Глава 19

      Си́ние мига́ния проблеско́вого маячка́ кареты скорой помощи прыгали по барха́нам сугробов и ледяной глади обочины дороги. Метель утихла, мороз окреп, лунный диск зловеще пробивался сквозь небесную дымку. Оранжевое зарево полыхавшей машины померкло под усилием подоспевших пожарных. Но бензиновый чад, паривший в воздухе смо́гом, всё ещё разъедал глаза. Прибывшие медики переложили бессознательного Толю "Доктора" на носилки и торопливо переместили в реанимоби́ль.       Едва оклемавшаяся Ира, ещё не до конца осознавшая, что могла умереть и что на неё было совершено покушение, на адреналиновом подъёме настигла суетливого фельдшера, хлопнувшего задней дверью автомобиля. Саднящими ладонями, измазанными кровью, собственной и Доктора, она растёрла опухшее лицо. На щеке рдела багровая ссадина, мокрые ресницы дрожали под тяжестью век. Она собранно шмыгнула носом и выдохнула сквозь губы, испуская пар. Женские плечи бессильно опали под тяжестью затёртого меха шубы, завитки длинных прядей волос запутались от кувырков по снегу.       — Я хочу знать, он выживет? Придёт в себя? Когда?       Медик вздохнул, торопливо взобравшись на подножку кузова автомобиля:       — Увы, это известно одному только Господу Богу, у него тяжёлая травма головы, — с прискорбием на дряблом лице обернулся к Кисловской. — И большая кровопотеря.       — Так берите кровь, переливайте! Ну чего же Вы ждёте? — оглушительно вскрикнула Ира и вытянула руки, а потом начала судорожно расстёгивать шубу. — Какая группа нужна? У меня первая, она ко всем подходит…       — Девушка! — грубо осёк её фельдшер, понимая, что та находится в шоке. — Это всё будет сделано в условиях стационара, донорская кровь должна быть проверена и очищена, — сердито поджал губы. — Послушайте, сейчас важно быстрее доставить его в больницу. Мы теряем драгоценное время на препирательства. Как его имя, чтобы связаться с близкими?       Ира не сдержала отчаянный всхлип, пробравшись холодной дрожью, и глухо простонала, взмыв блестящие глаза к небу, чтобы удержать слёзы.       — Ре́шетов Анатолий Георгиевич, — сдавленно продиктовала и хапнула морозный воздух ртом. — Трина́дцатого апреля шестьдесят восьмого года рождения. Жена – Наталья, продавщица в продуктовом на Коммуна́ров, "Лаба́з", кажется, называется.       Когда машина скорой помощи с пронзительной сиреной скрылась в повороте пустого шоссе, Ира безнадёжно обернулась, не понимая, куда ей теперь податься. У тлеющей груды обгоревшего металла машины стояли пожарные, с ними разговаривал Краб. Неподалёку рассредоточились люди Куплета, не находящие себе разумного применения. Тут же подъехал милицейский "бо́бик". Тучный правоохранитель, бегло махнувший ксивой перед лицом Иры, с праздным любопытством стал уточнять обстоятельства произошедшего. Ухватившись за расхлябанный ремень с кобурой, опоясавший серый бушлат, милиционер вскользь поддакивал своему полусонному напарнику, что произошедший взрыв есть не что иное, как очередная проделка местной мафии.       — Вы, дамочка, похоже, кому-то конкретно дорогу перешли, — сухо заключил старле́й, не узнав Кисловскую. — Заявление писать будете? Только сразу предупреждаем, прокурор откажет в возбуждении. Экспертиза растянется на полгода.       — Ну чё, пинкерто́ны, белыми нитками шить дело будете? — между ментами вклинился Василёк в сопровождении представительного начальника своей охраны. Он грозно посмотрел на патрульно-постовых и с претензией вскинул руки в карманах укороченного драпового пальто. — Свободны, всё потом, не до вас сейчас.       Ира облегчённо выдохнула. Она впервые была рада видеть Васильева, холодный расчёт которого сулил надежду на стабильность.       — Так… это… так, Григорий Петрович, оформить бы всё как положено, показания вон с гражданочки взять, заявление принять, понятых пригласить, — под видом доблестного правоохранителя тучный мент, явно знавший Василька, бесстыдно принялся выма́рщивать себе на лапу. — Мы же это, всё по букве закона, по кодексу.       — С такими буквами разберётесь, надеюсь? Сообразите? — Василёк раздражённо закатил глаза и небрежно приплюснул к погону старшего лейтенанта две стодолларовые купюры.       Как только менты направились к своей машине, Васильев подошёл к Ире, которая беспомощно залилась жалобным плачем:       — В машине была… бомба… мы чуть не взорвались… а Толя… он…       — Ир, ну иди сюда, иди ко мне, — ласково позвал и раскрыл перед ней свои объятия, в которые потерянная девушка обездолено подала́сь за заступничеством, громко всхлипывая. — Тише, всё хорошо, главное ты жива. Все живы. Ты сама цела? Не ранена? — принялся с убаюкиванием гладить её по голове.       — Мишу закрыли. Ему надели наручники прямо в ресторане, при всех, — сдавленно пропищала она. — Они сказали, что ему дадут пожизненное, его там били, чтобы он давал показания. Его надо срочно вытаскивать, Гриш, он там не выдержит! Надо что-то делать!       — Знаю, Ириш, знаю. Я сам только подъехал к кабаку́, из машины ещё даже не успел выйти, а меня в бричку ментовскую кинули, — Василёк огладил девушку по голове, чтобы успокоить. — Потом крутили в отделе всей шоблой мусорско́й, на Джема кололи.       С откровенным вызовом в неуместной каверзной ухмылке, коснувшейся холодных голубых глаз, он склонился к виску Иры непозволительно близко и посмотрел на Краба. Напрягшийся Юра, овал лица которого преобразился выразительными скулами, предостерегающе взглянул в ответ и неторопливо испустил сигаретный дым. Отбросил тлеющий бычок в снег, всучил руки в карманы дублёнки и решительно направился в их сторону.       — Ну ничё, мы всё порешаем, Ир, слышишь меня? — Васильев обхватил заплаканное женское лицо тёплыми ладонями и с убеждением кивнул ей. — Разрулим с мусорами! Вытащим Миху, обещаю. Я с тобой! Я рядом, ты не одна.       Ира доверчиво закивала ему в ответ, жадно хватая ртом стылый воздух, схватывающий надорванные голосовые связки. Гриша непринуждённо развёл уголки губ в приободряющей улыбке и мазнул подушечкой пальца по багрянцу ссадины на женской скуле. Девушка шикнула от жжения на коже, прикрыв глаза.       — Ты домой звонила? Там всё нормально?       Кисловская судорожно затрясла головой:       — Да…да… я сказала Калерии, чтобы охрана проверила дом, и чтобы кто-нибудь всегда находился внутри с детьми, не оставлял их одних, — вновь бессильно выдохнула с дрожью, хлюпая носом.       Васильев одобрительно угукнул и похвально моргнул, не отрывая от девушки проницательных глаз.       — Хорошо, мы не сильно разминулись. Думал, успею нагнать вас по дороге, а тут вон как, — сочувственно вздохнул, перебирая пальцами пряди её волос. — Я своим уже брякнул, отправил к вам ребят на подкрепление. И Ольку – пусть она побудет с мальчишками, развлечёт их немного, чтобы не переживали, и сама под присмотром будет. Не знаю, кто тебя исполнить хотел, но мы все щас как на ладони. Ты теперь одна по городу не маячь, приставлю к тебе кого-нибудь из своих, мне так спокойнее будет. Ц! Ну, блядь, надо так, а! Толян правильным пацаном был, ровным, жалко, — с сожалением прицокнул и покачал головой. — Ладно, будет ещё время сопли на кулак наматывать. Главное, ты в порядке. Щас по-любасу надо к Джему двигать, раскидать ему ситуацию. Покумекаем чё к чему, тут надо основательно думать.       Приблизившийся к ним Краб недружелюбно посмотрел на Василька, который всё ещё не отстранялся от Иры. Мужчины не торопились с рукопожатием. Последний с подозрением полоснул Олейникова перекатом лукавых глаз.       — Так, выходит, благодаря тебе Ира осталась жива, — Василёк скривился в щербатой улыбке. — Вовремя же ты появился, удачно. Мы этого не забудем, Юр, с нас причитается. Чётко сработано.       Краб усмехнулся, но его жёсткий взгляд не приобрёл и тени иронии:       — Главное, чтобы вам не пришлось платить больше, чем рассчитывали.       Гриша шумно осклабился, приняв это как завуалированную угрозу. В отличие от Куплета он всегда уважал Олейникова за манёвренность стратегий, острый ум и не по годам глубинную мудрость. Теперь безмерное честолюбие Василька, помноженное на его имперские амбиции, растра́вливало считать Краба достойным себя соперником, устранить которого каверзными комбинациями было куда важнее, чем просто физически.       — Ир, ты как? —  потеплевшие глаза Юры озабоченно скользнули по измученной женской фигуре, не находящей сил отстраниться от чрезмерной заботы Гриши.       Васильев зорко перехватил переплетение их взглядов и растянул линию рта в злорадной ухмылке.       — Я… не знаю… — Кисловская растерянно покачала головой.       — Пойдём, Ир, ты еле на ногах стоишь, — Гриша придал безжизненной Ире ускорение, приобняв за плечи, а она послушно подчинилась. — Щас всё проясним, с Джемом перетрём. Есть же чё обсудить, да, Юр? Едешь? — удостоил последнего полуоборотом корпуса.       Олейников стиснул губы и невозмутимо направился следом. Но путь ему преградил начальник охраны Василька, который к тому времени уже усаживал ведомую девушку в тёмный салон внедорожника.       — А ты, Краб, с пацанами уж как-нибудь поюти́шься, — глумливо хмыкнул Гриша уголком рта и прикрыл дверь машины, скрывшую из ви́ду Иру. — Меньше народу, как говорится, больше кислороду.       Клокочущий яростью Васильев, умело скрывающий это за холодным изгибом губ, сквозь тонировку стекла наблюдал за Крабом, цепляющимся взглядом за внедорожник. У противоположной двери забито сжалась Ира, выгоревшие глаза которой застыли в пустом окаменении.       — Чё он от тебя хотел, Ир? Чё ему было нужно? — псевдоспокойным голосом спросил Васильев, накрыв руку девушки своей ладонью. — Почему он был с тобой в одной машине?  Откуда он вообще здесь нарисовался?       — Миша попросил его помочь мне, — односложно выдала Ира онемевшими губами.       — Чёт подозрительно как-то, тебе не кажется? — заметив, что ни одна мышца её лица не дёрнулась, Василёк склонился к ней и с подстреканием добавил вкрадчивым голосом. — Ир, это он мог подстроить взрыв, ему одному это было выгодно. Он убрал Доктора, потому что тот не отходил от тебя ни на шаг, а потом попытался втереться к тебе в доверие, пользуясь тем, что Куплета закрыли. Миха сам не понял, что разложил ему тему с загранкой для вас с пацанами. С ним надо что-то делать, иначе он обработает Джема, и тогда нам всем придёт пиздец.       — Нет, Юра не мог, — блекло возразила Кисловская, будто под гипнозом, и вяло покачала головой. — Не стал бы, он не такой. Он не причинит нам зла.

***

      Внедорожник Василька́ только въехал на придомовую территорию коттеджа Джема, а Ира, впадающая из крайности в крайность от навязчивых мыслей и сумбурных подозрений, вдруг ощутила в себе внезапный прилив сил – разрушительный, яростный, свирепый.       Кисловская на ходу стянула со своих плеч шубу, испачканную в крови, подобно змее, сбрасывающей старую коже. Визгливо лавировала охрану и влетела в кабинет Джема. За длинным дубовым столом авторитет сидел в неизменной компании своих близких – Слона и Куска. Первый ощерился и даже попытался отшутиться, но быстро сомкнул губы на полуслове от грозного вида гостьи. Снял с носа пенсне́ и вложил в раскрытую книгу. Второй – проницательно обдал раздухарённую Иру тяжёлым взглядом из-под морщиностого высокого лба. Джем, пребывавший в смешанных чувствах после затяжного запоя по случаю теракта в кафе "Кудесница", через силу проглотил не опавший в горло залп водки и с шумом вернул стопку на стол. Рядом стояла банка из-под маринованных огурцов, мутным рассолом из которой мужчина лечил похмелье.       — Это шутка такая была? Когда смеяться? Или ржать до жопы? — гневно вскрикнула Ира, пронзительно и громко, с силой хлопнув исцарапанным кулаком по столу́. — Ты, гнида, от всех нас ра́зом избавиться решил? Подчистить за собой? Следы замести?       Молчаливо стоящие за её спиной Краб и Василёк хмуро переглянулись.       — Ир, ты чего? Успокойся, — Васильев попытался обуздать девушку, положив руку ей на плечо.       Кисловская гневно зы́ркнула на него, напрочь растворив былую благодарность в густой ярости, и скинула мужскую ладонь. Заинтригованный Слон откинулся в спинку стула и задрал на бешеную гостью взыскательный прищур, собрав на небритом лице глубокие разрезы морщин. Лукаво прыснул от дерзости и посмотрел на товарища. Кусок с трезвым осмыслением цокнул языком по зубам. Вкрутил фильтр сигареты в пепельницу и перевёл побудительный взгляд на Джема, к которому открыто проявили неуважение при посторонних. Раскрасневшийся авторитет раздул ноздри, агрессивно хрюкнул, и поперхнулся собственным перегаром. Напряжённые черты его одутловатого лица выражали нечеловеческое озлобление – глаза напились кровь, под ними сгустились тёмные круги, тонкие губы предвосхитили оскал.       — Чё, блядь? Ты на кого базло́ своё раскрываешь, задры́га шилохво́стая? Ты чё, сука, бессмертной себя почувствовала? Место своё забыла? — изгрудно зарычал Джем, по-бычьи закидывая голову. — Ты чё мне тут за блудняк предъявляешь? Чё за гон чертовской? В себя до хуя поверила? — сквозь тяжёлый свист подорвался со стула, который с шумом грохнулся о пол.       Джем мучительно скривился и зашипел, схватился за ноющие виски. Тыл Кисловской, к её сожалению, оказался ненадёжным. Молчащий Юра напрягся. Взыгравшие на скулах желваки выдали его обеспокоенность, но уверенная стойка внушала достойный нейтралитет. Василёк недовольно ощерился, сунул руки в карманы пальто и в подтверждение немыслимости слов Иры вскинул бровями в знак солидарности Джему.       — А ты, смотрю, ожидал мой труп обгоревший увидеть, да? — завизжала Ира в продолжение своей гневной тирады. — Вытаскивай Мишу из муса́рни! Он осознал свой косяк! Мы отойдём от дел, будем тихим са́пом сидеть под твоим носом и не рыпаться, ставь на город кого хочешь! Это надо, ментёнка ко мне своего прикормленного подсунуть! С фотографиями, чтобы припёр меня ими, колол на тебя, посмотреть, пикнет наша дура Ирка или язык за зубами будет держать, да, блядь? Доволен? Надо было расписать всё конторщику московскому про вашу грёбаную ко́длу, чтобы вся спецу́ра устано́ву на вас имела! А потом, раз хер её раскрутишь, давай на ноль умножим прямо в тачке на пустой трассе ночью, да? Так было? Ты, мразь, Доктора покале́чил, он в коме! Да на твоей чёрной душонке ни одна загубленная жизнь! Чё, думаешь, подметёшь за собой, тебе обра́тка не прилетит за детей, которых ты заживо сжёг в кафе? Тебе от этого не отмыться!       Джем растерянно захлопал отёкшими веками, преисполняясь животным остервенением от манеры её речи и сути предъя́в. Хищно сузил тёмные глаза, стянул на переносице густые брови, вздыбил верхнюю губу, оголив клыки.       — Чё-ё-ё? Чё за блядство такое мне эта чума впа́ривает? — потребовал у Куска со Слоном. — Какого хуя она тут горо́дит, вашу мать? — обратился к Крабу и Васильеву.       — В машине Иры была бомба, которая взорвалась на ходу, — спокойно пояснил Юра, сравнявшись с ней перед столом. — Сначала Куплета принимают, потом хотят убрать его жену – это серьёзный кидо́к, и может быть выгоден каждому, с кем он был на ножах. А поперёк горла он стоял даже у тебя, Джем. У людей вопросы возникнут, надо тему пробить...       Ира довольно хмыкнула, взбодрившись подводкой Краба, но сделала это слишком рано, ведь его посыл был лишён обвинительного уклона.       — Чё, нечем крыть, да? Грохнуть меня хотел? Ну ты и скотина, а о внуках ты своих подумал? Ничё нигде не ёкнуло оставить их без отца и матери? Какая же ты мразь! — бесновато разошлась Кисловская, истерично усмехаясь. — Чё ты замолчал-то, а? Правда глаза колет? Давай, назови меня дурой, сукой, тупорылой, а что от этого поменяется? Ты жрёшь своих! Кусаешь свои же ноги, которые тебя кормят, как бешеная спидо́зная волча́ра!       Красин, казалось, пропустил женский ор мимо ушей, и задержал свой помрачневший взгляд на Крабе, раскрыв рот, через который исторгал отдышку.       — Вышвырни её, Вить, на хуй, отсюда с моих глаз, пока не огребла. Заебала уже бесоёбиться как умалишённая, — проскрежетал сквозь зубы. — И без неё башка трещит.       Слон поднялся из-за стола́ и возник перед тяжело дышащей Ирой, уперевшей руки в боки.       — Всё, Ирих, давай уже харе бакла́нить, иди пока к Алёне, — мужчина легонько подтолкнул её к двери. — Давай-давай, иди, позовём потом.       — Ну уж нет! Никуда я не пойду! Меня это тоже касается! Я чуть не сдохла сегодня! — возмущённо выпалила Ира, не сдвинувшись с места. — Скажите ему! — махнула на Олейникова и Васильева.       Слон терпеливо вздохнул и покачал головой в качестве предупреждения. Ира с надеждой взглянула на Юру, но не нашла в бесстрастности выражения его лица и капли поддержки. Она негодующе усмехнулась и упёрто сложила руки на груди.       — Ну вы и гады! Мужики называется! — в пылу свирепства фыркнула на него с Васильком. — Зассали ему слово поперёк сказать, да? А Миша бы вписался за меня!       Напором своей силы, будучи шире и выше Кисловской, Слон перехватил завопившую девушку за плечи и потащил к двери. Краб с Васильком обернулись, но были вынуждены молчаливо смотреть на то, как блатни́к воло́чет Иру к выходу, перехватывая женские руки, пытающиеся ухватиться за косяки. Юра стиснул челюсти, на которых очертились линии скул, и невозмутимо сел за стол, вперев холодный взгляд в глянец столешницы. Его острый кадык челночно качнулся под расстёгнутой змейкой белоснежного свитера. Васильев шумно прыснул, одобряя жест Слона злорадной ужимкой. Рыдающая девушка тормозила ногами, но неустойчивая подошва сапог на высоком каблуке предательски скользила по паркету. Слон грубо вытолкал Иру из кабинета и хлопнул за собой дверью, исчезнув за ней с громким, но беззлобным утешением женской истерики.       Ира разошлась громким жалобным воем, не находя сил на сопротивление. Слон вновь отрезвляюще встряхнул её, когда они оказались в пустом зале.       — Ну всё-всё, Ирих, хорош уже сопли на кулак наматывать, всё путём будет, щас всё порешаем, — беззлобно проговорил мужчина, ободрительно накрыв её плечи ладонями.       — Меня чуть не убили, Вить! Меня пытались подорвать в собственной машине, прямо на ходу! — протяжно запищала Кисловская, вцепившись пальцами в его свитер и затрясла за грудки. — Я могла умереть!       Слон опустил к ней глаза, тяжело вздохнул, его небритое лицо смягчилось от сочувствия.       — Ну обошлось же. Живы будем – не помрём! Нас всех вон сколько раз пытались грохнуть, и машины расстреливали, и на улице шмаля́ли, и взрывчатку подкидывали, и ничё – руки, ноги на месте, — буднично перечислил и рывком скинул с бутылки водки винтовую пробку. С бульканьем наполнил стопку до краёв и протянул девушке. — На, выпей, полегчает!       Сквозь женские отне́кивания он твёрдо поднёс стопку к её губам, а она подчинилась и нехотя выпила. Огненная вода разодрала глотку невыносимой горечью, обожгла язык.       — Вот так, молодец, Ирусь, пей до дна, — запрокидывая стопку, похвалил её Слон, поглаживая по спине.       Ирина скривила лицо и зашлась кашлем, выдыхая спиртовые пары сквозь губы, которые тут же прикрыла ладонью. Витя наполнил вторую стопку, но на этот раз сам проглотил её содержимое, даже не поморщившись. Третья стопка вновь предназначалась Ире, которая уже уняла судорожные телодвижения.       — Ничё, хер им, паскуда́м, ты ж у нас та ещё мару́ха ёжовая, хуй тебя просто так возьмёшь. Влетела к нам так, думал, ну щас точно Джему в афишу зарядишь, — усмехнулся он, лукаво подмигнув девушке, чтобы хоть немного отвлечь от истерики.       Кисловская покраснела от водки, взбурлившей кровь, согрелась и ожила. С внезапным накатом облегчения громко засмеялась от слов мужчины.       — Ну чё, новорожденная? Давай за твою вторую днюху, Ирих. С тебя магары́ч причитается! — Витя деятельно чокнулся оприходованной бутылкой водки со стопкой в руке Иры.       Мужчины всё ещё не торопились звать Иру, обсуждая дела за закрытыми дверьми кабинета. Алёна, жена Красина, заботливо успокаивала Кисловскую добрым словом, раду́шно отпа́ивала чаем, и даже успела обработать её ссадину на скуле. Лишних вопросов женщина не задавала. Ира битый час отчаянно боролась со сном – мерила шагами огромный зал, кутаясь в одолженный Алёной кардиган, звонила домой, чтобы убедиться в безопасности сыновей, выкурила ни одну сигарету. За окнами царила ночь, в которой снежная мгла шипела трескучим морозом. Девушка одёрнула кружевной тюль и зябло шмыгнула носом, сдерживая слёзы от мыслей о Мише, окружённом коробкой стылых бетонных стен и металлом решётки.       Когда она наконец-то вошла в кабинет Джема, требовательно обвела нетерпеливым взглядом всех присутствующих. Сам предводитель "Общака" выглядел мрачнее тучи. Его землистое лицо утяжелили нездоровые мешки под глазами, пугающая тьма которых вцепилась в женский силуэт. Серьёзные Слон с Куском, сидящие рядом с Красиным, по его примеру прискорбно уставились на Иру. Краб обернулся на девушку, но сдержанно отвёл глаза в сторону. Один деловитый Василёк непринуждённо упёрся локтем в столешницу старинного буфета в углу комнаты, откуда наблюдал за всем из-за спин блатников.       — Короче так, — проперши́л Красин и продолжил в нажимно́й директи́ве. — Нас, похо́ду, метут конторщики московские, крови моей хотят, суки. Начали с малого – видимо, у них было на чём взять Куплета за жопу. Может, в загашнике чё придержали, или по беспределу навешали. Но откидывать его щас конкретно не положня́к. Там столько ему пристёгнуто, что нашим, комсомольским, при всём желании не отбить. Он сам виноват в этом, я его предупреждал, говорил ему, а он, щегол, ни хера не всёк, — безапелляционно заключил, заверив непреклонным кивком.       Джем вовремя перехватил накал взрастающей в Ирине ярости, не успевшей выйти наружу:       — Во всяком случае, пока вписаться за Куплета я не могу. Я ж не отказываюсь от своего базара, мы его вытянем, но позже. Пусть пока посидит, подумает, может, мозги на место встанут, а как только эта каните́ль уляжется, я дам устано́ву нужным людям…       — Что?! — визгливо воскликнула Ира, не веря услышанному, а её лицо исказилось кривой ухмылкой. — Да ты… ты… какая же ты сволочь! Это ты втянул его в это дерьмо, а теперь даёшь заднюю, да!? Это ты отдал приказ по "Кудеснице»! А теперь, значит, жопу свою прикрываешь?! На Мишу решил всё свалить?       Возбуждённое внимание мужчин приковалось к разъярившейся девушке, выглядевшей как пуленепробиваемая стена.       — Ты не права, Ирих, — вмешался Слон. — Мишаня твой за тему вписался и должен был утрясти. Мы конкретно расписали, что нужно лишь прижать Валиева. А то, как это сделать, оставили на его усмотрение. Прояви Куплет сообразительность, мы бы и проблему убрали и навар поимели, а выходит, что он весь коллектив подвёл.       Кипящая гневом Ира, которую начало трясти от злобы, молчаливо обратилась к Крабу, выглядевшему устало, но собранно. В его согласном взгляде читалось бессилие. Стоявший за спинами блатнико́в Василёк импульсивно подёргивал краем рта.       — Суки! Как же я вас всех ненавижу! — процедила Ира сквозь зубы и вытаращилась на Джема. — Так, значит, ты платишь за верность?! Выходит, вот такой ты вор в законе, а? Который за базар свой не отвечает, да?! Который ни хера не может в своём городе? М? А знаешь что? Я не буду больше молчать… — выпалила, задыхаясь от ненависти, льющейся из неё чёрной смолью.       — Заткнула своё хлеба́ло! Слушай сюда, повторять больше не буду, — свирепо окоротил её Джем сквозь тяжёлое сопение. — Я сделаю вид, что этого не слышал, потому что ты, дура тупорылая, не соображаешь чё несёшь после сегодняшнего замеса. Считай, я скости́л тебе за то, что от тебя был толк. Если ты ещё раз рази́нешь свою пасть, ворвёшься сюда в своих ебли́вых криках или по беспределу предъявишь мне, я закрою тебя в психушке! Бывала там, форсила перед камерой, знаешь, чё в этой богадельни творится. Захотела туда на ПМЖ? Так я устрою. Усекла? Не слышу?!       Кисловская раскрыла рот, но запоздалое осознание реальности угроз сбило лихорадочный поток желчи. Она тут же покраснела и исподлобья зыркнула на авторитета, вытянувшись в струну. Терпко сглотнула, вновь окинула бесстрастных мужчин взглядом и стиснула зубы.       — Усекла, — выдавила из себя Ира змеиным шёпотом, унимая девятый вал ярости.       Довольный Джем хитро ощерился и взглянул на Куска, тот поддержал его кивком.        — Дальше едем. Заруби себе на носу, если бы я хотел тебя грохнуть, я бы уже сделал это давно и успешно. От тебя и мокрого места бы не осталось, да только я ж не зверьё какое-то, и не га́жу у своей кормушки. Это мой город, залётные сюда бы не сунулись, это сделал кто-то из своих. Хочешь, чтобы мы разобрались с этим – забейся под шко́нку и не маячь. Метнись пока вон в пансион в Приво́льское, оклемайся там, отки́сни, займись своей бабской хуйнёй, приди в себя. Тебе сейчас на дно залечь надо, — щёлкнул пальцами в указке на дочь. — И да, пацанов завтра сюда привезёшь, им тут будет безопаснее, и мне спокойнее. Очухаешься, заберёшь, они не должны видеть тебя в таком сопливом виде.       Иру обуяло животное бешенство. Она сурово раздула ноздри и испепелила отца лютой ненавистью, полыхающей в дымке зелёных глаз.       — Не смей! — надорвано проскрежетала девушка в агрессивной интонации. — Нет! Я ни за что не отдам тебе детей! Ты заберёшь их только через мой труп! — громко прорычала, добела сжав пальцы в кулаки. — Я не позволю...       — Метлу свою уйми, я с тобой не торгуюсь, это не обсуждается. Либо ты делаешь что говорю, либо приме́ряешь усмирительную рубашку. Я мазу держу железно, и ты это знаешь. Выбирай!       Сквозь штормовой порыв нечеловеческой свирепости и густейшего страха, взбурлившего кровь в венах и артериях, принявшая поражение Ира ощутила себя как никогда униженно. Она стиснула губы в бесцветную линию, её напряжённое лицо осунулось, исказилось впалыми щеками, по которым потекли дорожки слёз.       — То то, а теперь свободна, — Красин кивнул на дверь и тут же ухватил взглядом Василька с Юрой. — И вы идите, харе на сегодня о делах, установа ясна.       Проводивший их глазами Слон с запальчивым прищуром повернул голову к авторитету:       — Слышь, Джем, я только чёт не понял, ты на хера этого демона хитрожопого с Иркой отпустил? Он же щас нам воду мутить начнёт, — методично застучал кулаком по раскрытой ладони, воспроизводя узнаваемый звук. — Яйца свои к ней покатит, чтобы задержаться и разнюхать всё.       — Да пусть деваха хоть душу отведёт после сегодняшнего пиздаворо́та. С Куплетом-то ей, поди, не сладко жилось, — криво усмехнулся Кусок. — Да так и сподручнее – пусть уж лучше Краб психи бабские унимает, чем нам под ногами мешается, да и на виду тут будет, под колпаком.       Джем оценивающе приподнял брови и вывел губы в язвительную ухмылку, в качестве ответа на вопрос перекатом глаз указав Слону на Куска.       — Чёт только до хера совпадений с этим ки́пишем, нездоровая канитель какая-то. Одно на одно – и Мишаню принимают, и на Ирку покушение, и Краб нарисовался.

***

      При виде детей, по плечам которых подобно ядовитому плющу распустила свои худощавые руки Ольга Васильева, Иру заколотила патологическая ревность. Найдя в этом угрозу, она тут же сгребла мальчишек в крепкие объятия, закрыв от всего мира. Пока не удостоверилась, что они живы и здоровы, судорожно целуя их в мягкие макушки и лица, Кисловская настырно игнорировала все мельтешения вокруг себя. За спинами детей стояла притворно умиляющаяся Оля. Позади Иры остановился Краб. Он неуютно окинул перекатом глаз полутёмный лестничный холл, в котором кроме них находилась охрана и горничная, незаметно спустившаяся со второго этажа.       — Мам, а почему ты плачешь? — тихо спросил Сергуша, оглаживая ладошкой её спутанные волосы.       — А где папа? — с тенью опасения в голосе нашёлся Женя, подняв рассудительный взгляд к Олейникову. — Почему у тебя царапина на щеке, мам?       Юра виновато опустил глаза, но уголки его губ непроизвольно дрогнули в лёгкой улыбке. Ирина замялась, но сбила ком в горле и поочерёдно посмотрела на сыновей.       — А… это…  это мы тигрят в заповеднике из бутылочки молоком кормили, один вот играл и поцарапал меня, лапки маленькие, а коготки уже такие острые, — неуверенно проговорила она и выдала горькую улыбку. — А папа… — подавила всхлип. — Нашему папе срочно пришлось уехать в командировку в Китай, а я очень расстроилась, что он будет от нас далеко, — торопливо смахнула слёзы.       Проницательные серые глаза Жени критично обвели мужской силуэт за спиной матери и сузились в задумчивом прищуре. Неубеждённый ребёнок разочарованно вздохнул, будто почувствовал что-то неладное.       — А это кто, мам? А Толя где? — Сергуша кивнул на Краба и хлопнул ресницами.       Тонкие детские черты, резкость взгляда в которых совсем не имела ничего общего с мимикой светловолосого Жени, запечатлели неоспоримое кровное родство с Куплетом. Именно сейчас Юра особенно остро уловил разность потенциалов детей – такие родные, но такие разные. Подросший Женя верно, но медленно становился его зеркальным отражением – с поразительным сходством они делили на двоих одну линия чувственных губ, одну форма носа, один пепельный блеск глаз. На душе у Юры мерзко заскребло.       Кисловская обернулась к нему, не вставая с колен:       — А это… дядя Юра, наш с папой друг, — надорвано представила его сыновьям, хлюпнув носом. — Он недолго побудет у нас, поможет с рабочими вопросами и документами.       Цепкий взгляд Краба упал на светловолосого Женю, который, к его досаде, лишь недоверчиво посмотрел на мужчину, зато Сергуша выдал беззубую ужимку, недавно лишившись передних молочных зубов. Когда Калерия Викторовна увела мальчишек наверх в детскую, на шею обессиленной Иры кинулась Ольга Васильева, всё это время жадно наблюдавшая свои хитрым глазом за происходящим.       — Ирочка, ты как? Это такое горе, Господи, — с причитанием заканючила и даже пустила нату́женную слезу. — Ты держись, дорогая, всё обязательно наладится, я в этом уверена! Гриша сделает всё, чтобы Миша поскорее вышел на свободу, — покосилась на Краба, продолжая успокаивающе гладить Иру по спине.       — Спасибо, Оль. Спасибо, что за мальчишками присмотрела, — сухо поблагодарила девушка выжженным голосом. — Ты извини, пожалуйста, сегодня был такой ужасный день, я с ног валюсь…я бы…       — Да-да, конечно, я понимаю, Ириш. Слава Богу, всё обошлось, и ты жива! Я места себе найти не могла, когда узнала…сразу вот к вам приехала. Страшно подумать, что могло случиться непоправимое, бедные Женька с Сергушей! Если я чем-то могу тебе помочь, ты только скажи, мы же подруги, — всё ещё не отлипая от Иры прощебетала Ольга, в карих радужках которой запрыгали бесноватые искорки. — Ого! Ир, у тебя такая царапина глубокая, тебе бы к косметологу обратиться, а то вдруг шрам останется на самом видном месте. Я как раз знаю хорошего врача, он принимает в пансионе в Приво́льском. Давай съездим, а? Тебе нужно прийти в себя, ухо́дик какой-нибудь сделаем, спа, массаж, обёртывания, давай, м? Всего-то на пару-тройку дней...       Кисловская сдалась и согласно замотала головой, лишь бы поскорее выпроводить навязчивую Васильеву.       — Я подумаю, Оль, правда… спасибо, — уклончиво протянула и фальшиво улыбнулась блондинке. — Я, правда… просто… сейчас мне бы оклематься немного, ничего не соображаю вообще, голова трещит, а нужно адвокатам позвонить и…       — Всё-всё, Ирочка, понимаю. Ты отдыхай, мы с тобой завтра созвонимся! — Васильева по-утиному вытянула пухлые губы. — Сладких снов, — низко произнесла на ходу, из-под ресниц лукаво посмотрев на Краба, проводившего её подозрительным взглядом.       Ира облегчённо выдохнула и обернулась к Юре:       — Выпьешь со мной?       Под деревянными сводами каминного зала сгустилась темнота, которую разбавляли огни кованных настенных светильников, стилизованных под уличные фонари. Их блики прыгали по отполированным рыцарским доспехам, примыкающим по обе стороны к камину. Девушка с грохотом поставила на стол толстодонные бокалы и плеснула в них янтарный виски. Краб молчал, ловя каждое её движение.       — У тебя кровь, — заметила Ира и сдержала взмах руки, которой внезапно захотела к нему прикоснуться, но всё же пересилила повисшее неудобство и невесомо провела костяшками пальцев по его виску. — Больно?       Краб поднял к ней мягкий взгляд, преобразивший лицо чарующей улыбкой:       — Ерунда, до свадьбы заживёт. Или ты торопишься? — потянул её за руку до тех пор, пока тесное переплетение их пальцев не оказалось на столе.       Кисловская впервые беззаботно усмехнулась, поражаясь тому, откуда в нём берутся силы непринуждённо шутить, едва оставшись в живых. В камине тихонько трещали остатки дров, излизанные жадным языком пламени. На стенах дрожали тени. Строгие линии женских черт, утяжелённые печалью, наконец-то утратили резкость. Ирина горько улыбнулась, в зелени её радужек растопился лёд. Всего на минуту ей показалось, что они провалились сквозь реальность и время, оказались на Ярапе, перед камином в охотничьем домике, где её сердце заливалось неодолимыми трепетаниями нежности. Юра накрыл женское запястье пальцами, которые вольно скользнули выше по предплечью. Ключица и руки, не прикрытые шёлком изумрудного платья-комбинации, покрылись россыпью предвещающих мурашек. Ира сдавленно выдохнула и приблизилась. Выпитый алкоголь притупил боль, мысли и переживания, оголив залёгшие на холодное дно чувства. Она была готова вечно смотреть на него: серые глаза в окружении тонкой паутинки морщин, приметный шрам над правой бровью, чувственные губы, волнующе разомкнувшиеся в ожидании. Краб привстал из-за стола и медленно потянулся к Ире. Склоняясь всё ближе и ближе к его лицу, девушка прикрыла глаза, встрепенувшись от тепла мужского дыхания. Хрупкую безмятежность их единения прервал скрип двери и фальшивый кашель Калерии Викторовны.       — Прошу прощения, что помешала, Ирина Евгеньевна. Детскую ещё раз проверили, всё в порядке, Женечка с Сергушей уже уснули, — женщина строго посмотрела на Краба, который невозмутимо вернулся на своё место. Выправила осанку и лебединую шею, манерно свела ладони на уровне талии. — Вам что-то нужно?       Девушка пристыженно отвела глаза и отшатнулась от Юры. Покраснела, как школьница – острый взгляд горничной изгнал из неё блаженные грёзы, пе́стуя жестокую реальность. Олейников раздражённо хмыкнул и пригубил алкоголь.       — Ничего не нужно, Калерия Викторовна, — покачала головой Ирина и демонстративно устроилась по другую сторону длинного стола, разделившего их с Крабом. — Вы приготовьте, пожалуйста, Юрию Вячеславовичу гостевую комнату, и идите отдыхать, уже поздно. Спасибо.       — Просто цербер в юбке, — беззлобно усмехнулся Краб, удобнее устроившись в мягком стуле. — Кто из вас на кого работает? Ты на неё или она на тебя?       Девушка ехидно хмыкнула и проскрежетала бокалом по столешнице:       — Разве так важно обличие, если человек верен и надёжен? — уклончиво пожала плечами. — А где, кстати, твои цепные псы?       Краб заметил, как она охладела, дистанцировалась от него, горделиво выпрямила спину.       — Паша с Женькой подкатят завтра. Я ехал сюда один, когда меня замели.       — Менты спрашивали про них, и про тебя тоже. Про нас с тобой. Почему? — острый взгляд, словно нож, устремился к мужчине.       Краб сглотнул и повёл бровью:       — Потому что они хотели выйти на меня через Куплета, им не на чем меня пристегнуть, — негромко объяснил он. — А ты была связующим звеном между нашими личными мотивами и деловыми вопросами.       Кисловская снова смиренно приняла ненавистное подтверждение того, что Краб предпочёл свои амбиции её любви. Неторопливо отхлебнула из бокала виски и напряжённо замяла уголок рта, не сводя с Юры подозрительного прищура.       — Если бы ты сам прижал этого татарина Валиева у себя в городе, Миша был бы на свободе, — с претензией произнесла девушка и пожала плечами. — И ничего этого бы не произошло. Почему ты не сделал всё сам?       Олейников терпеливо поджал губы:       — Потому что его нельзя было трогать, у него подвязки московские, от отца его депутата, ещё остались. Я говорил Джему, но он не послушал, а теперь мы имеем то, что имеем. Да и дело не в Валиеве, хотя он был предлогом. Удобным случаем убрать вас – это выглядит именно так.       Ира тяжко вздохнула, сморщившись от крепости алкоголя, и безвольно покачала головой.       — С чего ты решила, что Джем захотел поставить вас с Куплетом на разме́н?       — С того, что он давно был недоволен Мишей. А я стала публичным человеком, получила общественный вес, свободу, с моим мнением считались нужные ему люди, и это стало для него угрозой, — уверенно парировала Ира.       Мужчина скептично хмыкнул и несогласно покачал головой.       — Ему это было невыгодно больше, чем кому-либо во всём крае. Что бы сказали деловы́е, если бы стало очевидно, что Куплет не тянет? Что Джем не может навести порядок у себя под носом? Ты тоже была ему нужна, потому что люди, простые работяги, вкалывающие на заводах за гроши от безнадёги, видят с телика красивую улыбку и доброту, видят, что кто-то готов тратить бешеные бабки на их благо, и это даёт хоть какое-то успокоение. Нет волнения – нет бунта, это пропаганда, чтобы укрепить свою власть. Ему и так хватило шума с "Кудесницей", даже если бы он и в правду решил бы от вас избавиться, то не стал бы делать это настолько явно, — методично рассудил Олейников ровным, вкрадчивым голосом, опустив глаза в стол. — Это был кто-то из своих, кто долго знал схемы изнутри, был посвящён.       Иру остро задел его приве́рженный лейтмотив, в котором читалась лояльность системе, сломавшей её жизнь. Окутавшая женское сознание паранойя теперь рисовала излишне витиеватые узоры из панических страхов и бесплодных подозрений.       — А, может, это было выгодно тебе, Юр? — фыркнула она и агрессивно кивнула. — Может, Хабаровск стал для тебя слишком мал? Во́тчину захотел расширить? Ты появился один, без Лиховцевых. Я в отказ пошла, и ты решил убрать меня. А может, напугать для начала. Кнут и пряник – спас, утешил, а я почти растаяла, а заодно и Толю отсёк от меня, а? Я знаю, ты способен и не на такое, — твёрдый голос надорвался невольной дрожью. — Я помню этого, как его, еврея, Моисея, к которому ты меня возил тогда. Кажется, он промышляет у тебя оружием. Всё бьётся. Почему я должна тебе верить?       Девушка нервно шевельнула онемевшими губами. В висках заколотил бешеный пульс, рваные затяжки в груди сбили дыхание. На мгновение она даже обернулась, надеясь понять, закрыта ли дверь за её спиной. Застывшее на лице Юры пассивное ожесточение откровенно напугало её. Краб медленно поднял к Ире проницательные серые глаза.       — Потому что я сел в одну машину с тобой, Ир, — спокойно ответил без резких движений. — Это за гранью фантастики даже для – просчитать момент, когда устройство взорвётся, чтобы успеть выпрыгнуть из машины и остаться в живых. Это русская рулетка, такие неабсолютные методы мне не канают.       Девушка глотала учащённые удары сердца, наблюдая за обездвиженным мужчиной, который пронзительно смотрел её в глаза с искренностью и клятвой верности. Олейников убедился – она ему не верит, а потому дошёл до своего последнего аргумента.       — Ты вправду думаешь, это так просто, Ир? Убить любимую женщину? — обволакивающая интонация низкого тембра голоса Краба содрогну́ла Иру мучительной нежностью.       Её губы разомкнулись от шока, а в солнечном сплетении закрутился пылающий маятник, бьющий о рёбра. Глубокий взгляд Юры держал немигающий женский взор, путал мысли. Впервые услышавшая желанные слова, время которых давно кануло в лету, Ира готова была взмолиться, чтобы он забрал их обратно.       — Это был не я, Ира, — сердечно добавил он, подавшись корпусом вперёд. — Не я.       — А кто тогда? — с досадой и усталостью прохныкала девушка, но в голове эхом отдавались его слова.       — Прежде чем я скажу свои предположения, ты должна мне довериться, — невозмутимо развёл руками Юра. — Тебе нечего бояться, я рядом.       Пульсирующий ком подпёр голосовые связки, саднящие наворачивающимися слезами. Девушка прерывисто выдохнула, покачав головой, и метнула в него растерянный взгляд, словно взвешивая все "за" и "против". Олейников убедительно моргнул ей, выдерживая молчание, но сказанного уже было достаточно, чтобы дать своё согласие, озвучивать которое она не спешила. Особенно после разговора с Васильком.       — Пойми, Ирин, ты подставишь и себя, и Миху, если позволишь ему остаться в городе. Это не по понятиям, так дела не делаются. Я не смогу за тебя впрячься, если ты… — сквозь недобрую полуулыбку Васильев неестественно смущённо замялся. — Не хотел говорить, но… тут и так слухи ходят, что Женёк не от Куплета… мол рога ты ему наставила… Это, конечно, просто слухи, но сама знаешь, это как пуля, выпустишь и обратного хода уже нет. Братва волноваться начала, дела вот-вот встанут, лавэ мутиться не будет, а если ещё и хабаровские будут маячить у них перед глазами, про тебя скажут, что… что ты у Краба на клык взяла, понимаешь?  Что ты... что ты шкура фра́ерная…       — Твоя комната, — Кисловская безжизненно указала на дверь, когда они с Крабом остановились в полутьме длинного коридора второго этажа, ввергшегося в ночную тишину.       Ира сглотнула и с тяжестью в сердце позволила себе поднять к нему потерянный взгляд, источающий бессилие, горечь и тоску. Она сама не знала, что искала и чего просила – всё, что он теперь мог ей дать вряд ли было способно утешить или исцелить. Ира устало прижалась спиной к стене и нервно затеребила пальцы.       — Как бы там ни было, если бы не ты… я бы… Спасибо, что оказался рядом, Юра, я никогда этого не забуду, — с хрипотцой в тихом голосе, опалённом вредной привычкой, произнесла девушка. — Я ведь… обижалась на тебя все эти годы, злилась, перева́ривала-перева́ривала, а перевари́ть не могла. Каждый раз говорила себе – всё, хватит, живи дальше, забудь, а всё никак не выходило. А сейчас как-то отпустило вдруг, может, это от шока… я… хотя… лучше не надо. Я сейчас такого наговорить могу, что потом…       Краб медленно приблизился к ней и приподнял лицо, нежно огладив скулу с багряной ссадиной. Ира затравленно посмотрела на него из-под ресниц. Её тело перестало чувствовать свинцовую усталость, по низу живота разлилось тягучее тепло. Юра накрыл женское плечо ладонью, с которого спала тонкая бретель шёлкового платья. Кисловская удушливо выдохнула, наблюдая за ним сквозь одурманивающую слабость и волнующий страх. Его рука огладила женское предплечье и вновь взмыла к шее, с которой откинула волосы за спину. Когда мужское дыхание, рваное и горячее, с терпкими нотами алкоголя, согрело её губы, Ира трусливо вырвалась из абстиненции.       — Нет, — отвела голову в сторону. — Не в доме, где живут мои дети.       — Ир, мы сегодня могли умереть, — умоляюще прошептал Краб, прикоснувшись губами к её щеке.       Девушка упёрлась ладонью ему грудь, чтобы отсечь от себя:       — Не надо, Юр. Я сейчас в таком состоянии, что больше не могу сопротивляться. Мы оба потом об этом пожалеем.       — Мы оба пожалеем, если продолжим делать вид, будто нам всё равно.        Ира инертно смотрела ему в глаза. Из уважения к её физической неприкосновенности он нехотя отстранился и тяжело вздохнул, с досадой стиснул губы и уставился в потолок.       — Не заставляй меня жалеть о том, что я привела тебя в свой дом, — изнеможённо попросила Ира, не оборачиваясь к нему. — Если ты что-то выкинешь, я уничтожу тебя, я не шучу. Мои дети – самое дорогое, что есть в моей жизни. Я не побоюсь заплатить любую цену, — она буквально ощутила спиной острый взгляд Юры.       Кисловская достигла своей спальни и измученно припала к двери, закрыв рот ладонью, чтобы приглушить отчаянный скулеж, пронизанный болью и безысходностью. Слёзная дымка, обжёгшая глаза, размыла интерьер, в котором девушка даже не заметила беспорядок в гардеробной – перепутанные вешалки с нарядами, небрежно расставленная обувь и сумки на полках, перерытая выдвижная корзина, с секретного дна которой пропала затерявшаяся в ювелирных украшениях с драгоценными камнями золотая цепочка с крестом.

***

      — Здравствуй, Володь, фамилия моя Кисловская, припоминаешь такую? — бодро произнесла Ира в трубку мобильного телефона, собравшись с мыслями.       Она стояла в дверном проёме и наблюдала за Юрой, играющим в шахматы с Женей в зале. Сердце зашлось теплом и виной за обман. Краб с отцовской гордостью, осевшей в мягкой улыбке, смотрел на задумчивого мальчишку, мягкий профиль которого был идентичен его собственному. После того, как Женя сделал свой ход белой фигурой, он поднял затаённый надеждой взгляд к мужчине. Юра оценил тактику одобрительным взлётом бровей и без какого-либо поддава́ния переместил чёрную фигуру по полю. Мальчишка разошёлся озорной улыбкой, от которой линия рта Краба дрогнула в радостной усмешке. Потеплевший детский взор серых глаз, несущий в себе не по годам выраженную рассудительность, был обращён к Юре с родственной привязанностью. Куплет вряд ли мог поддержать увлечение сына шахматами, которое Женька даже решился оставить, чтобы заслужить похвалу отца.       — Ну, конечно, Ирин, привет, — шумные радиоволны передали улыбку собеседника. — Что-то случилось? Куплета давно не было слышно.       Ира посмотрела на сына — он жадно ловил вкрадчивые объяснения Юры, с наставлением указывающего на шахматные фигуры. Мужчина благосклонно кивнул ему и лестно потрепал по светлой макушке, Женя озарился счастливой улыбкой. Непоседливый Сергуша раскрыл рот и подпёр ладонями щёки, непонимающе рассматривая расстановку шахмат по игровому полю. Мальчишка обижался, что в этот раз всё внимание досталось его брату – ведь любимчиком всей братвы был всегда именно он. Девушке на секунду показалось, что Юра с Женей забыли про весь мир вокруг себя — сердце тоскливо ёкнуло от несбыточности подобного порядка вещей. Она вздохнула и перехватила трубку в другую руку, вернувшись к телефонному разговору – Владимир Филатов был сослуживцем Миши. По иронии судьбы их пути пересеклись в девяносто третьем, когда Куплет поехал в Москву по поручению Джема. К концу девяностых Филатов был приближенным Тунгуса и держал под собой конторщиков, выстраивая баланс между законом и беззаконием – в конце столетия эти понятия крепко переплелись в тугую косу.       — А Миша отъехал в каком-то роде. Без выходного пособия, — завуалированно произнесла Ирина и подавила нервный смешок – ей казалось, что телефон стоит на прослушке.       Шорохи в трубке ознаменовали понимание.       — Я, Володь, хотела в столицу выбраться, без официального визита, так сказать. Красная площадь там, Мавзолей, — продолжила, обернувшись к дверному проёму. — Шишку хочу увидеть… ой, то есть вышку Останкинскую, — намеренно оговорилась с намёком на Тунгуса. — Организуешь мне культурную программу?       Хриплое першение в динамике растянуло томительную паузу. Юра мельком посмотрел на Иру перекатом глаз и вновь вернулся к разговору с Женькой. Ей показалось, он напрягся и прислушался, пытался читать по губам.       — Я… постараюсь, Ир, выкрою время, — озабоченно вздохнул мужчина на том конце провода. — А, впрочем, пожалуй, устрою, почему нет. Пакуй чемодан, — уверенно дополнил после задумчивого молчания. — Встречу тебя в аэропорту.       Кисловская упёрлась плечом в дверной проём, скрестив руки на груди. Краб неторопливо поднялся с кресла, одарив Женю задорным подмигиванием, и направился в её сторону.       — Кому звонила?       — В офис, чтобы не рассчитывали на меня в ближайшие пару недель, — непринуждённо вскинула руку с телефоном, чтобы её ложь не казалась настолько очевидной. — У тебя что?       Олейников глумливо хмыкнул, на острых скулах взыграли желваки. Проницательный взгляд серых глаз остановился на беспокойном лице Иры.       — И долго ты ещё будешь это делать?       — Что это?       — Скрывать от меня правду, — раздражённо проговорил Краб низким голосом и склонился к ней ближе. — Женька ведь мой сын, так?       Кисловская усмехнулась и закатила глаза, но судорожно закачала головой и поспешила опровергнуть:       — Вообще не так.       — Он мой сын, Ира. Копия меня, во всём, — перестав сдерживаться, безапелляционно произнёс Краб.       Ира встревоженно обернулась на сыновей и шикнула на Юру. Обычно невозмутимый и степенный, сейчас мужчина медленно терял самообладание и начинал злиться.       — Так не пойдёт! Он имеет право знать, кто на самом деле его отец, — Олейников наступательно дёрнулся в сторону Жени, но Кисловская со всей силы одёрнула его за руку.       — Не смей этого делать! — грозно прошипела она, толкнув его в грудь, когда они вышли в холл. — Не сейчас! Ты хоть представляешь, каково будет Жене, если ты вывалишь на него эту правду? Он будет думать, что Миша его не любит, потому что он ему не родной. Ты вернёшься обратно к семье и будешь растить свою дочь, а Женя будет считать себя изгоем и ждать твоего появления, которое никак не вписывается в нашу семью!       Юра лукаво усмехнулся и покачал головой, его глаза засияли жгучим азартом. Он резко подался к Ире, чем заставил вжаться в стену, и припечатал руку над её головой.       — Какую семью? Твой Миша присядет, Ир, надолго и намного. Ты чё, правда думаешь, что Джем рыпнется его откидывать? Да хер там! А Женьку я не оставлю, потому что ты не в состоянии его защитить, — с издёвкой в кривой ухмылке дразняще кивнул ей.       Кисловская гневно ахнула и раздула ноздри. Тонкие брови взлетели, в суженных глазах заплескалась ярость:       — Да знаешь что? Нужно было раньше бросаться этими громкими фразами, а лучше поступками! Скажи Мише спасибо за то, что он растил твоего сына, как своего родного! — фыркнула, задрав к нему голову, отчего их губы оказались в паре сантиметров друг от друга. — Если тебе не всё равно как сложится будущее нашего ребёнка, переступи через это своё горделивое дерьмо. Я тебя прошу, Юра, не говори ему ничего. С фамилией Кисловский для него будет открыто куда больше возможностей и дорог. Я тебя умоляю, слышишь? Оставь этот разговор до момента, когда он вырастет, пожалуйста, не лишай его шанса на счастливое детство.       Краб пристально следил за ней острым, немигающим взглядом, подавляя в себе бешенство. Тонкая линия губ шевельнулась в недоброй ужимке. Ира тяжко выдохнула от его близости и скрыла глаза под ресницами.       — Вчера ты сказал… я не верю, что столько лет спустя ты что-то чувствуешь ко мне, да и речь давно не о нас. Но его ты любишь, я знаю. Я заметила это ещё тогда, в девяносто пятом, на крестинах у Юли Кисловской, — грустно улыбнулась она, кротко посмотрев на него. — Сделай, пожалуйста, всё правильно, для его будущего.       Мужское лицо исказилось напряжением, за которым скрылась боль. Краб сокрушённо свёл брови к переносице и моргнул, с трудом понуждая себя согласиться.       — Хорошо. Я сделаю это, Ир. Не потому что это правильно. А потому что об этом меня просишь ты. Теперь-то я заслужил твоё доверие?       — Допустим, но… — протянула она, вобрав воздух ртом, и даже уже решилась рассказать ему про поездку в Москву, но весь порыв был развеян неожиданным появлением Слона.       Мрачный Витя нахмурился и вперил хитрый прищур в спину Юры, склонившегося над Ирой, прижатой к стене. Мужчина втесал руки в карманы расстёгнутой дублёнки с овчиной и шумно втянул воздух носом, чтобы привлечь их внимание. Ира неуютно поёжилась и стремительно отдалилась от Юры, который порывисто обернулся, внушительно и угрожающе уперев руки в пояс.       — А ты... как здесь?       — Да вот, мимо ехал, дай, думаю, зайду, посмотрю, как ты мужа ждёшь, как мужнину честь бережёшь, — с зловещей обвинительной иронией усмехнулся Слон краем рта.       — Я… это… это не... — замялась Кисловская.       — А ты чё, евнухом заделался? — язвительно вклинился Краб.       Ира трусливо вжала голову в плечи и вздохнула, покачав головой.       — Чё? — с дерзким вызовом непонятливо сощурился Слон, но уже сам был вынужден обернуться.       В холле за его спиной появились две статичные фигуры – Лиховцевы. Хмурый Павел громко сбил голос и оттянул ворот-стойку своего чёрного драпового пальто. Посмотрел на Краба и твёрдо кивнул ему. Женька с высока посмотрел на присутствующих и мазнул тыльной стороной ладони по носу. С предупреждением расправил плечи, одёрнув по́лы кожаной куртки, одетой поверх спортивной олимпийки. По лицу Юры растянулась наглая улыбка, немного хозяйская и задиристая, которая пришлась Вите не по душе. Не подавая вида, что находится в меньшинстве среди хабаровских, Слон полоснул Олейникова испепеляющим взглядом и недоброжелательно обратился к Ире.       — Джем сказал мелких забрать.