8. Вынужденное согласие

      — Эй, эй, Годи, на место давай! — крикнула Ванда, следуя за выпавшим из клетки петухом и пытаясь его поймать.       Годислава, до этого молча собиравшая картошку, выпрямилась на корточках и поражённо посмотрела на Ванду.       — Я и так на месте, — сквозь зубы процедила Годислава.       Ванда недоумённо взглянула на неё, но тут же схватила петуха, обездвижив ему ноги ловким движением пальцев.       — При чём тут ты? — фальшиво удивилась Ванда, прижимая к себе птицу и демонстративно поворачивая её к Анне, которая отвлеклась и теперь опиралась на лопату, с интересом наблюдая за развитием событий. Затем Ванда развернула петуха к Радамире — та тоже перестала копать картошку и уселась в грязной одежде прямо на землю. — Вы не замечали? Этот петух ни свет ни заря громче всех кукарекает и всех клюёт в темечко. Ну вылитая Годислава, ей-богу!       Годислава задышала чаще, выражая явное несогласие. Ванда снова указала на неё и показала, как петух, едва его отпустили в клетку, начал петушиться. Волна смеха была такой громкой, что Любовь Павловна, перебирая огурцы на соседней грядке, вытянула шею, пытаясь разглядеть, над чем так хохочут девушки.       Анна не смогла бы ей этого объяснить. Она никогда не проводила таких параллелей, как Ванда, но сравнение оказалось настолько точным, что смех накатывал снова и снова, хотя обижать Годи совсем не хотелось. Уж больно любила Годислава указывать на ошибки и учёбу в самый неподходящий момент — прямо как петух, который клюёт других в темечко.       Швыряя картошку в старое ведро, Годислава не разделяла всеобщего веселья — и не только из-за неудачной, как ей казалось, шутки. Впрочем, все шутки Ванды были неудачными. Годислава тяжело вздохнула: ноги уже затекли от сидения на корточках, поясница ныла. Она была уверена: стоит снять перчатки со вспотевших рук — и на пальцах обнаружатся мозоли.       Жара стояла невыносимая, воздух был спёртым, и девушки всё чаще прикладывались к графину с водой. Солнце жгло открытые плечи и лица, оставляя на коже красные пятна.       Увидев их наряды, Любовь Павловна чуть не лишилась чувств. Короткий сарафан Ванды, едва прикрывавший колени, почти лишил её дара речи — если не считать непечатных выражений. Но Ванда восприняла это как комплимент. Её не смущала дороговизна ткани, уже наполовину испачканной без возможности очистки. Всё равно бордовый цвет, по её мнению, ей не шёл. Аккуратный загар Ванды привлекал внимание: её потемневшая кожа отливала бронзой и считалась невероятно привлекательной. Она с радостью подставляла лицо солнцу, словно желая ещё сильнее затемнить естественный оттенок кожи.       Анна была в похожей ситуации. Она тоже сильно загорела, но не на черноморских курортах. Летом огород требовал постоянного внимания, и загар на её плечах и лице был очень тёмным — в отличие от остальных частей тела, обычно скрытых одеждой. Сейчас Анна тоже не подставлялась солнцу: на ней были коричневые штаны, явно не по размеру, но крепко державшиеся на ремне, и лёгкая бежевая рубашка с прорезями на плечах — не для загара, а для ветра.       У Годиславы и Радамиры дела обстояли хуже. Годи, заявив, что солнце ей не страшно, обмазалась оливковым маслом, уверенная в защите от ультрафиолета. Она никогда так не ошибалась. Накануне Анна мазала её ярко-красную кожу мёдом, пока Любовь Павловна делала компрессы из ромашки. Ванда без устали шутила и смеялась, пока Годи вопила от боли, — за что и заслужила сегодня её презрение.       Радамира не была так самоуверенна в борьбе с солнцем. Она не искала по лавкам защитных зелий, зато избежала сильных ожогов, прикрываясь одеждой в самое пекло. К вечеру мешковатые штаны и пропитавшуюся потом рубаху она сменила на лёгкий длинный сарафан. Кожа приобрела лёгкий загар, и сегодня Рада действовала по тому же принципу, одевшись плотно, как только солнце поднялось высоко.       Опёршись на лопату у низкого забора, Анна сняла перчатки и обмахивалась ими, не обращая внимания на летящую в лицо грязь. Через минуту лопата за её спиной упала на землю, заставив дремавшую на солнце Нагу вздрогнуть и зло посмотреть на девушку.       — Давайте перерыв, — предложила Анна, оглядываясь. — Сегодня точно закончим.       Её идею встретили с энтузиазмом. Ванда первая рванула к низенькой калитке, больше предназначенной для птиц, чем для людей. Радамира последовала за ней, таща ведро с картошкой, которое высыпала в общую кучу в сарае и дождалась, пока то же самое сделает Годи. Анна вышла во двор не спеша, ожидая бабушку, которая, медленно переставляя трость, пыталась идти сама, сгорбившись.       — Стой, это моя вода! — крикнула Радамира, когда Ванда уже открыла бутылку. Рада подняла руку, словно приказывая остановиться, и Ванда действительно замерла. — Не смей…       Демонстративно медленно Ванда запрокинула голову и прижала губы к горлышку, с наслаждением потягивая воду. Радамира простонала:       — Как же я тебя ненавижу…       Анна похлопала Раду по плечу:       — В доме графин, налей оттуда.       Поблагодарив, Рада направилась к покосившемуся домику. Проходя мимо смеющейся Ванды, она соединила большой и указательный пальцы и, словно стряхивая соринку, направила их на брюнетку. Фиолетовая вспышка достигла цели — бутылка вспыхнула, выплеснув всё содержимое на Ванду, которая наконец перестала хохотать.       Годислава довольно улыбнулась, прижав руку к сердцу, словно желая вечно наблюдать, как Ванда отплёвывается, морщась от мокрой одежды и волос.       — Пить из одной бутылки — нормально! — с упрёком крикнула Ванда, глядя на Радамиру через окно и зная, что та её слышит. — А ты брюзга!       Рада закатила глаза, залпом осушая стакан воды. В доме было прохладно, но окна не заглушали уличный шум. Рада действительно брезговала — но дело было не в Ванде или подругах… Нет. Её тошнило от мысли о чужих губах на её вещах. Личные предметы на то и личные.       Выйдя на веранду, Рада плотно закрыла дверь и села на ступеньки в тени козырька. Ванда тем временем достала откуда-то раскладушку (вероятно, созданную магией) и улеглась на неё, перебирая влажные волосы.       — Анют, может, вместо перерыва пообедаете? — спросила старушка, усаживаясь на скамью у дома.       Двор был небольшим, огороженным низкими железными воротами и калиткой, о которую можно было здорово зацепиться плечом. Ступеньки вели к двери, справа стояла лавочка — любимое место Любови Павловны. Напротив дома был сарай, забитый старыми вещами, которые хозяйка никогда не выбросит, ведь их ценность для неё превышала все разумные пределы.       Двор выглядел ухоженным, но повсюду валялись лопаты, грабли и ящики для овощей — всё было в работе, но многое требовало улучшений.       После вопроса бабушки, Анна пожала плечами и посмотрела на Радамиру, которая ожидаемо качнула головой.       — Мы недавно поели, Любовь Павловна, осталось всего ничего, — ответила за Анну Рада.       Годислава незаметно скривилась: она была чертовски голодна, но промолчала. Старушка не стала настаивать, но, когда девушки вернулись в огород, отправилась на кухню — сидеть без дела она не умела.       Дверь веранды вела в крохотную прихожую с забитой вешалкой и скромной полкой для обуви. Любовь Павловна прошла на кухню.       Свежий ветер, предвещавший вечер, выдувал нагретый воздух. Старушка открыла окно — и тут же в комнату ворвались девичий смех и визги, заставившие её улыбнуться.       Девушки собирали последнее ведро вместе. Солнце почти скрылось за горизонтом, и они надеялись обойтись без магии. Участки огорода отделялись друг от друга заборами высотой по пояс. Сделанные из металлических прутьев, они не скрывали происходящее от посторонних глаз, что делало использование магии рискованным.       За пределами школы колдовать могла только Ванда, достигшая совершеннолетия ещё весной. Остальным разрешалось применять лишь простые заклинания или колдовать на свой страх и риск. Но если магию обнаружат — хоть по неосторожности, хоть из-за несчастного случая — можно было сразу собирать вещи и отправляться прямиком в Сумраград. Эта тюрьма, высеченная в скалах Уральских гор, была недоступна для обычных людей — ни одна тропа не вела к её вратам.       Когда последнее ведро картофеля высыпали в общую кучу, а сарай закрыли на массивный замок, вечер уже сгустился. Но девушки, будто не замечая темноты, не спешили уходить. Теперь их ждало новое испытание — очередь в душ.       Деревянная душевая стояла на таком же полу, где доски были уложены редко, позволяя воде стекать в землю. Сверху висел резервуар, где вода нагревалась за день. Рядом был уличный туалет, а на траве сидели измазанные в грязи подруги — кроме Анны, уже успевшей помыться.       Резервуар был большим, поэтому вся вода не успевала прогреться за день. Тот, кто шёл первым, использовал нижний слой воды, который нагрелся меньше всего. Анне было всё равно — она настолько привыкла к такой воде, что разница в несколько градусов её не смущала. Годислава пошла второй, и теперь Радамира ждала своей очереди. Ванда не жаловалась, не просилась пойти последней, и всё же девушки рассудили, что ей и с такой водой будет холодно. Слишком изнеженной была брюнетка и к таким, казалось бы, обычным условиям просто не привыкла.       Как бы Радамира ни силилась, вода и правда была холодной, а ветер, которого так не хватало днём, теперь являл всю свою мощь. Наспех вытершись полотенцем, Рада накинула заранее приготовленный халат на плечи, чувствуя себя невероятно чистой.       — Рада, у тебя что-то на… лице, — вдруг, присмотревшись, заметила Анна, показывая на скулу.       Поджав губы, Радамира дотронулась до места, куда показывала Анна, понимая, что оставленная Мирославом гематома не зажила. Вчера они купались, когда уже совсем стемнело, а сегодня оттенок стал жёлтым.       — Вероятно, сегодня ударилась, хм… даже не заметила, — пожала плечами Радамира, распуская волосы из полотенца и проводя по ним руками, пытаясь немного подсушить их на ветру.       — Но это похоже на синяк нескольких дней, — задумчиво протянула Анна, привлекая своим подозрением внимание Годиславы, которая обернулась.       Радамира выпрямилась, изгибая бровь в непонимании.       — Я ударилась, Анна. Какая разница, когда? Я не помню, как это произошло, — холодно ответила Рада, смерив Анну раздражённым взглядом.       Ванда не вышла, пока не использовала всю воду.       Когда они вошли в дом, в нос сразу ударил запах только что приготовленной еды. Переодевшись в комнате Анны, девушки прошли в дверь напротив — на кухню, где уже был накрыт стол. Радио тихо играло, заменяя тишину приятной музыкой.       Свежепожаренная картошка со свининой была разложена по трём тарелкам. В тарелке Рады были сплошь овощи без намёка на мясо, чему девушка была очень рада. Бабушка уже пустила на кухню кошку, которая ела из миски на полу. Привычка не есть мясо осталась у Рады ещё от матери — та не переносила его ни на запах, ни на вкус. Странно, ведь рыбу она ела без проблем и никогда не считала себя вегетарианкой — ей просто не нравились сервированные трупы в тарелках. Мирослав тоже не славился любовью к мясу — как-то все привыкли обходиться без этого продукта, заменяя его другими.       — Завтра туда поедете… как же… — Любовь Павловна задумалась, щурясь и потирая подбородок. — Бульвар этот серебряный?       — Медный, бабуль, — поправила её Анна, улыбнувшись. Она оглядела девушек, кивая. — Учебники-то нужно купить к этому году. Последний, как никак.       — Да, а через год наверняка все уже замужем будем, — хмыкнула Ванда, разделяя мясо ножом на маленькие кусочки и подперев голову рукой. Она взглянула на подруг, которые скептично усмехнулись. — А что, разве нет? Я, например, выйду замуж за очень богатого и влиятельного человека, — неопределённо произнесла Ванда, но другого от неё никто и не ждал. Она перевела испытующий взгляд на Годиславу. — Муж Годи будет… мм, из северян…       — Почему это? — возмутилась Годислава от такого уверенного заявления.       Ванда, прожевав еду, неоднозначно махнула в её сторону вилкой.       — Ну как же, — хмыкнула Ванда. — Северяне считают свою школу самой лучшей, несмотря на низкий уровень профильных предметов… они самоуверенны, да и твои сёстры — явный тому пример. Они склонят тебя к одному из своих одноклассников, и ты найдёшь родственную душу, столь же упрямую и… не прогибающуюся под чужое мнение… пусть оно даже подкреплено очевидными фактами       Ничего умного Годислава от Ванды не ждала. Она скучающе закатила глаза, поджимая губы в неудовольствии. Любовь Павловна, сидевшая между ней и Анной, погладила Годи по спине, успокаивающе проговорив, что та найдёт себе самого достойного, что несколько остудило пыл Годиславы.       — Анну я вижу в паре с весёлым… возможно, таким, как Николай, — задумчиво протянула Ванда.       — Нет, — засмеялась Анна. — Только не Николай.       — А Рада, хм… — Ванда изобразила задумчивость, а потом безразлично махнула вилкой в её сторону. — Либо Станислав, либо никто… тут без вариантов. Твой характер может вытерпеть только абсолютно лишённый здравого смысла человек. Смотри, а то вдруг Станислав узнает настоящую тебя и… а-а! — Ванда не смогла закончить, вскрикнув от неожиданности, когда Рада и Анна одновременно послали в неё заклятие онемения. Вздохнув, Ванда потрогала пальцами язык, потерявший способность двигаться на несколько минут. — И акх я уту еспт?       — «И как я буду есть?» — переспросила Рада с довольной улыбкой, пока Любовь Павловна вздыхала, осуждающе глядя на исполнительниц заклятья. Всё же магия была для неё до сих пор чем-то инородным. — Так ела бы, а не языком трепалась. — Рада наклонилась к Ванде, говоря тихо, пока старушка продолжала упрекать Анну за жестокие шутки. — Ещё раз заикнёшься о подобном, и я свяжу тебе рот нитями — помнишь, как зимой, когда твои губы ещё заживали неделю? Прошло достаточно, чтобы забыть об этом, не так ли? — сквозь зубы прошипела Радамира, но в следующий миг выпрямилась, убеждая бабушку Анны, что это лишь игра.       Ванда могла быть душой компании, а могла перебарщивать, если её не остановить. Обид уже давно не возникало, однако осадок с годами накапливался.       — Как мне нравится эта песня, — неожиданно произнесла Любовь Павловна. Анна машинально сделала радио громче. Старушка положила подбородок на согнутые руки, начиная подпевать: — Помню, как в памятный вечер падал платочек твой с плеч, как провожала и обещала синий платочек сберечь…       — И пусть со мной нет сегодня любимой, родной, знаю, с любовью ты к изголовью прячешь платок дорогой, — протянула нараспев Ванда, склоняясь к Радамире и положив голову ей на плечо.       Рада усмехнулась, поворачивая лицо к девушке. А у Ванды и тени обиды не было — она продолжала петь вместе с Анной и бабушкой, лежа головой на плече Радамиры, словно не она ей угрожала минуту назад.       Когда тарелки опустели, Любовь Павловна достала из духовки противень с горячими пирожками с капустой, которые девушки быстро растащили, ещё и с собой в комнату взяли.       Комната Анны была совсем небольшой. Полуторная кровать стояла у стены возле зашторенного окна, которое Ванда тут же распахнула, включив светильник на столике у окна. Одна раскладушка уже стояла возле шкафа, перекрывая к нему проход, вторая — рядом. Обычно Годислава спала с Анной, потому что та спала спокойнее всех. Ванда же сильно ворочалась — это Радамира успела проверить на себе в Англии, — а сама Рада слишком ценила личное пространство, но причина была и в беспокойный снах.       Анна погасила свет, поставив тарелку с пирожками на столик рядом с сидящей Радамирой. Наги мгновенно запрыгнула на колени блондинки. Ванда растянулась на кровати Анны, но та подвинула её, устроив голову брюнетки у себя на коленях. Годислава пододвинула стул к кровати и, усевшись, начала рассказывать о дне рождения своей сестры.       — А Ярослав был? — блаженно протянула Ванда, закатывая глаза от удовольствия, когда Анна начала перебирать её волосы.       — Он уехал пару дней назад, — усмехнулась Годи, но тут же виновато посмотрела на Раду. — Кстати, Ярослав отверг идею турнира, сказал, что спонсора для такого мероприятия не найти. Управления всех участвующих стран должны внести крупную сумму…       — Белевцов проспонсирует, — махнула рукой Ванда, словно это было решённым делом. Все, кроме Рады, удивлённо уставились на неё. Анна замерла с локоном в пальцах, хмурясь от непонимания. — Мы с ним сдружились на каникулах, — хмыкнула девушка, слегка повернув голову, чтобы Анна не останавливалась. — Вопрос не в спонсоре, а в едином согласии.       Радамира достала блокнот, который даже сейчас лежал у неё в кармане в уменьшенном виде. Развернув его, она быстро пролистала страницы, пока не нашла схему магического управления.       Белый пергамент, сложенный вчетверо, развернулся в её руках, открывая чёткие квадраты с названиями отделов и фамилиями сотрудников.       — Ты говорила с отцом? — спросила Рада у Ванды, вместе с другими рассматривая отделы на пергаменте.       — Конечно, наши отношения тоже улучшились, — усмехнулась Ванда. — Ему, на удивление, очень понравилась идея… конечно, если его дочь станет чемпионкой, это продлит его полномочия ещё на несколько лет. — Ванда приподнялась и взяла висящий в воздухе пергамент. — Решения по таким мероприятиям принимает глава управления, то есть мой отец, а также глава по связям с иностранными гражданами и глава магического образования. Но важно ещё мнение отдела магической культуры и досуга.       — Твой отец согласен, — Рада загнула палец. — Глава по связям — Георгий Павлович. Он считает эту идею нереализуемой, поэтому сам её не предложит, но воплощать не против. Глава магического образования — Белевцов, он только «за». Ярослав поддержит, если Белевцов сам озвучит идею, — Рада поймала утвердительный кивок Ванды. — А вот отдел магической культуры… Брагин Борис. У нас на него рычагов нет.       — Брагин в рот Белевцову смотрит, — закатила глаза Ванда. — Наш многоуважаемый Казимир пристроил его сынка в судебный отдел. Брагин не пойдёт против него.       Радамира кивнула. Всё, как обычно, держалось на Белевцове и Аверине. Всё магическое общество зависело от двух людей, устанавливающих удобные им законы, продвигающих нужных людей и заполняющих вакансии родственниками. Рада сомневалась, что подняла бы вопрос о турнире, не зная, насколько близок отец Ванды к Белевцову.       — Но разве идея не должна уже обсуждаться? — нахмурилась Анна, и на этот раз её осторожность была оправдана.       — Главы отделов и их заместители собираются каждый месяц в двадцатых числах, — пояснила Ванда. — Если вопрос не поднимут на этом собрании, всё кончено.       — Да, о турнире должны совещаться летом, — пожала плечами Годислава. — Совет принимает решение и отправляет его в семь стран с крупнейшими магическими школами. Если желающих меньше трёх — мероприятие отменяется. Если больше — школы проводят тесты. Чей уровень образования выше, те и участвуют. — Годи сделала паузу. — Когда определятся три школы-участницы, выбирается принимающая сторона. Учитываются опасности вроде войн, условия для учеников и, конечно, желание — обычно это самая большая школа. Затем в каждой школе (кроме принимающей, где могут участвовать все желающие) проходит отбор учеников и согласовывается время на подготовку.       — Всё кажется таким простым… — меланхолично протянула Анна. — Почему же турнир проводится так редко?       — Не набирается участников, — объяснила Годислава, изучившая литературу по этому вопросу. — Буквально восемь лет назад Дурмстранг хотел провести турнир, но… желающих не нашлось…       — Очевидно, — фыркнула Рада, поглаживая кошку. — Проводить турнир во время масштабной войны… Ни одна страна не станет вкладывать ресурсы в соревнования, когда из-за не-волшебников проседает магическое общество.       — Зато сейчас дата в нашу пользу, — поддержала Годислава. — Англия на подъёме после победы над Грин-де-Вальдом, как и Америка. Окончание не-магической войны подталкивает страны к участию. Несогласные встретятся на поле боя и докажут свою правоту.       Уголки губ Радамиры дрогнули в улыбке. Годислава повторяла её же слова, сказанные при первом обсуждении идеи турнира. Если тогда это казалось недостижимой мечтой, то теперь могло стать реальностью. Рада была уверена: они сделали всё возможное. Оставалось ждать собрания в магическом управлении и надеяться на ответ других стран.       — Но почему именно Япония?       Ванда, потянувшаяся за пирожком, через плечо взглянула на Анну, задавшую вопрос, затем перевела взгляд на Радамиру. Она тоже не понимала, как их стратег пришёл к выбору Японии.       — Несмотря на текущие сложности в отношениях между нашими не-волшебными государствами, магическое сообщество остаётся вне политических конфликтов. Как мы обсуждали, Франция и Америка почти наверняка отвергнут любое предложение от нашего управления. Англия, проявив прагматизм, могла бы использовать турнир, чтобы улучшить свой образ после долгих лет войны, но Уганда, как британская колония, зависит от решений Лондона. С Бразилией всё сложнее — там царит политическая нестабильность. Граница между не-волшебниками и магами там едва ощутима, и нынешний режим вряд ли справится с организацией без внешней помощи. — Радамира развела руками. — Таким образом, реальные кандидаты — Япония и Англия. Но британцы, скорее всего, не рискнут брать на себя такую ответственность. Зато Япония активно ищет способы продемонстрировать свою стабильность — турнир станет для них идеальным поводом.       — Мы тоже не сможем быть принимающей стороной, — кивнула Годислава, дополняя Раду. — Обычно отбирают от десяти до двадцати учеников — разместить сорок человек в школе будет проблематично. Плюс Сумрачный лес рядом — управление не рискнёт, ведь стоит только запретить ученикам что-то, как они тут же побегут искать кикимору в болотах.       Рада энергично закивала, подтверждая слова Годи.       Русский фольклор неоднозначен, но известен. Существа, описанные как добрые, на деле — нечисть из Нави, и встреча с ними смертельно опасна. Объяснить это иностранным студентам и запретить ходить в лес, когда кругом одни леса, почти невозможно. Сумрачный лес забрал столько жизней, прежде чем все осознали его опасность, что в условиях турнира это грозит грандиозным скандалом.

***

      Проводя пальцами по льняной ткани, Рада хмурилась. Она никак не могла выбрать школьную форму. Хотелось сэкономить, но с другой стороны — последний год в школе позволял немного потратиться.       Доставая одну из вешалок, Рада внимательно осмотрела белый приталенный пиджак из льна с золотистыми манжетами и пуговицами, придирчиво его осматривая. Затем подошла к зимней коллекции. Зимних вариантов всегда было больше. Пройдя мимо дорогих шуб из натурального меха (это точно не по карману), Рада заметила среди рядов Ванду, которая, судя по всему, решила в этом году обзавестись шубами всех цветов.       Утеплённый белый пиджак из кашемира с искусственным мехом на воротнике отлично грел в стенах школы — на нём Рада и остановилась. Мех на одежде был популярен — не нужно тратить силы на обогревающие чары.       Следующий ряд предлагал юбки из льна, крепдешина, шёлка, хлопка и синтетики. Рада взяла простую чёрную юбку из крепдешина прямого кроя ниже колен. Для зимы выбрала шерстяную.       Ряд с брюками не отличался разнообразием — одни и те же модели, прямые или со стрелками. Продавцы лишь меняли крой, сужая или расширяя низ.       Цвет и размер подгоняли под параметры каждого, но очереди было не избежать. Годислава, выбрав первой, заняла место в очереди, остальные не спешили, зная, насколько очередь движется медленно.       Строгой повседневной формы не было, но яркие цвета в Колдовстворце не приветствовались. Предпочтительны белый, серый и чёрный. На пиджаке обязательно должна быть эмблема школы, поэтому шубы и пальто на уроках не носили. Зато меховые воротники и объёмные шарфы были популярны — кроме праздников. В официальные дни (1 сентября, визиты чиновников, важные экзамены) форма была строгой: у девушек — юбки определённой длины и чёрный пиджак с белой рубашкой, редко — брюки установленного кроя. Официальная форма была абсолютно одинаковой для всех, даже обувь выбиралась из общего ассортимента.       Рада взяла пару чулок из вискозы и нейлона и уже собиралась присоединиться к Годиславе, как увидела бегущую к ней Ванду.       — Не жди советов, что лучше, — бросила Рада уже собираясь её обойти.       Ванда театрально закатила глаза, сжимая объёмную шубу, для которой, судя по размеру, нужен был отдельный чемодан.       — Насчёт Анны, — тихо сказала Ванда, явно взволнованная. — Мы понимаем, почему она не пошла с нами за формой? — Рада кивнула. Не секрет, что Анна экономила на новой одежде. — Я могла бы…       Рада шумно вздохнула, подняв руку, чтобы остановить её.       — Ванда, какими бы ни были твои намерения, для Анны такой подарок лишь подчеркнёт её материальное положение, которое и так её огорчает.       — И что? — возмутилась Ванда. — Обидится на час, зато весь год будет в новой форме, разве не это важно?       Сдерживая желание стукнуть брюнетку, Рада приложила свободную руку ко лбу, раздумывая, как объяснить.       — Она будет чувствовать себя обязанной. Для Анны это жест, который одной благодарностью не покроешь. Ты её оскорбишь.       Зациклив взгляд на одной точке перед собой, которой оказалась подвеска Радамиры, Ванда задумалась.       — Я куплю форму всем. Тогда Анна не будет чувствовать себя должной…       — Да как ты не понимаешь…       Но Ванда не стала слушать.       — Рада, я спросила не для одобрения, а для совета, как лучше это сделать, — твёрдо сказала она, перехватывая шубу удобнее, но тут же сунула её Раде. — Я найду Анну. Скажу, что мы все должны выглядеть достойно в чужой стране, если турнир состоится. Что я сама выбрала вам дорогие ткани, которые вы одобрили. — Ванда уже сделала шаг, но замерла. — Скажи Годи, что я оплачу её вещи. А ты… возьми что-то подороже для правдоподобия.       — Ванда, ты знаешь, что я сама оплачу свою форму, — устало сказала Рада.       Брюнетка прищурилась, махнув рукой.       — Как знаешь, но на кассе я заплачу за всё.       Рада не успела ответить — Ванда уже стремительно покинула магазин. Донести до неё очевидную мысль было настоящим испытанием. Ванда проявляла полное отсутствие такта, особенно в финансовых вопросах. В прошлом году она без колебаний заменила подержанные учебники Анны на новые, оставив её в недоумении от их безупречного состояния. Хотя её намерения были благородны, Ванда не понимала истинной ценности денег и усилий, которые обычные люди прилагают, чтобы их заработать. Её наивное восприятие реальности порождало множество недопониманий.       Годислава не была рассержена или оскорблена порывом Ванды — ей, как и во многих вопросах, было безразлично, чем руководствовалась дочь главы управления. Рада проследила за взглядом Годи, опустившимся на шубу в её руках.       — Найду похожую, раз такое дело, — кивнула Годи, оставляя Раду в очереди.       Та поудобнее перехватила шубу, мысленно проклиная Ванду. Очередь приближалась, а Анна с Вандой только зашли в магазин. Пропустив несколько незнакомых учеников вперёд, Рада не заметила, как через полчаса оказалась перед женщиной, подгонявшей размеры. Впрочем, подруги уже были нагружены одеждой и, вероятно, направлялись к ней, а не к ряду аксессуаров у примерочной.       — О, Радочка, — без тени усталости кивнула ей женщина и замахала руками, чтобы та подошла ближе. — Как папа?       Короткие кудрявые волосы продавщицы, работавшей здесь ещё когда брат учился в первом классе, подпрыгивали от каждого движения. Маленькие глаза светились неподдельным интересом.       — Добрый день, Дарина Аркадьевна, — вежливо поздоровалась Рада, кладя вещи на отдельный столик и надевая пиджак. — Отец прекрасно. Хороша жизнь, когда работа приносит удовольствие.       Дарина Аркадьевна довольно кивнула, мгновенно одарив её понимающей улыбкой. Указательным пальцем она водила в воздухе, пока обходила Раду, утягивая пиджак на талии и подгоняя рукава по запястьям.       Пока Годи, Анна и Ванда подошли, Дарина Аркадьевна уже успела ушить брюки, сузив их к низу и на талии. Она поменяла цвет отдельных деталей и чётко следовала пожеланиям Рады.       — Шубку давай теперь, — женщина быстро набросила ей на плечи шубу.       Рада обернулась, встретившись взглядом с Вандой, которая уже складывала свои вещи на столик.       — Нет, это…       — Прекрасная шуба, я себе похожую взяла, — перебила её Ванда с довольной улыбкой, кивая на шубу на столе и скрещивая руки на груди.       Больше всего Рада ненавидела такие моменты. Ванда поставила её в неудобное положение, и если Рада сейчас откажется, то будет похожа на тех, кого так не любила Дарина Аркадьевна — некоторых девушек, раздумывающих над одеждой даже во время примерки. Прослыть легкомысленной даже в таком пустяке Рада не могла. Взять дорогую вещь и отказаться в последний момент едва ли выставит её рациональной.       — Сделайте, пожалуйста, утяжку по талии и цвет… — Рада подняла руку, рассматривая коричневый мех, — белый, абсолютно чистый.       Рада не видела, но представляла, какую улыбку корчила за её спиной Ванда, пока женщина суетилась вокруг неё.       Пиджаки, тёплые жилеты и брюки были стандартным набором учеников. Девушки закупали ещё чулки и юбки по сезону. Цветовая гамма у всех была почти одинаковая. Ванда предпочла фиолетовый и бордовый, совсем не соблюдая школьные предпочтения. Годи выбрала любимый голубоватый оттенок, но без фанатизма, оставив пиджак и юбку серыми. Анна предпочитала приглушённые тона, но по совету Ванды оставила зелёную рубашку.       Как Ванда и планировала, она оплатила всю сумму на кассе, получив благодарность от Анны, скептицизм от Годи и равнодушие от Рады. Последняя всё же сунула ей золотые монеты у книжного прилавка, когда они остались одни, — даже за навязанную шубу.       Набор учебников для каждой специальности отличался. Годислава набрала дополнительной литературы наравне с учебниками, а Радамира не стала ограничиваться, следуя рекомендациям брата. Почти по каждой теме из учебника, которая занимала больше десяти страниц, у неё была отдельная книга с углублённым изучением.       Их прощание у столба перемещений на Медном бульваре не было долгим. Подруги быстро разошлись — каждая спешила по своим делам, стремясь успеть насладиться последними днями свободы перед началом учебного года.       Дома Радамира уже складывала купленные вещи и книги в чемоданы, стараясь сразу рассортировать содержимое по степени важности, пока Наги бегала за домовым, играясь с мистическим существом. Стук в окно отвлёк блондинку.       Серый голубь с привязанным свёртком на груди гордо сидел за окном, его маленькие глазки старались рассмотреть как можно больше за короткий миг.       Аккуратно отвязав свёрток, Радамира не отводила от голубя взгляд. Тот мгновенно выпорхнул, когда освободился от тяжести груза, ясно давая понять, что немедленный ответ не нужен.       Сняв ленту со свёртка, она развернула его.

      «Дорогая Радамира,

      Прости, что не писал всё лето, но я только вернулся с Черноморского края. Кажется, это единственное место, где счёт дней не имеет значения. Новый учебный год совсем скоро, и я бы хотел предложить тебе составить мне компанию на Медном бульваре. Буду ждать твоего ответа.

      С уважением,       Станислав Миронов».

      Радамира впервые пожалела, что так поспешила с покупкой всего необходимого для учёбы.

***

      Тяжёлые свинцовые тучи медленно затягивали небо, поглощая последние лучи летнего солнца. В воздухе висело предчувствие дождя — влажное, тягучее, наполняющее кухню сыростью через распахнутое настежь окно. Шторка, словно живое существо, трепетала в порывах ветра, отбрасывая на стены причудливые тени. В полумраке комнаты лишь тусклое пламя конфорки освещало фигуру девушки, склонившейся над медной туркой, в которой булькал густой чёрный кофе.       Радамира стояла, опираясь локтями о кухонный стол, её зелёные глаза неотрывно следили за тем, как тёмная жидкость медленно поднимается по стенкам сосуда. На столе, свернувшись калачиком, дремала черная кошка — её ровное дыхание и потрескивание огня были единственными звуками, нарушающими тишину.       — Молотого нет?       Девушка вздрогнула, не заметив, как отец вошёл в кухню. Борислав вернулся накануне, вторгшись в её уединение, которое она так ценила.       — Нет, — бросила она через плечо, даже не повернув головы.       — А ты не могла бы…       — Нет. У меня нет времени варить тебе кофе.       Громкий вздох вырвался из груди мужчины, когда он опустился на стул. Его внимательный взгляд скользнул по дочери, отмечая, как та нарочито медлит с кофе, явно никуда не торопясь.       — Помнишь Таисию? — начал Борислав осторожно и, не дождавшись ответа, продолжил: — Так вот, оказывается, она…       — Мы не общались пять лет. Мне не интересна судьба дочери той размалёванной особы, с которой ты спишь, — ледяной голос Рады прозвучал, как удар хлыста.       — Рада! — Борислав с силой ударил ладонью по деревянной столешнице, отчего дрогнула даже спавшая кошка. В его глазах вспыхнула редкая ярость — терпеливый обычно мужчина не выносил, когда дочь копировала манеры Мирослава, словно пародируя его высокомерные интонации.       Пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Сын уже выскользнул из его жизни — взрослый, независимый, делающий карьеру где-то за границей. Но Рада… Ей ещё не исполнилось восемнадцати, эти полгода она всё ещё находилась под его опекой. Последний шанс не потерять и её.       — Рада, — голос внезапно сдал, стал тише, почти надтреснутым. Он провёл рукой по лицу, ощущая, как под пальцами вздулись прожилки на висках. — Я не требую любви. Но хотя бы уважение… Ты обязана уважать меня.       Уголки губ девушки дрогнули в усмешке.       — Тогда не произноси в этом доме имена, которые я не желаю слышать, — она выключила плиту, переливая кофе в кружку с изображением фей — от горячего пара их крылья ожили, замерцав перламутром.       Когда Рада с демонстративной небрежностью поставила пустую турку на стол и направилась к выходу из кухни, Борислав даже не попытался встать. Он сидел, уставившись на свои сцепленные пальцы, в которых читалась усталость и безысходность.       — Разве я в чём-то тебе отказывал? — Рада обернулась, облокотившись на дверной косяк плечом. Отец стиснул челюсть — в этот момент она была поразительно похожа на брата. — Почему ты так жестока со мной?       Сделав глоток обжигающего кофе, девушка вальяжно откинула голову.       — Одна твоя прихоть разрушила нашу семью. Трое людей изменили свои судьбы из-за твоего каприза.       Он заплатил за развод не только общественным осуждением, но и отчуждением детей. Мать они тоже не простили, но его вина казалась им куда страшнее.       — Прихоть? — Брови Борислава сдвинулись, когда кошка прыгнула к нему на колени, будто чувствуя его напряжение. — Я ждал, пока вы повзрослеете. Я не мог дальше жить с женщиной, которую не люблю. Нельзя жить не любя, Рада.       — А разве бывает иначе? — подняла бровь Радамира.       Для Радамиры любовь была подобна утреннему туману — прекрасному в своей эфемерности, но обреченному рассеяться под солнцем реальности. В детстве ей нравился одноклассник, пока тот не превратился в нескладного подростка с прыщами и лишним весом. Потом была «великая любовь» к старшекласснику — умному, популярному, недосягаемому. Пока через несколько лет случай не свел их в одной из лавок, где он, растерявший былой лоск, ронял зелья не в силах отыскать нужное. Женатый, обрюзгший, без амбиций — пяти минут хватило, чтобы рухнул весь ее романтический миф.       Станислав нравился ей сейчас. Но что, если завтра он начнет рассуждать иначе? Люди меняются — внешность, взгляды, приоритеты. Характер же либо терпим, либо отвратителен. «Как и говорил Мирослав…» — мысленно усмехнулась Рада, находя в жизни подтверждение братским словам.       Именно поэтому она осуждала отца. Его «любовь» казалась ей капризом, минутным увлечением, которое скоро пройдет, оставив после себя лишь руины семьи. Чувства остынут, а вернуть разрушенное будет невозможно.       Борислав уже открыл рот для возражения, когда в окно врезался взъерошенный голубь. Птица, похоже, облетела весь дом, отчаянно ища, куда бы приземлиться. Ее крылья шумно захлопали, рассыпая по столу пыль и перья.       Рада прищурилась, разглядывая сизого гостя. Но настоящий интерес вызвал не сам голубь, а кожаный футляр с вытисненным гербом Советского управления, болтавшийся у него на шее. Пока отец возился с замысловатым узлом, она подвинулась ближе, опершись локтями о стол.       — Что там? — её голос дрогнул, выдавая неподдельный интерес.       Сердце бешено колотилось в груди, будто пыталось вырваться наружу. Каждая секунда промедления казалась вечностью. Взгляд скользнул к магическому календарю — двадцать седьмое августа.       Борислав хмурился, перебирая пергамент в руках. Длинное официальное письмо было испещрено печатями. Рада неосознанно начала барабанить пальцами по столу, её пронзительный взгляд ловил каждую эмоцию на лице отца.       — Нелепица какая, — невнятно пробормотал Борислав, перебирая пожелтевшие страницы. — Сдаётся мне, Тихомир совсем из ума выжил, раз решил, что я позволю ученикам…       Не выдержав, Рада выхватила письмо. Она не принимала успокоительного сегодня — и теперь нетерпение брало верх. Отец замер в недоумении, наблюдая, как она жадно проглатывает строки.       — Турнир Трех Волшебников! — вырвалось у неё срывающимся шёпотом. Глаза расширились, рука непроизвольно прикрыла рот. — Мы участвуем! О, Единый Род, мы обязаны согласиться!       Она снова уткнулась в письмо, дочитывая долгожданные новости. Тихомир Аверин запрашивал согласие на участие — такие же письма, вероятно, разослали во все три школы.       Борислав осторожно забрал пергамент.       — Рада, ты понимаешь, что это за турнир? — обеспокоенно, но настойчиво спрашивал Борислав. — Это смертельные испытания, которые не проводились не просто так. Школы убеждали правительство в участии, когда набирался самый сильный класс. Ученики готовились за годы до направления официального извещения. Это не шутки и не соревнования, это настоящие испытания, которые для некоторых заканчивались смертью, а не почестями. А пропуск целого года? Если Колдовстворец примет участие, выбор будет производиться из вашего класса, — Борислав сжал кулаки от негодования. — Я не могу этого допустить. Вы не готовы к турниру, мало того, что СССР покажет плохие результаты, так ученики еще и экзамены под чистую провалят из-за этого турнира. Нет. Глупое решение, которое и обсуждать не стоит. Пусть Белевцов и Аверин развлекаются с Северной общиной или школой Первобога, я не стану принимать в этом участия.       Радамиру прошибло холодным потом. Веко задёргалось, сообщая о наступающем нервном тике. Так близко. Вернуть себе самообладание удалось лишь когда отец уже взял чистый лист, глядя на голубя из управления, который продолжал сидеть и ждать ответ. Борислав раздумывал, как в вежливой форме написать нерушимый отказ, а взгляд, который не отрывался от голубя, становился всё презрительнее, будто это птица писала под диктовку.       — Как глупо, — сказала Рада, привлекая внимание отца. Она откинулась на спинку стула, продолжая смотреть на него, как на человека крайне неразумного. — Я знаю свой класс, я знаю, что он самый сильный за последние годы. Как будет глуп твой радикальный отказ от участия, когда управление в кои-то веки дало тебе путь к продлению своей должности, — Рада наклонилась к столу, повышая голос, что делала крайне редко. — Как скоро на стул директора сядет очередной зять или двоюродный брат Белевцова? Слышала, у него большая семья. Как легко отнять стул у директора, судимого обществом. Подготовь учеников, — Рада демонстративно загнула большой палец, — отправься сам в другую страну для контроля, — теперь она загнула указательный палец, — поверь в своих учеников, — она загнула средний, — кричи на каждом углу о своём влиянии, чтобы победа причиталась и тебе, — подняла брови Рада, загибая безымянный палец, — и наконец получи заслуженную победу, приправленную искренней поддержкой директора. Интервьюеры будут ещё долго боготворить тебя в статьях, если ты принесёшь кубок в школу.       Осведомлённость дочери в политических дебрях не так пугала, как правда. Он занимал кресло, которое уже давно разыгрывалось на аукционе между родственниками Белевцова. Возможно, этот турнир придаст его должности дополнительный груз, скинуть который станет уже сложнее, но в случае провала не останется ничего. Совсем ничего. Скудный счёт в банке и, если управление расщедрится, билет в другую страну, чтобы не мешался под ногами.       Но перспектива не радовала и в случае отказа. Если это прямое желание Белевцова и Аверина, тут не подпишешь. Отказ, соглашение — без разницы, что высылать. Если другие школы не согласятся, вероятно, уже в сентябре у Колдовстворца сменится директор.       Пелена предполагаемых событий прервалась, когда он схватился за взгляд дочери. Ребёнок, что говорил устами взрослого, нахватавшийся информации у своей подружки. Могла ли Радамира услышать большее от Ванды? Его дочь была похожа на сына, но в Радамире Борислав никогда не видел деланного высокомерия. Мирослав так пытался казаться лучше, чем он был. Выбирал дорогую ткань для формы, отказывая себе в завтраках. Завоёвывал авторитет пустотой красивого слова. Мирослав был потерян для него, когда изъявил желание уехать от скандалов, оставляя сестру и отца одних на растерзание общества. Как бы Радамира ни пыталась подражать брату, она смотрела на обложку, копируя его слова и движения, действия и привычки; но до его сути ей было не добраться. Идол на то и идол, что манит красивой обёрткой, но ни за что не даст разглядеть внутри себя пугающую, зияющую… ничем не прикрытую пустоту.       — Я не хочу, чтобы ты участвовала, — честно признался Борислав.       Радамира кивнула:       — Мне был бы интересен обмен опытом, а не бездумный риск вышагивать по тропам смерти. Та же Ванда или Годислава, может Станислав или Павел... у них есть подлинные шансы на победу, — Радамира старалась говорить спокойно, хотя внутри неё взрывался настоящий ураган, который швырял в стенки черепа различные аргументы, совершенно непохожие друг на друга. Выбрать бы нужный, чтобы не скатиться до бессмысленного лепетания фактов. — Что до экзаменов, я как лидер комитета возьму на себя ответственность по подготовке. Домашнее задание нам смогут отправлять голубем. К тому же если это решение самого главы управления, думаю, он сможет выделить бюджет на приезд одного из преподавателей раз в неделю для детального объяснения материала.       Продумано. В голове Борислава не укладывалось, почему у Радамиры всё было так продумано вплоть до домашнего задания. Знала заранее? Вероятно, так и есть.       — Пока не известны участвующие страны, — выдохнул Борислав, явственно сдаваясь под напором, он повертел в руках письмо. — Если письма пошли по школам, значит, на министерском уровне этот вопрос решён. Мы не узнаем, какие страны будут участвовать, не узнаем, куда отправимся, если, конечно, Тихомир бесповоротно не спятил и не решил принимать гостей. Это будет тайной вплоть до дня отправления, чтобы оставить интригу для участвующих.       — Дай согласие, — в голосе девушки слышалась теплота, должно быть, впервые за несколько лет она говорила так спокойно на этой кухне.       Сердце дрогнуло. Борислав кивнул, наблюдая, как расцветает улыбка на лице дочери. Шанс наладить отношения или умелая игра руками Мирослава? Надежда теплилась в душе, когда под пристальным взглядом зелёных глаз он оставил на пергаменте слова согласия и подпись, прежде чем повесить свёрток на шею птице, которая улетела из их дома во мгновение ока.       — Теперь заваришь кофе?       Радамира наигранно возмутилась.       — Ты что? У меня теперь ещё больше работы и куда меньше свободного времени, — она усмехнулась, вставая из-за стола, но прежде чем уйти, расслышала тихий голос отца.       — Я скучаю, Мира, — он говорил не ей, будто в пустоту, растерянно глядя перед собой.       Внутри вздрогнуло, как от лёгкого разряда тока. Радамира остановилась на секунду, прикрывая глаза, и, не оборачиваясь, тихо прошептала:       — Я тоже, пап…