Часть 8

      Багдасар Гурамян, давно разменяв последний на веку десяток, уже с трудом передвигался даже в пределах своего кабинета, но всё ещё практиковал, работая штатным психологом при тюрьме-лечебнице номер 337-Д59. Учреждение это было частью многофункционального комплекса, где работали как вольнонаёмные сотрудники, так и осуждённые. Целый кластер астероидов разной величины был соединён «мостиками» из искусственных объектов, каждый своего назначения: жилые, учебные, лечебные, производственные, стыковочные, ремонтные, гидропонные, административные… Здесь создавались многие виды необходимых для торжества человечества в космосе вещей, начиная с биокомпонентов высокого уровня и заканчивая солнечными парусами.       И вот перед старичком-психологом посадили очередного… не пациента, нет, — будущего друга: крупного, метров двух ростом, мужчину с отсутствующим взглядом приметных зелёных глаз. На своём веку Багдасар повидал несчётное количество выражений, с которыми смотрели на него люди, искавшие помощи. Бывали среди них и такие вот: отстранённо-растерянные — взоры тех, кто потерял вектор в жизни. А стало быть, и смысл. «Ради чего я тут? — будто бы вопрошал оступившийся. — Что мне делать теперь? К чему и зачем стремиться?»       В сведениях о нём, изученных стариком заранее, говорилось о непростой судьбе и тяжёлых травмах. Телесные (даже обширные застарелые повреждения головного мозга) были благополучно исцелены, но оставалась измученная, смятённая душа. Вот ей-то и предстояло заняться опытному психологу. И это было даже не вопросом служебных обязанностей или профессиональной этики, но движением его собственной широкой и доброй души, внутри которой находилось место всем, кто когда-либо садился вот в это самое кресло напротив.       — Может, воды хотите, Гийом? — спросил он без лишних предисловий, запросто и максимально естественно; молодой мужчина перед ним был внутренне скован и напряжён, а Багдасар мастерски, почти играючи, умел расположить к себе, растопить даже самый застарелый, самый неподдающийся лёд в сердце.       О третьей, с признаками четвёртой, стадии обезвоживания, в которой этот человек был найден космическим патрулём шесть месяцев назад, также сообщалось в материалах личного дела, и психолог, взяв из небольшого бара сбоку от себя стакан и налив в него воды, протянул его всё такому же молчаливому человеку.       Не выдержав и секундной паузы для приличия, тот едва ли не выхватил стакан из сухих, по-старчески скрюченных пальцев Багдасара, мгновенно осушив. И лишь после этого виновато опустил взгляд.       — Спасибо, — смущённо пробасил он, с видимым сожалением отставив в сторону столь скоро опустевший стакан.       — Не за что, Гийом, не за что, если захотите, я ещё налью, — заверил Багдасар, приговаривая так, будто успокаивал расстроенного ребёнка. — Могу даже винцом неплохим угостить. Бокальчик-то всяко не повредит. Не откажетесь от негестинского-то? Хотите верьте, хотите нет, но мы, кто с Рьяны, тоже кой-чего в этом деле да понимаем. Особенно род Гурамян! — хитро́ подмигнул старик и добавил слегка нараспев: — «Так повелось, принято так: армяне все очень любят коньяк…»       — Й-й-й’а не совсем гестинец, — отозвался гость, начав заикаться. — «П-п’орченая ветвь.       Разволновался.       — А, что ж это я! — встрепенулся Багдасар, будто вспомнив о чём-то, что совершенно вылетело из головы. — Будем знакомы! Багдасар.       И протянул Гийому руку в общепринятом жесте приветствия.       Опытный практикующий психолог никогда не применял рукопожатие сразу, потому что среди людей, приходивших к нему на приём, зачастую попадались и те, кого тактильный контакт лишь напрягал, мешая установить контакт иной — душевный. Однако сегодня был явно не тот случай. Бывший гестинский боксёр был растерян, стеснён пока ещё неизвестными Багдасару страхами и противоречиями, но внутренне стремился к взаимодействию. Это ясно читалось в его глазах, взгляд которых метался, то и дело опускаясь к полу или столешнице, но всё равно неизменно поднимался на собеседника.       — Г-г’ийом, — выдавил молодой мужчина, несмотря на то, что этого, в общем-то, и не требовалось, ведь Багдасар уже ранее несколько раз назвал его по имени. Но было в такой нерациональности нечто очень обнадёживающее. Так оживала, оттаивала страждущая душа.       Великан аккуратно (должно быть, приняв во внимание свою оплошность со стаканом воды) стиснул морщинистую ладонь старика, тем самым принимая предложенную дружбу.       — «Порченая ветвь» — это когда у гестинца есть примесь другой крови, так ведь? — деликатно уточнил Багдасар, вынимая свою слабую ладонь из тисков больших, полных сдерживаемой мощи боксёрских пальцев.       Гийом кивнул, видимо, решив лишний раз не насиловать запинающуюся речь.       — Но вы сами кем себя считаете в большей степени? Гестинцем или представителем другой национальности? Я это для того спрашиваю, чтоб ненароком не обидеть. Я ведь пошутить люблю, а шутки… Шутки, они такие, что иной раз не знаешь, засмеётся собеседник или глубоко оскорбится…       Про гестинский менталитет Багдасар был, как и многие в обжитом пространстве, наслышан, но, опять же, как и многие, доподлинно знал этих людей не так уж и хорошо. Во всяком случае, в своей практике он их ранее не встречал. Очень уж закрытая, себе на уме, нация. Хотя ни нынешний его гость, ни парнишка-полицейский, так за него просивший намедни, под общепринятый собирательный портрет типичного гестинца не подходили. Никакого природного снобизма и ксенофобии — очень даже приятные в общении молодые люди…       — Г-г-г’естинцем, — выдавил Гийом, очевидно сожалея о том, что не на все вопросы можно отвечать при помощи телодвижений.       Увы, на территории кластера не было ни одного речевого дефектолога, и Багдасар сделал себе пометку в голографическом планшете о том, что надо бы поискать какую-нибудь толковую методику на эту тему, чтобы самому поработать с бывшим боксёром. Судя по медицинским выписным эпикризам, функции мозга его были полностью восстановлены после травм и всех сопутствующих изменений. Оставалось лишь заново установить и закрепить нейронные связи. А заикание, должно быть, имело чисто психологический характер…       — Не волнуйтесь, Гийом, не волнуйтесь. Поверьте, вы здесь не на допросе, — старик поудобнее расположился в своём кресле, как бы настраивая собеседника на такой же непринуждённый лад. — Вы в гостях у доброго друга, который просто желает с вами познакомиться, пообщаться. Поделиться чем-то важным для себя и выслушать вас…       И Багдасар, снова открыв изящную дверцу бара, вынул оттуда пару фигурных бокалов на тонких ножках. Искусный мастер (ширпотреба старик у себя не держал) сделал так, чтоб бокалы как будто бы обнимали, каждая свой, стройные, словно застывшие в танце, балеринки.       Поставив один перед собой, а второй перед гостем, хозяин кабинета разлил по ним красивый гранатово-красный напиток.       — Не коньяк, конечно, кое-что полегче, но крепкое вам и не советовал бы, — проговорил он, протягивая один из бокалов своему новому молодому другу. — Как и увлекаться алкоголем в принципе, в том числе ради того, чтобы снять напряжение. Давайте лучше научу вас расслабляться иначе, — предложил Багдасар. — Сядьте поудобнее, не стесняйтесь. Закройте глаза, несколько раз глубоко вдохните и выдохните… И вообразите себе что-нибудь такое из вашего прошлого, что навевает чувство умиротворения. Ну, что вы видите?       — С-с-снег, — коротко отозвался Гийом, выполнив это простое задание.       — О, снег! — мечтательно улыбнулся старичок. — Снег — это прекрасно! Из него можно лепить метательные снаряды и строить крепости… Как я любил это в детстве! Я б и сейчас во всё это поиграл, с ледяной горки покатался… Знаете, вот сколько лет прошло, а мне кажется, что я ничуть не повзрослел с тех пор. Возраст, жизненный опыт, положительный он или не очень — всё это не приговор для нас, отнюдь не приговор…       Багдасар умолк, давая собеседнику самостоятельно сделать выводы. А потом, подняв бокал, звонко стукнул им о бокал Гийома.       — Ну, за лучшее, что было, есть и будет в нашей жизни! — торжественно произнёс он, и впрямь ощущая себя вечно молодым и полным оптимизма. — Кстати, Гийом, я могу порекомендовать вас для трудоустройства в тот сектор, который принадлежит Гестине. Вам ведь наверняка приятнее будет работать на благо родной планеты. Хотите этого?       — Да, хочу, — уверенно ответил Гийом, чисто, без заикания. Багдасар на миг удовлетворённо прикрыл глаза, но заострять внимание собеседника на этом не стал.       — Прекрасно! — сказал он, отпив небольшой глоток вина и наслаждаясь благородным вкусом. — Счастлив тот, у кого есть желания.       Гийом тоже пил очень неторопливо. Как-то осторожно и даже неуверенно, словно виновато. Багдасар знал, что вино для гестинцев — это не просто хмельной напиток, а своего рода символ их особой, уникальной веры. Пить вино для них — это даже не высочайшее из искусств, это приобщение к вещам совершенно иного порядка. Что-то вроде святого причастия, единения с народом и с планетой, с её персонифицированным и обожествляемым духом — с Матерью Гестиной.       Но Гийом обращался с вином так, будто не привык его даже видеть налитым в бокал. Словно бы он покусился на нечто запретное для себя. А ведь Багдасар угощал его хоть и очень хорошим, но всё же самым обыкновенным рьянским гранатовым вином, а не священным «Молоком Гестины». Что это? Спортивное прошлое с его строгими запретами? Или что-то ещё?       Багдасар решил пока не нагружать нового друга лишними расспросами. Вместо этого он стал ненавязчиво подводить встречу к концу.       — А знаете, мой друг, это ведь всего лишь первая наша с вами беседа, а у меня уже так светло стало на душе, так легко… — с довольной улыбкой признался он, поставив на стол наполовину опустевший бокал. — А вы? Вы тоже это ощущаете?       — Да, — согласился Гийом, также отставив свой бокал, правда, совсем опустевший, и даже едва заметно улыбнулся. — Приятно… познакомиться.       Даже не верилось, что человек этот был убийцей. Может, не был? В конце концов, из приговора «электронного судьи» следовало, что ни один эпизод с убийствами, в которых он чистосердечно признался, как только попал на борт патрульного корабля, доказать не удалось. Может, все эти ужасы ему привиделись? Показания медкапсулы всё того же патруля ясно давали понять, что серьёзные и обширные повреждения головного мозга вызвали у боксёра целый спектр психических расстройств и болезненных состояний: от частичной амнезии до устойчивых галлюцинаций. Поди разбери — действительно он лишил кого-то жизни или ему это только почудилось?       Предпочтя думать о втором, Багдасар ласково распрощался со своим новым подопечным и установил над входом в кабинет надпись «технический перерыв». Всё же стар он был, уставал быстро. И только вечно юная душа его так и катилась бы, веселясь и ликуя, с ледяной горы на родной планете…

***

      Гийома привели в его то ли палату, то ли камеру. Крохотный безликий пенал в череде точно таких же. Зато чистый и, что примечательно, отдельный. Всё же это была не столько тюрьма, сколько лечебница, девизом которой значилось: «Наша задача — вернуть обществу полноценного, психологически здорового человека». Гийома нашли… как же там… а, вот: потенциально годным для интеграции в социум. Потому сюда и направили. Восемь лет за участие в нелегальных боксёрских боях. Вина в убийствах не доказана…       Очевидно, всё давным-давно, где надо, подчистили. Не лыком шит был тот человек, что наживался на подпольных турнирах.       Увы, Гийом не мог порадоваться тому, что понёс наказание лишь за самое несущественное из своих преступлений. Несправедливость слишком мягкого приговора жгла его изнутри. Хотя, наверное, будь всё иначе, легче на душе не стало бы. Ни одно, даже самое суровое наказание, не исправило бы причинённого зла, никого не вернуло бы к жизни.       Лозы Небесные…       Припомнив совет психолога, Гийом сел на незастеленную койку, закрыл глаза, несколько раз вдохнул и выдохнул… И зачем-то стал вспоминать имя дружелюбного старичка, который оказался столь добр и приветлив к нему.       Бат… Бан… Бак… Бал… Бальтазар? Нет, как-то иначе!       — Багдасар!       Гийом вздрогнул, услыхав знакомый женский голосок слева от себя, совсем рядом.       Он открыл глаза и ошеломлённо уставился на хрупкую кареглазую девушку в униформе медработника. Каштановые волосы, завязанные в высокий хвост, яркая прядь в густой чёлке…       Но… Ещё до суда, в каком-то медцентре, ненадолго приходя в сознание между многочисленными операциями и процедурами, Гийом думал о том, что после излечения ему будет очень не хватать этого прекрасного наваждения. Он и хотел стать здоровым, и очень боялся этого. Боялся потерять дорогой ему чистый образ, чудом уцелевший в дырявой памяти…       Однако она здесь! Это как же? Не долечили?!       — А с чего ты взял, Гийом, будто я у тебя как-то связана с болезнью? — как и прежде словно читая его мысли, девушка улыбнулась и, резко подавшись к нему, легко, почти невесомо, поцеловала. — Ты только не говори обо мне никому. Тут тебе даже этот милый старичок не поверит.       — Я рад… — счастливо заулыбавшись, невпопад шепнул Гийом, когда девушка немного отстранилась от него и устроилась на койке рядом с ним, в его объятиях. Даже мучившая его последние полгода постоянная жажда на время отступила. Прохладная ладонь иллюзорной девушки скользнула ему под ворот казённой рубахи и нащупала там, подвешенным на шнурке, её же подарок вместе с подарком от другого, более чем загадочного человека. Гестинский камень, который сберёг для Гийома участливый Фредерик, тоже по-своему грел. Несмотря ни на что Гийом чувствовал: он тоже был в каком-то смысле подарен от души и в нём жила частичка далёкой Родины.       Что ж, Гийом рад будет поработать на благо Гестины ближайшие восемь лет. Это ли не счастье для человека и не доброе дело?!