Глава 20

      Тишину больничной палаты нарушало строгое пиликанье аппарата жизнеобеспечения. Ира скорбно вздохнула. Смотреть на такого Толю "Доктора" было невыносимо – привычно дюжий и крупный, теперь он, казалось, усох. В его крупных чертах осело зловещее умиротворение. Молодой мужчина в самом расцвете сил спал крепким коматозным сном, мирно поглощая кислород через трубку. Кисловская нерешительно подошла ближе и нежно прикоснулась к его холодной руке, в которой теперь совсем не было силы. Она до сих пор противилась реальности и горячо ждала, что он вот-вот откроет глаза. Сердце кольнула напрасная надежда, но ни через минуту, ни через пять на его лице не дрогнул ни один мускул.       — Толь, ты меня слышишь ведь, да? — с трудом выдавила Ира сквозь ком в горле. — Я знаю, слышишь, — болезненная улыбка стёрлась в уголках губ. — Возвращайся к нам скорее, я тебя умоляю. Мы все тебя очень ждём.       Ненасытное безмолвие поглотило эхо дрожащего голоса. Ирина невесомо огладила колючую мужскую щёку костяшками пальцев, крепче сжав его ладонь в своей.       — Без тебя я теперь совсем не знаю, что мне делать и кому доверять, — с онемевших губ слетел бессильный всхлип. — Я не знаю, Толь. Я так запуталась.       Кисловская шмыгнула носом и заботливо натянула одеяло выше на мужские плечи. Отчего-то ей казалось, что ему одному там холодно и страшно, точно так же, как и ей самой. Ира проглотила раскат пла́ча и склонилась над парнем, поцеловав его в лоб.       — Прости меня, Толенька, на твоём месте должна была быть я, — с покаянием выдохнула, перехватив спадающий с плеч белый халат. — Я найду того, кто это сделал. Он ответит. Я обещаю тебе, клянусь. Только не сдавайся, слышишь? Ты должен бороться! Ты же сильный, ты сможешь! Мы ещё увидимся.       Оглянувшись на прощание, думать о котором боялась, Ира неспешно покинула палату.       — Доктор! Постойте! — громко окликнула сгорбленного пожилого врача, торопливо шагающего по коридору отделения.       — Я по поводу Ре́шетова из седьмой палаты, — напористо начала Кисловская, когда медик неохотно обернулся. — Какие прогнозы? Он придёт в себя? Когда?       — А Вы… кем ему, собственно, приходитесь? — недовольно поинтересовался врач, подтянув нижнюю губу к крючковатому носу. — Жена?       Ира сбила голос тихим першением и стыдливо отвела глаза в сторону:       — Я… его… начальница.       — Начальница… — с пассивным обвинением повторил врач и покачал головой. — У него тяжёлая травма головы, повреждение доли мозга. Пациент перенёс трепанацию черепа, потерял много крови. Состояние стабильное, но крайне тяжёлое, о прогнозах говорить рано. Организм молодой, крепкий, будем надеяться, выживет. Хотя, скорее всего, останется инвалидом. Такая травма с трудом поддаётся реабилитации.       Иру будто окатило кипятком:       — Вот, возьмите. Сделайте всё что возможно, только чтобы он выжил, слышите?! Чтобы за ним был достойным уход! — с неуместной приказной тональностью надавила она, вложив в карман халата медика пачку долларовых купюр. — Скажите, что нужно? Я всё устрою – лекарства, оборудование, только скажите? А если нужно, я решу вопрос с переводом в Москву в "Бурденко", да куда угодно! Только скажите, чем я могу ему помочь?! Я сделаю всё, что в моих силах!       Пожилой доктор нахмурился и сочувственно поджал губы. Густые морщины располосовали его высокий лоб. Презрительный взгляд разъел последние намётки женской уверенности, а тягучий голос стал ещё ниже и жёстче.       — В таком состояние пациент не подлежит транспортировке. А деньги эти свои…. немедленно уберите! — рассерженно припечатал пачку купюр обратно.  — У нас работают лучшие врачи, которые трудятся в операционных на износ. Не видят свои семьи, детей. Покоя не знают! И эта страна, которую развалили такие "демократы" как Вы, обижает их во всём, но они приходят сюда, и каждый день спасают жизни.       Девушка впала в ступор, мышцы лица перекосило от стыда. Покраснев, она всё же нашла в себе силы подавить зачатки бессмысленного гнева. Врач безрадостно вздохнул и устало упёрся ладонями в облупленный подоконник, из щелей которого тянуло февральской стужей:       — За сколько парень согласился стать овощем? За столько же? Или Вы пообещали ему намного больше? — с отвращением спросил её, а Кисловская безропотно промолчала, виновато опустив голову. — Мы сделаем всё, что в наших силах, но гарантий не даёт даже сам Господь Бог. А теперь немедленно покиньте помещение! Вы посторонний человек и не имеет право здесь находиться. И опричников своих уберите со двора больницы, они мешает проезду машины скорой помощи. Иначе мы обратимся куда следует!       Сквозь застывшую в глазах дымку, раздавленная известиями о состоянии Решетова Ира спустилась на первый этаж. У стендов возле многолюдной регистратуры стоял Юра. Он сразу же заприметил женскую фигуру и, перехватив в руках её шубу, направился к Ире сквозь говорливую толпу. Мимо турникета прошла молодая женщина. Заплаканная жена Толи "Доктора" Наталья уткнула руки в карманы расстёгнутой дутой куртки, из-под которой показался чёрный свитер с лю́рексной абстракцией. Жадно хватая воздух ртом, она решительно сменила траекторию движения. От рваного шага на её макушке угрожающе подпрыгивал высокий мелированный хвост.       — Наташ! — с неиссякаемым теплом и покаянием обратилась к ней Ирина, но быстро замолкла от оглушительной пощёчины, обжегшей губы.        — Тварь! Какая же ты тварь! Вы все твари! Нелюди! Стервецы́! — навзрыд проскулила Ре́шетова и судорожно запрокинула голову. — Это из-за тебя Толя… теперь в коме! Из-за тебя он стал… живым… трупом!        Юра тактично попытался вступиться за растерявшуюся Иру, но последняя яростно отмахнулась от него:       — Не нужно!       — Наташ… я… — сдавленно попыталась объясниться, но её пылающие от удара губы с трудом размыкались от дрожи. — Я… ты даже не представляешь, как… я…       — Толя всегда говорил, Ирина Евгеньевна не такая, она хорошая, человечная! А ты такая же паскуда, как твой муж! Пусть он сгниёт в тюрьме! Сдохнет! Самое ему там и место! — истерично завыла Наталья, стирая тягучую влагу с носа рукавом куртки. — Мы с Толей летом на Кипр собирались! Мы с ним о ребёнке мечтали! А ты всё испортила! Это ты, тварь, сломала нашу жизнь! Попользовалась им и выкинула, как мусор! Нового быка себе нашла, да? Чтобы че́рнь кривозубая до тебя руки не дотянула. Да? — протяжно заверещала и кивнула на Краба.       С небезразличием отнекиваясь, Ира судорожно замотала головой и горько всхлипнула. Порывисто прижала к себе рыдающую Наталью, от всей души желая уте́шить и поддержа́ть.       — Я… Наташенька, родная моя, я… мне так жаль! Я так виновата перед вами с Толей. Это всё случилось так резко, взрыв и я… мы... он....  — теряясь в словах, захрипела Кисловская, гладя брыкающуюся девушку по спине. — Я… я сделаю всё, что в моих силах. Толя он сильный, он выкарабкается. Мы найдём сиделку, слышишь? Я вас ни за что не оставлю! Толя мне как брат. Мы врачей привлечём самых лучших, если нужно поедем заграницу, в Израиль…       Решетова пуще зарычала и с омерзением оттолкнула от себя Иру. Беспомощно хныкнув, Наталья, глаза которой засияли демоническим блеском, прошипела ужасающе тихо и непритворно:       — Я ненавижу тебя! Ненавижу! И ничего нам от тебя не нужно! Будь ты проклята! Почувствуй то, что чувствую я! Узнай, каково потерять всё, что у тебя было!       Эхо губительной мантры смолкло в кудахтанье толпы зевак, роившихся у гардероба. Каждый из них рвал Иру жестоким травящим взглядом, презрительно обвиняя во всех смертных грехах. Девушка сглотнула и бессильно уронила лицо в ладони, чтобы перевести дух. Покорно приняв сказанное, пересилившая себя Кисловская мгновенно вспыхнула жаждой мести. Чувство причастности ширило сердце великим горем, а чёткое осознание, что она обязана выстоять, затесалось на подкорке выжженным клеймом.       — Ир? — ласково позвал её Краб, осторожно накрыв женские плечи ладонями. — Это всё лирика, не принимай на свой счёт.       Ирина повела плечом и неспешно повернула голову, улучив краем глаза мужскую фигуру, стоящую за её спиной:       — Это всё уже давно не просто на моём счету, это на моей совести. Мне с этим жить. А это тяжело.       Олейников поджал губы, на очерченных скулах дрогнули желваки. Перекат серых глаз плавно скользнул по женскому профилю, хранившему в своих чертах свинцовую усталость. Не заставив себя долго ждать, его сердце сжалось от одной её только вы́правки, кале́чащей, но оттого не менее изящной, не имеющей ничего общего с той Ирой из прошлого. По прошествии стольких лет Юра впервые честно признался себе в том, что по-прежнему скован неодолимой тягой к ней, а расстановка сил на шахматном поле стала для него мотивом вторичным.       — Тяжело, когда ты с этим один на один, — произнёс вкрадчиво и твёрдо, едва слышно. — А ты не одна. Я рядом.       Кисловская обернулась и выдала подобие благодарной улыбки, с откровенностью взглянув в его глаза. Для них двоих мир точно остановился, вокруг не было ничего, лишь взгляды, обнажившие благосклонность и влечение.       — Я знаю, Юра. Знаю, — кивнула она, ощутив, как нутро встрепенулось от нежности. — Спасибо тебе за это.       Застывшее в мужских чертах напряжение разрядилось – со лба стёрлись морщины, взгляд приобрёл томность. Олейников раскрыл перед девушкой шубу, а та покорно приняла её на свои плечи.       Стоило им показаться на крыльце, как к ступеням стянулись люди Куплета, до этого момента толпи́вшиеся у машин, перегородивших больничный дворик. Два десятка глаз смотрели на них в ожидании чего-то конкретного. Кисловская приосанилась и всучила руки в карманы шубы, горделиво вздёрнула подбородок. Её примеру последовал и Краб, нахмурившийся далеко не от февральского холода. Он высокомерно смотрел на окружи́вшую их братву, несдержанно мну́щуюся у крыльца в желании выпроводить залётных. Каждый как на подбор – с коротким ёжиком, в кожаной куртке, с борзым взглядом и отсутствием какого-либо присутствия интеллекта. Те, кого Юра за глаза называл пехотой, стояли перед ним в широких угрожающих стойках, исподлобья полосуя убийственными прищурами. Ритмичное движение скул на его лице выдало озабоченность, в межбровном устье залегла сосредоточенная бороздка. Без резкости в движениях, периферией зрения Краб выхватил "Лэнд Крузер", стоявший в стороне от комсомольского кортежа – из него Лиховцевы внимательно следили за ситуацией, не отсвечивая. Сквозь лобовое стекло, по которому скребли щётки дворников, острый взгляд Павла заверил, что они с Женькой наготове.       С неотступным пониманием, что пора́, Ира обернулась к Олейникову, высвободив руки, которые грациозно сцепила в замок. Её губы натянули холодную ухмылку, плавный взмах ресниц обнажил непробиваемый взгляд.       — В общем… короче так. Пора и честь знать, Юр. Мы решили, что твоё участие здесь больше никому не нужно. Возвращайся к себе в Хабаровск, — пренебрежительно объявила Кисловская, громко и требовательно, как смертный приговор.       Краба покоробило неискреннее "мы", звучавшее главной партией её риторики. Факт, что Ира говорила чужими словами, был неоспорим.       — И кто же "мы", Ир, интересно знать? Джем? Или, может, Слон? Василёк? М? А они тебя вообще в своё "мы" позвали? Что-то я сомневаюсь.       Тяжёлый мужской взгляд поглотил её мрачной дымкой серых глаз. Юра подавил злорадный смешок и вопросительно приподнял брови.       — Так будет правильно, — с извинением добавила Ира тише.        — Да? — язвительно хмыкнул Краб и, перехватив настрой толпы у крыльца, с подна́чкой кивнул ей. — И для кого же правильно? Ты, Ир, что, вправду думаешь, что после этого всего я оставлю Женьку? Или что можешь указывать, что мне делать?       — Я сказала, уезжай! — процедила Ира сквозь зубы, но ломкий голос выдавал отчаяние. — Они все смотрят на меня. Ждут, что я оступлюсь, чтобы раздавить. Пока ты рядом, я рискую. А я не имею на это права.       — И-р-а-а! — беззлобно протянул Краб и склонился к женскому лицу. Тепло серых глаз ввергло её в панику. — Я больше не оставлю тебя. И дело не в том, что я обещал Куплету.       Кисловская терпко сглотнула и захлопала ресницами, сдерживающими слёзную дымку, но упёрто покачала головой:       — Это мой выбор. Моя просьба. Только так я могу вытащить Мишу и защитить детей. Пожалуйста, Юра, уезжай! Они все говорят, что я легла под тебя. У них Женя с Сергушей. Жизнь Миши зависит от того, как я себя поведу. Это бомба замедленного действия, и если она рванёт, нам всем настанет конец, а Джем только этого и ждёт! Хотя бы раз сделай так, как я прошу тебя! Пожалуйста, — умоляюще прошептала и подняла к нему жалобный блеск глаз.       — Ира! — грубо осадил Краб, понимая, что с каждой минутой она всё глубже и глубже проваливается в трясину чужой воли, теряя свободу. — Не глупи, Ир, слышишь? Это безумие, — непозволительно перехватил её за локоть, а та пугливо вздрогнула.       Возбуждённая толпа, пестрящая судорожными телодвижениями, напряглась и ску́чилась. Но Ира с Юрой, словно не замечая их, ультимативно смотрели друг на друга – её затравленный взгляд против его негодующего.       — Они уберут тебя раньше, чем ты успеешь что-то предпринять, слышишь? Доктора умота́ли по тяжёлой не на пустом месте, не за просто так. Он что-то знал, — его бархатный голос заставил Иру молчаливо подтвердить озвученное. — Куплет рассказал мне про загранку для тебя и детей. Об этом знали только три человека, не считая меня. Доктор выбыл из игры, осталась ты и Василёк. Как думаешь, кто из вас слабое звено?       Кисловская крепче стиснула челюсти и горделиво расправила плечи. Расслабила пальцы, вцепившиеся в рукав его дублёнки.       — Уезжай, Юра! Я не нуждаюсь в твоей помощи! — упёрто прохрипела девушка напоследок и торопливо двинулась к толпе, вырвав руку из мужской ладони.       Остановившись на крайней ступени, перешагнуть которую значило бы подписать себе смертный приговор, Ира скованно обернулась:       — Умоляю тебя, уезжай! Не уедешь сам, пожалеешь. У тебя час. Время пошло.       Краб судорожно вытянул сигарету из пачки и вдосталь затянулся никотиновыми парами. Девушка размеренно достигла чёрного седана, но отчего-то помедлила перед открытой дверью, не торопясь садиться в салон. Плечи опали от тяжести ровной осанки, а шею непроизвольно тянуло влево, туда, где на больничном крыльце стоял напряжённый Юра.       — Ирина Евгеньевна, Вас к телефону, — гул в ушах рассёк мужской голос, обладатель которого протянул ей мобильный телефон.       На том конце провода Ира услышала Василька:       — Ир, тут короче ситуация такая. Нужно твоё присутствие, — зловеще-интригующая тональность Гриши заставила её сердца неуютно сжаться.       Нервно шмыгнув носом, она прижала трубку крепче к уху:       — Что случилось? Что-то с детьми? Мишей? — суетливо потребовала ответа, но вместо него получила лишь шумные помехи радиоволн, бередившие душу кошмарными иллюзиями.       Васильев горько вздохнул, шуршание динамика резану́ло барабанную перепонку.       — Сегодня утром кто-то застрелил Ли́бмана прямо в офисе. Сработано на "отлично", секретарша, курица тупая, даже ничего и не поняла. Походу, киллер работал с глушако́м.       От непосильного наката дурноты Ирина схватилась за рот. Всего на мгновение она потеряла связь с реальностью – поле зрения слилось в шершавый монолит, чугунные виски пульсировали тупым набатом. Адвокат Ли́бман был замыкающим звеном среди тех, кто был осведомлён о реальных делах Куплета. Связаться с ним, чтобы улучи́ть шанс на спасение, Ира рассчитывала через Доктора, но по трагической случайности просто не успела. А теперь они оба были отсечены от неё. Попытки к выживанию буквально таяли на глазах.       — Ира? — не получив ответа, Васильев вновь позвал её уже настойчивее. — Ир, алло? Ты меня слышишь? Алло?       Подавившаяся сбитым дыханием Кисловская бессвязно залепетала в трубку:       — Как? Кто? А как же… Гриш, как… что же теперь…       — Ира?! Ир!? Меня сейчас послушай! Бросай всё и срочно подъезжай на Приморский вал, здесь заброшенный завод, пацаны знают. Ты должна сама всё увидеть, это касается Куплета и покушения, — властно распорядился Гриша. — Краб там с тобой? Пусть тоже подваливает, теперь это наш общий головня́к.       Когда растерянный взгляд Иры взлетел к больничному крыльцу, Юры на нём не оказалось. Приблизившийся к "Лэнд Крузеру" Краб уже намеревался открыть дверь.       — Юр! Постой! — вытянувшись в струну, гулко окликнула его Кисловская, будто боялась не успеть. Краб порывисто обернулся на её сдавленный голос. — Мы… Ты должен поехать со мной… так сказал Гриша. Это очень важно!

***

      С каждым шагом по твёрдой корке наста Ира заживо тлела от неизвестности. Впереди шли сопровождающие, прокладывающие узкую тропку по снежной пороше. Следом шёл Юра, при каждом неуклюжем крене поддерживающий её, растерянную и сжавшуюся, то ли от холода, то ли от страха.       — Чё, думаешь, испаримся? — в кривой усмешке Краб вызывающе кивнул одному из братков, намеревающемуся стать замыкающим шествия.       Тот лишь злобно хмыкнул и бесследно скрылся в перекошенных дверях комбината, сам того не понимая предоставив эту обязанность Лиховцевым, на что и рассчитывал Олейников для подстраховки. Зайдя в темноту забро́шки, Юра протянул Ире руку, чтобы помочь преодолеть обмёрзлые ступени. Прежде чем войти, Кисловская жадно схватила морозный воздух ртом, словно заручилась решительностью, и доверчиво сжала его тёплую ладонь. В тусклых отблесках фонариков они шли сквозь длинный коридор, в котором воющий ветер разносил жалобные всполохи птиц.       Ирина прильнула к Юре, намертво вцепившись в его локоть. Отчего-то ей не понравился энтузиазм Василька, как и сама затея встретиться в полуразрушенном заводе в глухом пригороде, окружённом тайгой.       — Всё будет хорошо, Ир, — бархатный шёпот Краба согрел её висок. — Ничего не бойся, я рядом.       В просторном помещении полутёмного цеха с высокими потолками, почерневшими от плесени и влаги, гулял стылый сквозняк. Разбитые окна, наспех заколоченные горбылём, растрескавшийся плиточный пол и обшарпанные стены будто пропитались чем-то нечести́вым. В стороне скучкова́лись рядовые "общако́вцы" со всей своей сопутствующей атрибутикой. Вошедшие Юра и Ира, разомкнувшие руки ещё в коридоре, без приветствий и лишних слов остановились неподалёку от выхода. Осязание выхватило тошнотворную металлическую примесь, витавшую в затхлом воздухе.       У единственного целого окна с решёткой стоял Василёк. В ореоле света его силуэт взрастил в Кисловской безрассудную тревогу. Степенный Гриша подобно радиации излучал недосягаемое величие – расслабленная поза, увлечённый таёжным пейзажем взгляд, руки, манерно всученные в карманы раскрытого драпового пальто, по лацканам которого уложилась аккуратная драпировка неяркого шёлкового кашне́. В темноте противоположного угла бодро журчала купель. Василёк лениво обернулся на прибывших и шмыгнул носом. Высвободил руки, расправив кожаные перчатки по кистям, и продолжил интригующе наблюдать за их реакцией. Как только Ира обнаружила, что крепко сбитый бритоголовый человек в мясницком переднике споласкивает из шланга ржавый стол, раскрыла рот и потеряла дар речи. Из головы вмиг вылетело всё, что копилось ценой безжалостного опыта пережитых дней. Лёгкие зажало в тиски, удары каменного сердца тюкали в гортань. От вида пола, по которому растекалась пенящаяся, алая зыбь, её скрутило рвотным позывом. Присмотревшись, Кисловская громко ужаснулась – на поверхности стола лежали окровавленные хирургические инструменты, используемые в качестве орудия пыток. Мозг уже оцифровал реальность, но отчего-то Ира до последнего не верила в жестокий сюжет. Она непроизвольно дёрнулась в сторону Краба, задев плечом его руку. Принявший широкую стойку Олейников угрюмо нахмурил брови и безотрывно смотрел туда, куда ещё не доби́л женский взгляд. Позади палача с оскалом прирождённого убийцы сидел привязанный к стулу окровавленный человек. Создавалось впечатление, будто его только что вырвали с праздничного стола – промокшая чёрная рубаха с закатанными рукавами превратилась в лохмотья, брюки от костюма покрылись пылью, словно его валяли в пепле. Изувеченный мужчина судорожно вздрагивал, ухватывая воздух разодранными губами, и глухо стонал от боли. Его скорчившееся лицо, изломанное складками, пестрило кинова́рными отметинами запёкшейся крови. Ледяная пустота цеха поглощала созвучие хрипов и зловещих шорохов воды.       — Гестапо в действии? — бесстрастно кивнул Краб и повернулся к невозмутимому Васильку.       Гриша невинно пожал плечами, а линия его рта вывела щербатую ухмылку, коснувшуюся бесноватых голубых глаз:       — Сыворотка правды. Говорят, творит чудеса, — взлётом брови указал в пыточный угол. — Ну, раз уж все в сборе, мы щас это и проверим, м?       — Что всё это значит? — скомкано потребовала шокированная Ира. — Вы что творите вообще? Кто это?       Люди Васильева тихонько хихикнули. Краб обвёл их настороженным взглядом и на всякий случай обернулся – у выхода стояли Лиховцевы. Дёрнувший желваками Павел  сомкнул руки в замок, с полным хладнокровием исподлобья сканируя помещение плавным наклоном глаз. Заручившийся самообладанием отца Женя скрестил руки на груди и подпёр стену, предварительно стряхнув с плеча пыльную осыпь. Деловито сощурился, но показная важность не могла скрыть его взволнованности. С лихвой отхватив впечатлений за своё непростое отрочество, остаться равнодушным к этой картине он не смог. Угон тачек с Пе́триком теперь казался ему детским лепетом. Здесь ставки были куда выше.       С хрустом бетонной крошки под ногами Василёк приблизился к Ире.       — Не узнаёшь его, Ир? — терпеливо обратился к ней, взяв за локоть. — Не бойся, подойди ближе, — девушка безвольно подчинилась.       Краб проводил её тяжёлым взглядом и напрягся – лицо окаменело, стиснутые челюсти выточили острые скулы, руки угрожающе врезались в карманы дублёнки. В полуобороте корпуса Кисловская растерянно обернулась к нему почти за благословлением, но была подпихнута Гришей.       — Ро́жу покажи ей, — щёлкнул пальцами Васильев своему человеку.       Лысый палач по кличке Кощей нещадно схватил привязанного бедолагу за волосы и задрал его голову настолько сильно, что, казалось, его собственный кадык вот-вот прорежет ему глотку. Раздалось протяжное сипение. Иру затрясло пробивной дрожью. Она мельком взглянула на изувеченного мужчину и залилась оглушительным воем от смеси ужаса и отупления.       — Да не знаю я, кто это, — жалобно заревела и замотала головой, давясь всхлипами. — Зачем это всё… Господи! Кто это? Что вы с ним сделали… Я не понимаю… что это всё значит?       Юра не выдержал женского скулежа и решительно дёрнулся в их сторону, но Гриша опередил его, ушло притянув к себе рыдающую девушку.       — Т-ш-ш, Ирин, не плач, — склонился к ней и легонько встяхнул за плечи. — Нам нужно решить этот вопрос раз и навсегда. Посмотри внимательнее. Ты знаешь его. Всё, что ты пережила вчера, случилось из-за него, слышишь? Куплета в муса́рне замеси́ли, тебя замочить пытались, Доктора в расход пустили, Ли́бману мозги вышибли. Не останови мы его, следующими на очереди могли бы быть ваши с Михой пацаны, Ир.       Убеждающая интонация Васильева змеиным жалом достигла её слуха. Стоило Ире услышать про детей, как она порывисто оторвалась от него и вгрызлась одержимым прищуром в стонущего мужчину. Под кожей разлилась бурлящая лава. Душу заполнило отвратительное и вязкое, как смоль, чувство необъяснимой ненависти. Когда кровавое месиво избитого, со сломанным носом и заплывшим глазом, называемое лицом, вновь грубо задрали, а худощавый человек захрипел в удушье, Ира наконец-то поняла, о ком идёт речь.

Декабрь 1997 года, Комсомольск-на-Амуре

      — Ирин, на минутку можно? — Василёк жестом предложил Ире отойти в тихий угол.       — Тут дело такое, Ир, человек один с Куплетом перетереть хочет. Надо бы как-то их свести что ли. Может, доведёшь до него аккуратненько? Ну так, ненавязчиво, легонько, как ты умеешь, — предприимчиво поинтересовался Гриша негромким голосом, деловито жестикулируя. — Я просто такие вопросы сам не решаю, всё же через Куплета идёт, а вопрос срочный, конторе на пользу пойдёт. Джем доволен будет. Все в выигрыше останутся, м?       Кисловская с подозрением взглянула на притворно скромного Василька, которого всегда недолюбливала, но с которым всё чаще общалась за спиной мужа, и ощутила смятение, побудившее её выдержать паузу. Она обернулась и застыла на вдохе. В небольшом кругу гостей стоял Краб, увлечённый разговором с собеседником. Юра выпрямил плечи, одновременно изящно одёрнув края приталенного пиджака, и вскинул запястье с золотыми часами. Ощутивший на себе пристальное женское внимание, Краб азартно растянул уголки губ в ухмылке и невозмутимо повернул голову в её сторону. Кисловская обратилась бегством к Васильеву и инстинктивно свела лопатки, покрывшиеся мурашечной стынью. Порывисто выдохнув, девушка услышала приглушённый зов друга мужа.       — Ира? Ир, ты меня слышишь? Так, поговоришь с ним? Замолви словечко, человечек правильный, нужный. Ты же знаешь, я байду не втюхиваю.       Дотошный к мелочам Василёк таинственно усмехнулся, сверхточно уловив связь между мелькнувшим в толпе Олейниковым и внезапным ступором Иры. Хитрые голубые глаза воспламенились злодейским умыслом.       — А? Да… да, угу, — потерянно хмыкнула Кисловская и слегка встряхнула головой, прикоснувшись к пульсирующим вискам. — Да, я поговорю с Мишей, Гриш. Поговорю, только позже.       Измученной жертвой потрошителя Василька был Лёха "Сти́ра", в миру известный как Алексей Сти́рин. В середине девяностых предприимчивый Стира сколотил собственную бригаду в Нахо́дке, которая после разборок с другой заезжей бригадой на местном рынке была вынуждена проситься под крыло "семьи". Обратившись за помощью к Васильку, который и свёл его с Куплетом через Иру, Стира получил повышение, став смотрящим за одним из районов Комсомольска. Коронной фишкой его ребят стала контрабанда меха и шкур, дававшая кассе немалый подъём. Именно так неказистый штрих лихого вида, по малоле́тке отмотавший трёху за хулиганку, стал вёрткой шестерёнкой в чёрной схеме "Общака".       — За что конкретно вы поломали его в мясо? — отрезвляющий голос Краба пригвоздил неестественный подъём ярости в Ире.       В упорном намерении получить вводные Юра вперился в статичную фигуру Гриши. Тот лишь каверзно усмехнулся под тяжестью свинцового взгляда Олейникова.       — А что бы сделал ты на моём месте, Юр? По головке бы его погладил? — преисполненный спокойствием Василёк небрежно указал на бессильно рычащего Стиру. — Эта гнида нас всех мусора́м срисова́ла. Он, сука, полный расклад важнякам московским на Миху дал. На тебя руку поднял, на Иру. Толю "Доктора" овощем сделал! Да случись бы всё как он запланировал, каждый из вас по макинто́шу бы деревянному примерил! — с излишним драматизмом указал пальцем на Краба и Иру. — Разве этого мало?       Кисловскую пронзил леденящий залп – впервые за сутки чёткое осознание, что они могли умереть, беспросветно накрыло её безумием и непомерной тяжестью, от которой стало нечем дышать.       — А доказательства есть? — по-прежнему неубеждённый Краб нахмурил брови, лоб рассёкся заломами. — За такой перегиб пояснения нужны.       — Мои когда их замели, кент его борзый за пу́калку начал хвататься, ну и нарвался на пулю в лоб. Было ж чё скрывать-то. А ещё на их блатха́те парни нашли самопа́ль куста́рную, там троти́л и корпуса́ из говна и палок, обмо́танные изоле́нтой. И… глуша́к на "ТэТэху" стре́лянный, — устало проговорил Василёк и прикрыл глаза. — Сегодня утром они грохнули Ли́бмана, адвоката нашего, который проводил все ходо́вки по легальным рельсам. Из-за этого щас всё, сука, встанет. Разгребать заебёмся, — озлобленно выругался, поджав губы.       Ира в замешательстве хлопала глазами, бестолково мета́ющимися от Васильева к Крабу и обратно. При попытке встрять в мужской разговор, в котором для неё явно не было места, её язык тяжелел и не слушался. В голове творился хаос, на корню гасивший любую здравую мысль. Логичные вопросы рассыпались в труху, а параллельное понимание и непонимание сливалось в грему́чую мешани́ну.       — Ну чё молчишь, Лёх? — ядовито улыбнулся Гриша и высокомерно обернулся к Стире. — Расскажи-ка, давай, как ты умудрился так ловко нас раскрутить?       — Кощей, помоги ему что ли, а то чёт наш жиган онемел, — нетерпеливо щёлкнул пальцами, а палач с садистской улыбкой схватил плоскогубцы и поднёс ко рту бедолаги.       Стира испуганно заклокотал слипшимся воплем:       — Я скажу! Всё скажу! Скажу!       После отмашки Васильева изувеченный мужчина скулёжно выдохнул:       — Меня важня́к приблу́дный взял на хате у тёлки, хмурое пришивать стал, — хрипло начал он. — Сказал, типа расклад дашь на Куплета, тебе скощу́ха будет.       Краб недоверчиво свёл брови и сощурился, но промолчал. Ира раздула ноздри, прошибая трясущегося Стиру горящей в радужках жаждой мести. Василёк лишь утвердительно кивнул, как бы констатируя сказанное.       — Хуёво шутишь, не смешно. Начнём с самого начала ещё раз. Взрывчатка в машине Куплета как оказалась? — бесстрастный Гриша направил чистосердечное признание в нужное русло. — Ты чё, мразь, поднимал мало?! С общего котла тебе, сука, не кидали?!       Юра проследил за неестественной повадкой Васильева и хмуро уставился на замолчавшего Стиру, который чудом оставался в сознании и тяжело дышал, судорожно мотая головой в знак протеста.       — Это не я… я не при делах, мужики! Клянусь! Ирина Евгеньевна! Это не я... — немощно опроверг Стирин и задрыгал плечами в попытке высвободить связанные руки. — Блядью буду…       Ира встрепенулась, сквозь тончайшую кожу нижнего века прорывалась пульсирующая венка, дёргающая глаз.       — Ты блядью стал уже тогда, когда пасть рази́нул на уважаемого человека. Пацана правильного в расход пустил, Доктор овощем стал. Делово́го чуть на ноль не умножил, — свирепо предъявил Васильев в оскале. — Ли́бмана завалил, который работал на нас.       — Клянусь, Василёк, я не подходил к тачке Куплета. И жида этого не трогал. Я не при делах, — истощённый голос Стиры пропускал фальце́тные срывы. — Это не я, клянусь… не я. А-а-а, — Ира впервые услышала душераздирающий мужской плач.       — Ни хуя не разговорчивый ты сегодня, — театрально цокнул Гриша с игривой ухмылкой. — Так не пойдёт!       Истошный крик вновь наполнил липкое пространство цеха. При виде Кощея, с энтузиазмом принявшегося кромсать ухо Стиры скальпелем, Ира судорожно спрятала лицо в ладонях. Ей казалось, ещё мгновение, и она точно сойдёт с ума от эха душераздирающих стонов. Юра рассерженно выдохнул и сравнялся с Гришей, закрыв своей спиной девушку от малоприятного зрелища.       — Заканчивай этот балаган, все всё поняли, — потребовал он предостерегающей интонацией.       Васильев с ухмылкой объявил паузу жеманным щелчком пальцев. Сдавленный крик с хрипом перетёк в членораздельную речь:       — Это я! Я! А-а-а! Хватит! Я! А-а-а...       Утолённые сатисфа́кцией, молодые "общако́вцы" с торжеством и гоготом поддержали свершившееся "правосудие". Ира боязливо выглянула из-за Юры и добела сжала пальцы в кулаки, адреналиновый всплеск стре́льнул в виски. В крови забурлила животная ярость, но тело не слушалось, пульсируя ритмичными сокращениями. Олейников обернулся к ней, неподкупность пепла его глаз зародила в ней сомнение.       — Всё кончено, Ир, теперь всё станет на свои места. Всё будет хорошо, — преисполненный спокойствием Васильев заверил поражённую девушку блеклой надеждой. — Мы ведь не чужие люди, Миха брат мне, я Женьку вашего крестил. Это я свёл эту гниду с Куплетом, в этом была и моя вина. И поэтому просто был обязан разобраться с ним, ради вас, ради нас всех, — сжал ледяные пальцы девушки в своей тёплой ладони.       Кисловская машинально вняла его словам, взгляд застлала шершавая пелена, размывшая очертания жуткого цеха. Скептично настроенный Краб сдержанно поджал губы и перехватил мрачный кивок Лиховцева. Серые глаза внимательно препарировали Василька.       — Я не понимаю, — недоуменно скривилась Ира.       — Стира слил Куплета ментам, а потом решил обложить всё так, будто его свои же и хотели грохнуть за косяк с "Кудесницей". Он, мразь, спецом шорох по городу навёл, чтобы всех деловых за жопу взяли, а через них и на Джема вышли.       — Тогда какой резон ему был гасить адвоката? — вклинился Краб. — От него живого было бы куда больше пользы. Мусора могли начать колоть его, и тогда бы он дал полный расклад на все ваши темы. Это был бы железный аргумент на палево стукача.       Стройная логика хода его мыслей заставила Василька сдержать клокочущее раздражение под сме́жившимися веками.       — Миша сказал, что у него были наши с детьми документы и загранники, — необдуманно ляпнула Кисловская, шмыгнув заложенным носом.       — Вот именно! А вы оба не думали, что Ли́бман ссучился под Стиру? Жид он и в Африке жид, еврей хитрожопый, хотел сесть сразу на два стула. И грохнули его свои же за то, что он слишком много знал, — процедил Васильев на взводе и всунул руки в карманы распахнутого пальто.       — Но… что теперь будет? — Ирина слабо кивнула за спину Гриши. — Нужно сказать об этом Джему. Если так, то он сможет скорее вытащить Мишу и…       Васильев пренебрежительно осклабился и мельком взглянул на визжащего Стиру, толчком ноги Кощея скинутого на мокрый пол прямо со стулом.       — Джем уже в курсе, Ир. Там конкретный мусорско́й запрос на него пришёл сверху. Вытянуть Куплета он пока никак не может, надо эту канитель уладить. Потребуется время. Нужно ещё немного подождать.       — А он? Его нужно оставить в живых, чтобы узнать подробности, вдруг это поможет Мише,  — девушка нервно всплеснула рукой.       — Он уже не жилец, Ир, — почти нараспев прошептал Василёк. — И заслужил всё, что с ним произошло. Он Толю овощем сделал, тебя грохнуть пытался. Это нельзя просто так схавать! Даже не думай об этом. Сейчас тебе нужно прийти в себя, а после мы всё основательно обсудим.       Наконец-то получив ответы на вопросы, девушка не нашла в себе желанного спокойствия – что-то царапало её изнутри.       — Нет… нет! Я… Так нельзя!       — Ириш, ты же знаешь, что только так и можно! И нужно! — мягко надавил Гриша, гипнотизируя её холодной си́нью радужек. — Ты о детях своих подумай. О семье. Мы столько уже прошли, щас нельзя оступи́ться, понимаешь? Нам надо быть заодно, держаться вместе!       — Только вот теперь вопрос замарья́жил. А чьими же руками у нас навёлся ки́пиш. Не троянский ли это конь? — лукаво хмыкнул Васильев и придирчиво посмотрел на Краба. — Мы, Юр, вопрос уладили, за косяк свой перед тобой ответили. Квиты теперь, стало быть. Может, и ты нам чего маякнёшь, как вернёшься к себе? Вдруг кто из твои́х что-то слышал? Это ж дело такое, шило в мешке не утаишь.       Полный сдержанного негодования Олейников помрачнел – лоб испестри́лся продо́лами, заломи́вшими белёсый шрам, желваки плавно качнулись на скулах, серые глаза воспламенились колючим блеском неприязни:       — Договор.

***

      В полумраке зала гулко трещало пламя камина, мягкие узоры теней дрожали на стенах и сводах потолка.       — Что теперь будешь делать? — сухо спросил Краб.       Его задумчивый взгляд украдкой косился в рябь женского силуэта, отражающегося в лакированной поверхности стола. Подавленная Ира безвольно смотрела сквозь дрожащий огонь. В слёзной пелене глаз мерцали янтарные искры.       — Я не хочу никуда ехать, мам! — умоляюще протянул Женя, исподлобья смотря на ухмыляющегося Слона.       В лестничном холле дома повисло густое напряжение. Юра был на взводе, но держал фасон – угрожающе наминал кулак в ладони, но не сводил тяжёлого взгляда с Иры, присевшей на колени перед детьми. Имея резон вмешаться, одновременно он был связан по рукам и ногам. Хмурые Лиховцевы, готовые в любой момент схватиться за оружие, продолжали стоять в стороне. Сергуша зашмыгал носом, а его тонкие губы сжались в утиный клювик.       — Я тоже не хочу, мам. Я с тобой хочу, — на выдохе прогнусавил шестилетка и вцепился в плечи Кисловской.       Ира жадно сгребла детей в объятия и, сдержав слёзы, нежно поцеловала каждого в макушку.       — Ну чё раскисли, бандиты? — задорно ощерился Слон, оттолкнувшись от стены. — Щас замутим чё-нить, на Малайкин двинем, по куропаткам там пошмаля́ете, на снегоходах погоняете.       Без внимания к мужчине, дети пристально смотрели на Иру, а их светлые лица, разрывающие материнское сердце, приняли жалобное выражение – сморщенные красные носики, глаза на мокром месте, поджатые губы.       — Родные мои, котятки, я тоже очень-очень не хочу с вами расставаться, но я должна помочь папе решить один важный рабочий вопрос, — собранно объяснила Ира, заверительно кивая сыновьям, но её голос предательски дрожал и был неубедителен. — Как только мы с папой закончим, сразу же приедем за вами. Обещаю! Правда-правда! Нужно просто немножко потерпеть. Совсем чуть-чуть. А папа по секрету сказал, что привезёт вам подарки, — натянула вымученную улыбку, которая тут же рассыпалась, как только дети уткнули свои влажные лица в её шею.       Женя уже был слишком взрослым, чтобы купи́ться на интригующее слово "подарок". Рассудительный взгляд и та зрелая разочарованность, сияющая в его серых глазах, более не оставляла сомнений в том, что он понимал куда больше, чем должен был. Сергуша, обычно легко управляемый каким-то подкреплением в виде новой игрушки или сладости, до боли напоминающий этими повадками своего отца, тоже не нашёл слова Иры заманчивыми. Кисловская прижала детей к себе ещё крепче и с безнадёжной, немой мольбой обратилась к Юре, который ничего не мог сделать.       — Что бы не произошло, знайте и помните, что мы с папой вас очень сильно любим. Больше всего на свете, больше жизни, — словно прощаясь, убаюкивающе прошептала Ира в детские макушки, не сдержав слёз.       — Я буду делать то, что нужно, — обречённо отозвалась Ира.       Мужские губы растянулись в бесцветную линию, сосредоточенный наклон глаз скрылся под ресницами, острый кадык челночно качнулся под змейкой свитера.       — И что нужно?       Отстранённость, с которой он держался, была планомерным умыслом подстигну́ть Кисловскую довериться ему. Юра знал, что теперь Ира стала антимагни́том к полю его притяжения. И если она не придёт к этому решению сама, то ничто не сможет её переубедить. Всё упиралось во время, которого у него было катастрофически мало. Случившееся сегодня стало исключительным поводом задержаться в Комсомольске ещё на одну ночь.       — Нужно делать так, как говорит Джем. Поеду в пансион в Приво́льское, чтобы замять шумиху с покушением, — Ира изнеможённо вздохнула и отхлебнула виски из своего бокала.       Терпкая горечь схватила ватный язык. Тягостный выдох дался ей особенно болезненно – вина за учесть Миши, разлуку с детьми, судьбу Толи и даже изуверское убийство Сти́ры разнесла гнилостный штамм по её воле. Желание громко кричать от отчаяния подкатило к скрученным голосовым связкам.       Краб медленно обернулся к ней:       — Под такой соус это плохая идея. Тему с пансионом Джему вбросил Василёк. А его жена вовремя вклинила в разговор, — вкрадчиво намекнул он, отпив из бокала. — Ведь она неспроста заговорила об этом вчера. Не думала об этом?       — Это просто совпадение. Джему нужно замять шумиху. Пресса наводнит офис, будет караулить у дома. Весь город уже в курсе про задержание Миши и взрыв. Он просто хочет сохранить репутацию, — нелепо выразилась девушка и тут же злобно фыркнула на саму себя от вы́муштрованной лояльности к системе, уничтожающей её жизнь. — Господи, что я несу! По нему, сволочи, давно уже тюрьма плачет. А Оля… она поверхностная, зацикленная на себе и своём внешнем виде. Гриша ни за что бы не подпустил её к делам.       — Но подпустил к тебе. Чтобы самому подобраться ближе.       Ира подавила истеричный смешок, в мгновение ожив от подводки Краба, отнюдь не имевшей ревнивого подтекста:       — А, может, ближе хочешь подобраться ты, Юр? Так давай! Вот я!  Бери, что хочешь, — с пассивной агрессией раскинула руки, предлагая себя. — Но ты хочешь не меня, я угадала? Информацию? Да? Расклад на дела моего мужа. Так давай, спрашивай! Я отвечу, — лихорадочно выплюнула громогласное обвинение.        С намерением погасить женскую эмоциональность, осложняющую их диалог безрассудством, Олейников поднялся из-за стола и возник перед Ирой. Плавное мелькание огня озарило их мрачные лица, взгляды столкнулись в жгучем противостоянии. Кисловская смотрела на него исподлобья, с обвинением, и непреклонно держала дистанцию. В пепле глаз Краба, окружённых тонкой паутинкой морщин, плескалась искренность и неравнодушие, в которые она боялась верить.       — Я знаю, о чём ты думаешь сейчас, но я здесь не за этим, — его обволакивающий тембр смолк в треске углей, поседевших от жарких ласк огня.       — А зачем тогда?       — За кем. За тобой. И Женькой.       Её тонкие черты, утяжелённые безнадёжностью, исказились болезненной ужимкой разомкнувшихся губ. Юра решительно приблизился к ней, а Ира машинально позволила ему нарушить свои границы.       — Все эти годы я держался на расстоянии, потому что у тебя появилось то, о чём ты мечтала, и я не хотел это разрушить. А теперь по этой же самой причине ты не подпускаешь меня к себе, потому что не веришь в мою искренность. Думаешь, моё неравнодушие – это попытка манипуляции? Выходит, чтобы защитить тебя, мне нужно воспользоваться тобой, как и все вокруг? — от благородной сдержанности его манер ни осталась и следа. — Я бы мог, Ир. Но я не хочу так, — тоскливо произнёс он, невесомо прикоснувшись к её щеке, исполосованной багровыми царапинами.       Кисловскую залихорадило трепетом, брови изумленно выгнулись в тонкие дуги, губы разомкнулись в замешательстве.       — Что значит воспользоваться мной как все вокруг? — потерянный взгляд впервые вспыхнул осознанностью. — Что значит воспользоваться!? Отвечай! — огрызнулась в непонимании и порывисто отсекла его руку от своего лица.       — Скажи, Ир, только честно. Ты хочешь, чтобы я уехал? — без ответа на вопрос невозмутимо продолжил Юра.       Ира нервозно хмыкнула и приняла защитную позу со скрещенными на груди руками. В желании сдержать любой звук, способный быть превратно истолкованным, плавный изгиб рта непроизвольно сомкнулся в жёсткую линию. Искрящиеся глаза предательски цеплялись за отстранённый мужской силуэт. Смерив девушку испытывающим взглядом, Краб вывел самодовольную полуулыбку, от которой ей стало не по себе.       — Ты чё, Ир, в правду купи́лась на показуху Василька? — оскорбительно поддел Юра нахальным кивком. — Ему ты собралась довериться?       Ирина оторопела, тревога схватила кожу гипсовой стяжкой. Минутная волна неприязни во взгляде прошлась по невозмутимому лицу Олейникова.       — Понимаешь, когда у человека над тобой есть то, чего нет у тебя, это сложно простить, — зловеще спокойно произнёс Краб в низкой ноте. — Василёк позвал нас не как равных, а как зрителей, чтобы скормить свою правду.       — Ты хочешь сказать, что Гриша… что он… — недоверчиво сощурилась девушка, но тут же забилась в отрицании. — С чего ты… Нет! Это безумие! Этого не может быть. Васильев непростой человек, согласна, но надёжный. И в отличие от Куплета на него всегда можно положиться. Почему я вообще должна тебе верить? Где доказательства? Стира признался во всём…и…       — Не будь такой наивной, Ира! — Юра громко возмутился женской наивности, но одёрнул себя и понизил голос. — Его поломали в мясо так, что он взял бы на себя любой залёт, лишь бы не мучиться. И в живых его никто оставлять не собирался. Ничего у тебя не загорается? Откуда бы Сти́ра знал про нутряк? Про "Кудесницу"? Ну чё он там мог срисовать ментам? Он простой баклан, толкающий шкуры – слишком мелкая сошка, — уверенно довёл мужчина и заломил бровь, стянувшую белёсый шрам на лбу. — Это было выгодно только тому, кто был в узком кругу. Своему. Тому, кто долго терпел и наблюдал исподтишка. Василёк и есть вки́дыш.       — Этого не может быть! — с толикой неуверенности воскликнула Ира и конвульсивно замотала головой. — Не может! Это совпадение. Бред. Гриша заботился обо мне, он крёстный моего сына! Они с Мишей друзья!       — Когда совпадений становится слишком много, они перестают быть просто совпадениями. Дружба была дружбой, когда они были на равных. Васильку разве место под Куплетом, который не слезал с си́ньки? Кисловский стал хорово́дить только из-за того, что ты дочь Джема. Это место должно было достаться не ему. Он давно уже не тянул. И все вокруг это знали, — рассудительно изложил Краб и выдержал паузу. Ира требовательно уставилась на него, сжавшись от ко́лющей рези под рёбрами. — Сама посуди, Ир, закрыть Куплета было проще пареной репы. Всего-то нужен был повод, и он нашёлся – Валиев, который не захотел прогнуться под "Общак". Следующей на очереди стала ты, потому что слишком много знала. Моё появление из-за ли́пового мусорско́го запроса смешало ему все карты. Он почувствовал угрозу и устроил балаган со Стирой, напел тебе про то, что я хочу воспользоваться тобой.       Потрясённая Кисловская, немигающий взгляд которой излучал бездонную пустоту, раскрыла рот в немом отрицании.       — Почему ты не рассказал об этом Джему?       Олейников перебил Иру саркастичной усмешкой:       — И что он сделает, Ир? Думаешь, разбежится вытягивать Куплета? Джем уже допился до зелёных соплей. Ещё эти два брата-акробата, Кусок со Слоном, ссут ему в уши, — раздражённо цокнул языком о нёбо. — Мне он не поверит, ждёт подвоха. А тебя даже не станет слушать. Джем ни хера уже не решит, он прикрывает свою задницу. На это и был расчёт Василька.       — Нет! Нет! Этого не может быть, — беспомощно протянула Кисловская сквозь слёзы, проступившие на глазах. — Я в это не верю! Ты это придумал! Чтобы… чтобы… отомстить Мише, чтобы ухватиться за власть! Ты бы ни перед чем не остановился! Ты способен и не на такое! А я не собираюсь быть отработанным материалом в твоей чёртовой схеме!       Она упорно не принимала правду далеко не из-за жестокости или неприглядности, а оттого, что истина напрочь разрушила устоявшийся уклад её и без того неспокойной жизни. Краб отвлечённо всмотрелся в топку камина и бесстрастно повёл краем рта.       — Способен! Но не тогда, когда речь идёт о … — осёкся и раздражённо сомкнул глаза в намерении перевести вектор разговор в другую плоскость. — Выбор-то у тебя небольшой, Ир. Ты уже стала отработанным материалом. Как ты не поймёшь? Тебе перекрывают кислород – убирают окружение, ведь помимо Василька о планах на загранку знали Доктор и Ли́бман. Забирают детей, контролируют каждый вздох. Тебя не спроста убирают из города. Не потому что заботятся, не потому что хотят защитить. Потому что ты больше им не нужна.       От неприглядной правды его слов Ира жадно хапнула воздух ртом, возбуждённые черты осунулись и помрачнели. Громко ахнув, она запрокинула голову к потолку, одеревене́лые губы словно решето́ пропустили истошный всхлип. Нахлынувшая истерика ввергла измотанное тело в пекло. Громкий плач рассыпался протяжными осколками хриплых стонов. Отвернувшись к камину, девушка до боли схватилась за спутанные волосы и сдавленно заскулила. Неотвратимая истина стала для Кисловской настолько же губительной, как хлеб в руках голодающего. Впервые за эти годы случилось то, чего она боялась больше смерти – её реальность, которую, как она думала, она успешно укрощала ловкой рукой, треснула под весом его слов.       Юра виновато стиснул губы, на скулах дрогнули желваки. Без неловкостей и колебаний он приблизился к Ире и по праву сильного притянул её к себе. Как по инерции она припала к его груди, в которую беспомощно уткнулась лицом. Сил на сопротивление в ней больше не было. Размеренный стук сердца заглушил залпы рыданий. Впервые за десять лет Ира почувствовала себя на своём месте, откуда могла смело смотреть на безумный мир и быть уверенной, что ей не́чего бояться. Ослабшие пальцы ухватились за мягкую ткань его свитера, словно за спасительную соломинку. Теснее прижавшись к мужской груди, вздымаемой в ровном дыхании, Ира расслабила плечи и сонно прикрыла глаза. В линии губ стёрлось былое напряжения, спокойствие медленно растекалось по обмякшему телу целебным теплом. Веки Краба устало сомкнулись под дрогнувшими ресницами, он склонилась к женскому виску и поддел его кончиком носа. Призрачный поцелуй опалил её кожу томительным жаром.       — А мне нужна, Ир.       — Я должна лететь в Москву, к Тунгусу. Помоги мне выбраться из Комсомольска, — умоляюще прошептала Ира с полным осознанием того, что только что без колебаний исчерпала свой последний козырь.       Теперь жизни родных и её собственная напрямую зависели от планов Краба, о которых она ничего не знала, а он не торопился с ней ими делиться. Однако Юра был единственным человеком, способным помочь ей покинуть город, потому как иные пути отхода априори ей были заказаны. Потерять этот шанс Кисловская не имела права, как и не имела возможности оценить все риски, коих было превеликое множество.