Часть 9

      Лента конвейера уходила в даль длинного, унылого помещения с низкими потолками, словно дорога в никуда. Ни начала у неё, ни конца. Но она движется…       Впрочем, и в тоскливой, автоматической работе в цеху по сборке орбитальных лазерных турелей было нечто такое, от чего Гийом чувствовал себя… частью чего-то. Чего-то большого. Чего-то такого, о чём, кажется, говорил ему Фреди там ещё, на борту патрульного корабля. Подробности его рассказа, как ни жаль, навсегда канули в чёрную дыру провала в памяти, но общая мысль, что все гестинцы едины, осталась вместе с Гийомом навсегда. Это было нечто новое, незнакомое, но такое приятное, воодушевляющее… Гийом делал что-то для Гестины и для гестинцев. Наверное, это тоже доброе дело, о чём всегда твердила мать…       Доброе дело.       Старик Багдасар говорил, что Гийома сломали противоречия, не позволившие родителям воспитать его в гармонии с миром и с самим собой. Что все эти годы он бездумно, как робот или клон, как «хороший», «удобный» сын, исполнял чужую волю, пусть мать с отцом и хотели для него лучшей (с их точки зрения) доли. Гийом ни в чём их не винил, но и впрямь понятия не имел теперь, чего же хочет от жизни сам. Об этом ему и надлежало более чем серьёзно подумать.       А действительно: чего он хочет?       Пожалуй, первым его — именно его собственным — желанием в жизни было то, от чего он, чтоб не пасть ещё ниже, сам отказался. Он хотел позвать девушку с рудника (именно ту, настоящую, из плоти и крови девушку) отправиться вместе с ним на Гестину. Бредовое, несуразное, недопустимое желание, о котором уже и думать поздно. А значит, нужно нащупать новое. Что-то ещё, ради чего хотелось бы жить дальше…       И на данный момент ответить Багдасару Гийом мог только одно — он хочет быть полезным для Гестины. Это его второе в жизни желание, которое, к счастью, уже сбылось, и не без помощи доброго мудрого старика.       Очередная смена подошла к концу, и Гийом, завершив цикл сборки последнего агрегата на своей линии, в числе прочих заключённых вышел из цеха. Под присмотром молчаливых тюремщиков все они прошли чередой узких однотипных коридоров — каждый к своей крохотной камере. Казённая жилплощадь Гийома вот уже месяцев семь или восемь представляла собой узкую, в два метра шириной, комнатёнку-капсулу: койка, проход — чисто сделать пару шагов и лечь, да кабинка тесного санузла, в стенку которого рослый бывший боксёр упирался ногами, вытянувшись на лежанке.       Над койкой, правда, висел голопроектор, чтоб можно было смотреть различные социально значимые и познавательные ролики, но кроме как спать и смотреть содержимое видеотеки делать тут было решительно нечего. Гийом пытался хотя бы отжиматься и качать пресс, приседать, делать самую примитивную физзарядку, но всюду натыкался на ужасную даже для себя, непритязательного и ко всему привычного, тесноту.       Одно здесь было чудом и радостью — девушка с рудника…       Она появлялась по какому-то своему, непонятному для Гийома расписанию, но вот сейчас уже ждала его «с работы» — лёжа в его постели и листая подборку подкастов на разные темы. Каштановые волосы с забавной цветной прядкой разметались по подушке, небольшая аккуратная грудь соблазнительно выглядывала из-под расстёгнутой блузы медработника… Любила она подразнить, пообольщать, но делала это столь ненавязчиво, что казалась в такие моменты более чем невинной.       Гийом улыбнулся. Он и хотел бы что-то сказать ей вслух (тем более что неуёмный Багдасар уже почти отучил его заикаться), но пришлось ограничиться одним лишь взглядом.       И дело было даже не в том, что сейчас он стоял перед ней весь перепачканный слесарной смазкой и от него разило по́том, а в том, что за ним могли наблюдать. Преподносилось это как забота об их же, заключённых, безопасности. Безусловно, так оно, наверное, и было, ведь многие тут страдали душевной нестабильностью. Насколько знал Гийом, видеозапись не велась, но имелись датчики звука и некоторых других проявлений подозрительной активности. Искусственный интеллект сообщал тюремщикам и лечащим врачам о том, когда их осуждённые-пациенты спали, а когда бодрствовали, когда испытывали физические нагрузки, а когда, к примеру, — сильное душевное волнение. Всё фиксировалось, и Гийому сейчас, как, впрочем, и всегда, пришлось молча скрыться в душевой кабинке. Мог бы, конечно, и мысленно с ней поздороваться, да в любом случае следовало сперва привести себя в порядок. Хватит! Девушка с рудника, что живая, что призрачная, и так уже вдоволь, с излишком даже, насмотрелась на него с самых неприглядных ракурсов.       Принимая ионный душ, Гийом вновь задался вопросом о природе этой своей странной подруги. День за днём порываясь рассказать о ней Багдасару, он точно так же день за днём откладывал разговор. С одной стороны, он не хотел бы снова стать опасным для общества, упустив из виду нехорошие тревожные звоночки, но с другой… Она уверяла, что не связана с болезнью, да и врачи регулярно обследовали его мозг, кажется, до последней нервной клеточки со всеми её отростками, но не находили ровным счётом ничего подозрительного.       Но тогда кто она?       Гийом вышел из душевой кабинки, привычно задев широкими плечами её слишком узкие для себя стенки и, надев свежее нижнее бельё из шкафчика для очистки, осторожно, чтоб не придавить свою чудесную иллюзию, прилёг рядом с ней на кровать, забрался под одеяло и, лишь оказавшись под ним и накрыв заодно девушку, всё же позволил себе потихоньку обнять её и забраться ладонью под расстёгнутую блузу.       Аккуратная мягкая грудь удобно легла в ладонь. Девушка сладко выдохнула, обращаясь к мужчине томным, полным обожания взглядом.       Однако он, имея к ней куда как более серьёзный разговор, дальше этой скромной ласки не пошёл. Впрочем, не заходил и раньше — стеснялся, вспоминая свои прошлые неудачи и до дрожи отвратительный опыт с ней настоящей.       Вздохнув, он мысленно, чтоб не быть подслушанным, спросил:       «Кто ты такая, а? Я что-то совсем… не понимаю.       Раньше он непременно, хоть вслух, хоть про себя, сказал бы «не врубаю» или «не догоняю», да старик Багдасар, занимаясь не только его психологической адаптацией, но и воспитанием, постепенно отучал Гийома от всего того, чего тот нахватался за десять лет подпольной боксёрской жизни.       Девушка, слишком приятная на ощупь, чтоб быть простой фантазией, и по-прежнему пахнущая орешками, бросила на него особенно загадочный взгляд и неожиданно указала пальцем на полочку в стене, где Гийом хранил всё своё небольшое, но бесценное имущество: гестинский камень и брелок с астероида-рудника.       «В брелоке живут чувства и мысли девушки, которая очень переживала за тебя и хотела помочь, — уже довольно привычно зазвучало у Гийома в голове. — Но собственного разума у этой моей частички нет, только задача быть рядом с тобой. Она такова, какой ты хотел бы видеть настоящую девушку с рудника… А в гестинском камушке живёт дух Матери Гестины, и он разумен».       Сказано всё это было так буднично, что Гийом далеко не сразу вник в суть последней фразы. А когда сообразил, то застыл, ошалело глядя на осязаемый мираж перед собой. Поверить в это было невозможно, простое на вид объяснение казалось чистейшим бредом, однако Гийом поспешно убрал руку от женской груди. Даже если эта Мать Гестина рождена его больным воображением, религиозный трепет не допускал подобных поползновений.       «Ну не-ет! — в ответ на это запротестовала девушка-видение, хватая Гийома за руку и водружая ту на место. — Нет! Вот только не надо сейчас падать ниц, благоговеть и делать прочие… глупости, — запротестовала она, гладя оторопевшего мужчину по плечу. — Мне приятно, когда ты меня трогаешь, — сладко промурлыкала она, всем своим видом побуждая быть уверенней в себе. — В кои-то веки родился человек, способный видеть меня, слышать и даже прикасаться ко мне… Где и с кем я ещё познаю такое? С прежним владельцем камушка я много где побывала, много чего любопытного повидала… Это мои дети хорошо придумали — брать с собой частичку меня. Они продолжают ощущать связь со мной, а я… путешествую… Но… — совершенно по-человечески вздохнула она, — никто из них не умеет вот так, как ты… Давно уже, лет триста как не появлялся подобный тебе… Так что не пугайся. Я же всего лишь твоя девушка с рудника. Забыл? А она — это в том числе и желание быть твоей женщиной…       Гийом, послушно не убирая руки от тела «девушки», озадаченно глядел на неё.       Дух Гестины? Он действительно существует и способен принимать какие-то конкретные формы? Как-то воплощаться, пусть и не для всех, о чём-то говорить, что-то чувствовать, иметь свои личные цели…       Значит, это и вправду не болезнь, а подтверждение того, во что верят гестинцы и даже (чаще всего) «порченые ветви»?       Гийом сглотнул. Но как же не думать о том, что рядом с тобой — твоя богиня? В прямом смысле слова!.. Как видеть одно и не замечать другого?       «У меня никогда никого не было, — будто желая помочь ему и в этом, проворковала то ли девушка с рудника, то ли Мать Гестина и, сладко простонав, выгнулась так, чтоб её нагая грудь оказалась ещё ближе к Гийому. — Ты первый…»       Так могла бы сказать та самая девушка-фельдшер, если б только действительно любила его. И даже если перед ним сейчас сразу две сущности в одной видимой и осязаемой форме, и обе желают получить от него ласку, то может ли он отказать им?       Сделав незамысловатую дыхательную гимнастику, которой научил старик Багдасар, Гийом успокоил нервы, устроился поудобнее и легонько провёл большими грубыми пальцами по нежной женской коже между грудей…

***

      Первый замминистра внешнеэкономических связей Тьерри Абье подписал очередной (и далеко не последний на сегодня) пакет электронных документов, но, вопреки своей обычной скурпулёзности, даже не попытался толком вникнуть в их содержание.       Он устало смотрел на подвижное голографическое изображение женщины и ребёнка. Его женщины и его ребёнка… Его милой доченьки, с которой за те полгода, что прошли с момента её рождения, он виделся от силы раза два. И то всё бегом-галопом…       Ох, Лозы Небесные!       Тьерри проклинал всё на свете, всё то, что мешало ему видеть дочь каждый день, дать ей фамилию и настоящую, а не такую вот, семью.       И себя! Себя он тоже люто ненавидел. За то, что вот так запутался в жизни.       Время шло, а должность так и оставалась прежней, делая все страдания Тьерри и его любимых женщин какими-то… напрасными, лишёнными всякого смысла.       Жильбер Сепаж, мудрый политик с гибким умом и весьма прогрессивными взглядами, много раз поднимал вопрос о назначении Тьерри на пост министра внешнеэкономических связей, но каждый раз его предложение отклоняли. Увы, он был лишь первым среди равных, а не правителем какого-нибудь древнего царства, где мог бы править полновластно и безраздельно.       Министры, которых было в Совете Гестины десять, упорно возражали и Сепажу, и Тьерри, избирая кого угодно, только не «медогонщика» с подпорченной репутацией. О перспективе занять в будущем пост Главы Совета, соответственно, не могло быть и речи.       Сборище идиотов! Такие же, как и Ассоциация пчеловодов. Тьерри пытался подвести собратьев по деятельности к мысли о своеобразном бунте против зазнавшихся виноградарей, да те прямо в лицо кинули ему злую насмешку: они, мол, и так давно богаче «виноградных улиток», они, мол, лучше подождут от общегалактического правительства какого-нибудь антиалкогольного закона, а пока и не подумают унижаться, вытребывая подачки.       Сожри их всех треклятая восковая моль!       Тьерри зло стиснул зубы, чтоб не выругаться. Дочка смотрела на него с голограммы своими невинными карими глазками, и даже так неумолимо смягчала отцовское сердце. Как она была похожа на мать! Как он обожал их обеих… И ведь даже по видеосвязи не выходило общаться с ними чаще, чем раз в неделю — лимит на использование технических средств, призванный минимизировать вредное воздействие на экологию, распространялся и на коммуникаторы…       А он, никчёмный недоотец, вынужден был думать о том, как бы ещё раз подкатить к Мьель Сепаж, чтоб та наконец «осчастливила» его своей благосклонностью.       Может, потому Мьель так и не ответила ему ни отказом, ни согласием? Может, и впрямь чувствовала фальшь в его дурацких вымученных признаниях?       Ох, Мать Гестина! Будь всё чуточку проще, он, несомненно, счастлив был бы просить руки этой первой красавицы на всю планету, умной и интересной в общении женщины, любимицы всея Гестины, но давно и безнадёжно несвободное сердце медленно убивало его своими бесконечными протестами.       За окном его рабочего кабинета цвело вечное лето Фаланжины, зелёный, гармонично вписанный в окружающую среду город благоухал ароматами цветущих садов и парков, наполнялся щебетом летучей мелюзги и утопал в мягком свете своего старого солнца, но у Тьерри на душе бродили мрачные снеговые тучи, прямо как в посёлке «порченых ветвей».       Высока же цена проклятой власти…       Да ещё, кажется, кто-то начал копать под него. Верные люди, к подбору которых он всегда подходил очень тщательно, сообщали о том, что рудник, тот самый, где столь бесславно закончил свои дни его брат, недавно посетила галактическая полиция…       Спрашивали о погибшем года полтора назад фельдшере, но не будь Абье тем, кем был, если б не замёл следы со всей свойственной ему основательностью. Никелевый рудник, точно немой свидетель, прекрасно умел хранить любые тайны. Один лишь вопрос мучил первого замминистра внешнеэкономических связей: как полиция прознала об инциденте с фельдшером?       Неужели кто-то нашёл и спас Барбекю?