юра озабоченно всмотрелся в обездвиженный женский силуэт, забившийся в угол противоположной двери. Прикрытые веки Ирины дрогнули под взмахом ресниц, она разомкнула опустошённые глаза и с обречённостью посмотрела в окно, утомлённая продолжительной дорогой, вопреки законам физики не приближающей её к дому. В дурном предчувствии Юра плавно вскинул запястье с золотыми часами. Приблизив руку к щели между передними сидениями, он обнаружил, что клиновидные стрелки, все как одна, вращаются против своего привычного хода.       Краб без промедления скользнул по сидению и склонился к Кисловской:       — Ир, — позвал ласковым шёпотом и осторожно привлёк её лицо к себе за подбородок.       Девушка резко вздрогнула и дёрнулась, раскрыла рот с намерением взгреть его за непозволительную вольность. Мужские руки приобняли её за плечи, тем самым зафиксировав корпус.       — Тише-тише, Ир, не надо делать резких движений, — покачал головой Юра и накрыл её щеку своей тёплой ладонью, остановив женские губы большим пальцем. — И издавать громких звуков.       — Что ты… делаешь? — в диком непонимании сощурилась Ира, ухватившись за его руку, которую попыталась сбросить со своего лица. — Я Доктору ска…       — Я сам ему всё сейчас скажу. Доктор плавно сбавит скорость, и по моей команде ты выпрыгнешь из машины, Ир, слышишь? Сразу же.       Глаза Иры тут же округлились от неожиданного шока, она потерянно взмыла ими к невозмутимому Олейникову и замотала головой.       — Что? — выдохнула громче и была окорочена недовольным мужским шипением. — Что всё это значит? Я… ты что себе… — сбивчиво залепетала едва слышно.       — Послушай меня, Ир, послушай, — успокаивающий шёпот Краба согрел её висок тёплым дыханием. — Ты должна выпрыгнуть, иначе мы просто не доедем до Джема.       — В смысле? Зачем? Я не понимаю, — взахлёб проглотила она на вдохе, осторожным движением глаз окинув тёмный салон, в котором всё было вполне обыденно.       Олейников тяжело вздохнул и стиснул губы, чтобы подобрать слова, способные убедить:       — Сейчас у нас нет времени на объяснения, нужно как можно скорее выбираться отсюда. Машина заминирована, мы все можем взлететь на воздух, Ир, — девушку пробил высоковольтный разряд тока, заколотивший руки крупной дрожью.       Юра припал лбом к женскому виску. Ира глухо всхлипнула и зажмурилась, подавляя слёзную резь. Онемевшие губы шевельнулись под непроизвольным мышечным сокращением. Засевший в горле ком распирал гортань.       — Т-ш-ш, всё хорошо, слышишь, Ириш? Обещаю, с тобой всё будет хорошо, но ты должна меня слушаться, — нежно прошептал Краб и привлёк её к себе. — Хорошо?       Кисловская покорно затрясла головой, рефлекторно уткнувшись лицом в мягкий свитер под его дублёнкой, и разразилась тихими всхлипами, сковавшими грудь. Мужчина сосредоточенно вобрал воздух в лёгкие и потянулся к рычажку дверной ручки.       После того, как осведомлённый Доктор включил аварийку и лёгкими нажатиями окаменевшей от напряжения ноги по педали тормоза сбавил ход, машина внезапно вошла в неконтролируемый занос, который произошёл из-за неожиданной неисправности антиблокировочной системы. Ира громко взвизгнула и вцепилась в Юру, зажмурившись. В швыряниях машины по скользкой дороге их кидало по сидению. Завопившая Кисловская начала задыхаться, забывая дышать, утопая в леденящем сердце ужасе. Толя, по бескровному лицу которого катились капли пота, забористо матерился и подруливал, чтобы выровнять машину, но её траектория рисовала кривули по обеим полосам. Краб распахнул дверь, у которой сидела девушка, и запустил в салон мёрзлый снежный порыв. Кисловская пронзительно закричала от вида движущейся обочины. Животный страх парализовал тело, напрочь отключив мозг, в котором погасли все нейроны.       — Прыгай, Ир, давай, — приказным голосом крикнул Юра, расцепляя их руки. — Прыгай! Живо!       — А я… а-а-а, а ты? Я не пойду без тебя! Я боюсь! — запищала она сквозь вой, не выпуская его руку из своей. — А Толя? Я…       — А мы сразу за тобой. Я с тобой, я рядом, и ни за что тебя не оставлю! Верь мне!  — убедительно пообещал Краб, вкрадчиво и мягко, заверительно моргнув. — А теперь давай, Ир, прыгай! Прыгай, я сказал! Делай, что говорю! — восходящей интонацией повелительно прикрикнул на неё.       Свой немыслимый прыжок Ира, вылетевшая из салона машины слишком быстро и неповоротливо, не успев пу́тью сгруппироваться, даже не осознала. В прищуре глаз кружила чёрно-белая карусель. Понимание, что она жива, пришло к ней только после того, как девушка ку́барем покатилась по жёсткой корке ледяной обочины. И если рёбра под мехом длинной соболиной шубы чувствовали ледяные бугры всего лишь слегка, то кожа лица и ладоней была нещадно разодрана острыми зазубринами жёсткого на́ста. Сильный удар головой о на́ледь задвои́л в глазах мелькание огней, в ушах раздался переливчатый свист, в который вмешался настойчивый мужской крик. Громоподобный взрыв сотряс землю разящей ударной волной. Сокрушительная вспышка оранжевого пламени озарила тьму, но Ира, ощутившая на себе навалившуюся тяжесть человеческого тела, безвольно запрокинула голову и провалилась во мрак. Глаза заплыли под свинцовые веки. Закрывший собой девушку Юра, с разбитого виска которого сочилась алая струйка крови, тяжело приподнялся и обернулся, сморщившись от звона в голове. Совсем недалеко от них гигантское пламя жадно пожирало своими языками искорёженную машину, зиявшую выбитыми оконными проёмами. Ветер тянул бензиновый чад, застилая пустое шоссе дымкой гари. Яркий огонь, полыхавший с неистовой силой, голодным треском изрыгал искры в холодное звёздное небо.       — Ира? Ир! Очнись! — встревоженный голос Краба доносился как будто издалека, был приглушённым и эхова́тым. — Ира? Ты меня слышишь? Ира-а? Ты цела?       Кисловская обмерла. Её лицо, изувеченное багровыми штрихами ссадин от уголка левой скулы до яблочка щеки, застыло в ужасе. В зелёных обездвиженных радужках бесновато прыгали огненные всполохи. Ира недоуменно смотрела в взволнованное лицо Юры, губы которого, дрогнувшие в горькой полуулыбке, что-то произносили, но она не могла разобрать сути. Секущий ультразвук рвал барабанные перепонки. Девушка мотнула головой, но зрение подвело её – в глазах рябили волны теней, прыгающих по мерцающим сугробам. Отупляющее замедление вокруг заставило пронзительно завизжать. Сквозь рассеявшийся чёрный дым, изгнанный стылым ветром, в дали она увидела огни фар внедорожника со своими люди, который разворачивался, чтобы подоспеть на помощь. Не реагирую на встряску, которой Олейников приводил её в себя, она с трудом, не без его помощи, поднялась с коленей, в которых ещё не чувствовала силы. Тёплые мужские пальцы коснулись её лица. Ирина непонимающе смотрела на Юру, но так и не смогла разобрать его слов. Сквозь силу мужских рук она резко повернула голову в сторону, где в заре огненной вспышки разглядела распластавшегося на дороге Толю "Доктора". Его тело было вывернуто в неестественной позе. Под ним рдел пропитанный свежей кровью алый снег. Девушка подавилась кошмарным вздохом и пронзительно закричала простейшим междометием, но, к своему ужасу, не услышала собственного голоса. Кисловская буквально начала терять рассудок. В горле першило от высокого визга, охрипшие голосовые связки истлевали членораздельную речь. Краб попытался её усмирить, но она настырно отша́тывалась от него, нервозно мотая головой по сторонам и размахивая руками. Ира судорожно рванула в сторону бездыханного тела Доктора, но её ватные ноги отказались подчиняться. Она упрямо вскрикнула и рухнула на колени, продолжая вопить и ползти по скользкой земле. Юра приподнял девушку и перехватил её руки, чтобы удержать, но она жалобно закричала сквозь раскатистое рыдание, негодующе оттолкнув его от себя. С новым рывком дёрнулась к Толе, наконец заставив тело подчиняться себе. Россыпь звуков запоздало раздалась в её ушах, сопроводившись мучительным скрежетанием.       — Н-е-е-е-т! Нет! Толя, — впавшая в истерику Ира затрясла Доктора, не соображая, что делает только хуже. Обхватила его лицо ладонями и принялась ласково гладить короткостриженую окровавленную голову. — Очнись, Толя! Толя? Ну давай! Ну помогите же ему скорее! Помогите! Ну что вы стоите? Не стойте! Толя! — раскатисто зарычала на подошедших людей Куплета, растерянно озиравшихся по сторонам. — Вызовите скорую! Ну быстрее! Скорую, ему нужен врач!       Из-за спины к ней шатко приблизился Юра, в глазах которого медленно плыло колыхание огня, проглотившее машину. Он с силой оттянул брыкающуюся девушку от бессознательного Доктора, сцепив руки вокруг её талии в замок.       — Тише, Ир, тихо, всё будет хорошо, иди сюда. Скорая уже едет, —  Краб крепко прижал к себе рыдающую Иру за плечи и утешительно поцеловал в макушку, но она забилась в конвульсиях, безумно мотая головой. — Я здесь, слышишь? Я рядом и больше не допущу, чтобы с тобой случилось что-то плохое.       — Дети! — как под гипнозом оторопело ахнула она, с ужасом в налившихся глазах смотря на Олейникова.       Более не внимая его уговорам и успокоениям, нежному голосу и заботливым объятиям, она, ослепшая от слёз, вновь еле-еле устояв на подкашивающихся ногах, достигла своих людей.       — Телефон! Дайте телефон! — озверело гаркнула Ира, с трясущимися кулаками напав на одного из них. — Быстро дай мне телефон! Телефон! Я сказала, телефон! Дай его мне!