5.8. Фантик неповиновения

      Это было поистине достойно восхищения.       Предательство семьи — некогда полной и так горячо любимой, пытки от родного брата, которого в прошлом обожала, а ныне презирала, разрушение родного дома до руин из-за чужой прихоти… но сломало её не это. Сломала потеря власти над собственной памятью.       Его же это почему-то приводило в восторг и неистовый экстаз.       Несколько украденных крупиц воспоминаний никогда и ни для кого не имели значения. Люди постоянно что-то забывают, им не важно, как они пришли к тому или иному выводу. Совершенно безразлично, что породило определённое желание или какой спусковой крючок стал началом долгого пути.       Том удивился собственной неправоте относительно Радамиры. Язык уже не поворачивался говорить что-либо о её недостаточном интеллекте или слабом самоконтроле. Какой же силы должен быть этот контроль, чтобы уловить малейшие колебания в памяти? Реддл изымал каждую крупицу основательно, с ювелирным тщанием — даже прошения о приёме на преподавательскую должность он выводил с меньшим усердием, чем вытравливал её воспоминания.       С первых же минут Альбус Дамблдор, явившийся к нему в приют в накрахмаленной мантии и вычищенных до блеска ботинках, с этой приторной улыбкой и обманчиво-понимающим взглядом, казался эталоном лицемерия и искусной лжи. Том не ошибся; с каждым годом он находил всё больше подтверждений. И когда наконец его просьба остаться в школе на лето из-за проклятых бомбёжек была отклонена профессором Дамблдором — всеобщим любимцем студентов и уважаемых коллег, — он ощутил это со всей остротой. Отклонена. Его выслушали с самым проникновенным видом, и в глазах Дамблдора читалось неподдельное беспокойство за юного волшебника. Искры в этом взгляде, пока Том излагал подготовленную речь, не угасали, обнадеживая, заставляя поверить в… понимание, отбросить чёртову подозрительность и проникнуться доверием… пока не прозвучал ответ. Отказ, выбивающий почву из-под ног и заставляющий до скрежета стиснуть зубы в холодном, ясном осознании произошедшего.       Том навсегда запомнил этот отказ. Он вспоминал его каждую секунду, прячась под кроватью, пока оглушительные взрывы били стёкла, а заведующая выборочно собирала детей. Конечно. Подвал, гордо именуемый бомбоубежищем, на всех не был рассчитан. В каждом осколке, залетавшем под кровать и впивавшемся в кожу, ему виделась та самая приторная улыбка, и он мысленно вонзал каждый из этих осколков в шею профессора. Возвращаясь в школу сентябрьским днём, он представлял, как сожалел Дамблдор увидел его целым и невредимым. Наверняка тот ждал, что в следующем мае Том падёт к его ногам, умоляя позволить остаться. Но Том наперекор ему безмолвно покинул школу после блестяще сданных экзаменов — как плевок в лицо. Молча, триумфально. И он искренне надеялся, что Дамблдор этот плевок заметил, а не поспешил стереть.       Последние четыре года то лицо постепенно стёрлось из памяти, чтобы явить полное смятение, когда лучший ученик Хогвартса через министерские коридоры пробился на должность преподавателя Защиты от Тёмных Искусств. Да. С тех пор этот вид Том бережно хранил в своей памяти, и уж этот-то плевок Дамблдор точно не мог не заметить. Том не был идиотом, чтобы подавать прошение напрямую директору, зная, как искусно профессор трансфигурации дёргает за ниточки Диппета, дабы в очередной раз всё отклонить. Нет. С просьбой он подошёл к Дамблдору лишь однажды — и отказ запомнил на всю жизнь.       Том не ошибался.       В невзрачном первокурснике ещё в свой первый год преподавания Том различил черты, столь ему знакомые и полюбившиеся — жажду признания. Таким был Раймонд Нотт, но лишь Том Реддл разглядел это в нём, как и в новенькой студентке, переведённой на четвёртый курс без малейшего понимания местной магии, но сумевшей усвоить её за год наравне, а то и лучше других. Таисия Вадковская отчаянно нуждалась в понимании, жаждала похвалы и страстно горела желанием изучать новое, открывая горизонты и не смущаясь применять тёмную магию, восхваляя её прилюдно.       Слегка приоткрывать завесу легилименцией для ускорения понимания приходилось нечасто — Том научился считывать всё по эмоциям, мимике и жестам очень быстро, достигнув в этом пугающей безупречности.       Радамира Бартенева стала для него не первой осечкой, но первой за долгие годы. Всё казалось до неприличия простым. Том видел суровость её воспитания, замечал сдержанность, был готов к излишней самокритичности, как и полагается. Однако здесь случился первый промах. Радамира не терпела сомнений в своих способностях; она по праву считалась лучшей не только на деле, но и не стеснялась говорить об этом, превознося собственную личность, чем и заслужила его жгучее презрение.       Скромность поистине достойна уважения, излишняя — осуждения. Но Радамира не была ни скромной, ни жаждущей внимания. Приметная ученица с далёким будущим, про которую ещё вспомнишь, ставя кому-то в пример, а потом прочтёшь статью о назначении на высокий пост. За такими было интересно наблюдать, но чаще всего они зарывали свои амбиции, особенно девушки, в тени чужих успехов.       Промах в её портрете оказался не единственным.       Том начал различать задатки величия в хрупком теле, трясущемся над котлом с отваром дягиля, но уверенно отказывающемся от глотка зелья, которое мгновенно уняло бы мучительную боль. Эти задатки говорили громко и многословно, но стоило ему увериться в ней, как всё обрывалось. Он находил недостатки, которые можно было бы легко исправить. Неверное окружение, так нуждавшееся в замене. Мысли, подлежащие пересмотру.       Клокочущее внутри чувство неправильности разрывало его, жаждая довести до идеала девушку, так легко поддававшуюся на его провокации. Её неуправляемость, так яростно его отвергающая, стала магнитом. Стоило лишь изменить полярность — и неуправляемость превратилась бы в покорность. Более того — в благодарную покорность.       — Смею заметить, я не лот аукциона и не невидимые чернила. Разглядывая меня, вы ничего нового не увидите, сэр, — прищурилась Радамира, слегка качнув головой и снова отвернувшись к плите, где деревянная лопатка скребла по сковороде с шипящим маслом.       За окнами медленно расцветало утро, но уснуть этой ночью так и не удалось. Радамира не опустилась до истерики с проклятиями и обвинениями. Было хуже: она молчала, наглухо закрывая своё сознание, уходя далеко от происходящего.       Трясущиеся руки и опущенные плечи выдавали её напряжение. Она, в платье с аукциона, готовя яичницу, выглядела чересчур несуразно, но почему-то неотрывно приковывала взгляд в этой небольшой кухне, где еду готовили слишком редко, чтобы Том с первого раза смог указать на нужный ящик с утварью.       Полное отсутствие эмоций сбивало его с толку. С каждой минутой Том начинал жалеть о стирании памяти, но полностью проникнуться сожалением не давало состояние девушки, за которым хотелось наблюдать с интригующим интересом.       Положив руки на стол, Том откинулся на спинку стула, не отводя взгляда от спины Радамиры.       — Как-то мы с вами вели разговор о ваших возможностях, — медленно произнёс он.       Девушка, уже не спрашивая, принялась искать посуду в навесных шкафчиках, но на секунду замерла, услышав его.       — Да, я переспрашивала об этом. Но хочу напомнить: вы довольно грубо мне отказали, заявив о моей бесконтрольности, вспыльчивости и выразив разочарование в неоправданном доверии ко мне, — кивнула Радамира. — Разумеется, я помню, сэр.       Том усмехнулся — обида в её словах звучала слишком громко.       — Часто приходится объяснять, что тёмная магия — это не только непростительные заклинания и запрещённые ритуалы. Полагаю, вам это известно, — он выждал паузу, пока Радамира повернулась, ожидая продолжения. — Вы желаете изучить полюбившееся вам искусство в ином направлении, в связке с нашей магией. Я могу помочь вам в этом рвении. Но прежде хочу услышать ответ на простой вопрос. Чего вы хотите на самом деле: признания, безоговорочной власти, покровительства или вас привлекает роль в тени? — Уже видя, что девушка готова ответить не задумываясь, Том остановил её, пренебрежительно махнув рукой. — И не лгите о «силе во имя силы». Знания ведут к свершениям, но цель у всех разная.       — Я и не собиралась лгать, — процедила Радамира, беря две тарелки со столешницы.       Одну она опустила перед собой, другую поставила перед мужчиной, явно удивившимся — он не ожидал, что она готовила на двоих.       — Мне нужна власть. Я имею некий её отголосок сейчас, но после экзаменов он исчезнет. Признание необходимо мне, как и любому человеку, — это базовая потребность. Едва ли вы найдёте того, кто к нему не стремится. И этот вариант вовсе не противоречит роли в тени, ведь иногда достаточно признания в узком кругу, оставаясь невидимым для остальных. Покровительство мне необходимо в силу моих… ограничений. На каждого сильного мага найдётся маг сильнее, и понимание этого даёт мне право считать этот вариант обязательным. Несомненно, прибавляется уверенности, когда за спиной есть тот, кто сильнее, и он на твоей стороне.       Взяв из её рук протянутую вилку, Том продолжал удерживать зрительный контакт, но не мог разглядеть и тени нерешительности.       — Я полагал, вы выберете что-то одно.       Радамира пожала плечами, уставившись в тарелку и обмакивая кусочек хлеба в желток.       — Мне нужны все эти варианты.       Была бы она столь же откровенна, помни всё, что он стёр? Том задался этим вопросом и тут же нашёл ответ. Нет. Радамира была бы многословнее и куда откровеннее. Доверие, мелькнувшее между ними, было столь же опасно, сколь и необходимо.       Он поторопился.       — Так вы готовы мне их предоставить? — спросила девушка, беззаботно отправляя в рот кусочек яичницы. — Я буду с вами честна и, возможно, даже начну доверять, — скептицизм сочился из её слов. Радамира не верила полностью, но из любопытства, давно испытываемого к его предложению, не могла и полностью отвергнуть его. В её нынешнем положении это было слишком привлекательно.       Нервно дёрнув плечом, Радамира снова уставилась в тарелку, погружаясь в свои мысли, будто и не выныривала из них ни на мгновение.       Лишь стук в дубовую дверь заставил её поднять взгляд и тут же перевести его на Тома Реддла. Мужчина непринуждённо махнул рукой, отворяя дверь и тут же запирая её, заранее понимая, кто стучится так суетливо.       — Господин, — домовой эльф поклонился, завидев его, и прижал большие уши к голове. — Луиз по приказу хозяйки…       — Да, оставь всё здесь, — холодно кивнул Том, не удостаивая эльфа взглядом.       Луиз быстро освободил свои маленькие руки от сумки и, поклонившись, мгновенно исчез. Радамира поднялась со стула, узнавая свою вещь, которую эльф аккуратно уставил на пол.       — Утром я отправил Женевьеве письмо с просьбой собрать ваши вещи. Вы же не удосужились заняться этим самостоятельно, — скучающе пояснил Том, вставая и убирая грязную посуду в раковину.       Радамира взяла сумку и уже собралась выйти из кухни, как обернулась с заметным замешательством на лице.       — Вы не позволите мне вернуться к Женевьеве? — спросила она, закусив губу.       Неприкрытым было видно, как она не хочет жить у брата. Том знал, насколько Женевьева дружелюбна и как легко с ней делить быт, ведь она почти не участвует в хозяйственных делах, полностью полагаясь на домовиков. Но Радамира тоже понимала: Женевьева не станет перечить ему, а значит, выбора у девушки не оставалось.       Но Том не мог позволить им жить вместе. Женевьева терпима, ласкова и разговорчива — но в последнем и крылся её изъян. Дамы бывают несдержанны, когда речь заходит о чём-то личном. Том не желал, чтобы до слуха Радамиры докатилось нечто сокровенное. Она не забудет подобную информацию, выпытает дочиста правду у женщины, не заботясь о её чувствах и потешаясь над собственным умением манипулировать словами. Радамира была опасна.       Том уверенно покачал головой, видя, как последняя надежда гаснет в её потухших изумрудных глазах. Её плачевные финансы позволили бы снять разве что угол в «Дырявом Котле», но и от них почти ничего не осталось. Радамира везде и во всём пыталась демонстрировать независимость, и если Том ещё мог узнать на ней фиолетовое платье, то классические туфли явно принадлежали не Женевьеве, а багаж Радамиры при выезде из СССР обуви и вовсе не включал. Она была настроена прожить у Женевьевы остаток каникул, и потратилась на аукцион.       Кивнув, девушка оглянулась и с сумкой в руках зашагала в уборную, очевидно, желая переодеться.       Том опёрся бёдрами о стол, сложив руки на груди, и задумчиво уставился на дверь, за которой скрылась девушка. Радамира вышла очень скоро, облачённая в простую блузку и зауженные брюки.       — Увидимся в школе, сэр, — сдержанно кивнула она, натягивая на плечи белую шубу. — Полагаю, будет неправильно, если я прибуду девятого. Поэтому приступлю к занятиям вместе со всеми — двенадцатого числа. Всего доброго, сэр.       Не ожидая такой покорности, Том прищурился и вышел в коридор вслед за девушкой, уверенно направлявшейся к выходу и даже не соизволившей дождаться его ответа. Радамира дёрнула за ручку, и дверь, запертая после ухода эльфа, тут же открылась по воле магии Реддла, который молча пропустил её.       — Будьте благоразумны, Радамира.       Плечи девушки опустились. Она обернулась в дверном проёме, глубоко вдохнув.       — Разумеется, сэр.       Дверь захлопнулась за ней громче, чем следовало.       Том понимал её недовольство, но должен был поступить именно так — не терпя вмешательства в свою жизнь и не давая ни единого повода раскрыть то, что уже изъял из её памяти.       Остаток дня прошёл для него спокойно. Никаких запланированных встреч, никаких дел — почти впервые за эти каникулы, половину которых он неожиданно отсутствовал.       Как только тёмная ночь сменила вечер, гостья, которую он не ждал, но чей визит был очевиден, восседала на диване, пытаясь вовлечь его в диалог. Мабель никогда не слышала, когда он просил подождать, — как и сейчас, пока он дописывал ответ на письмо Женевьевы. Та, в силу своего мягкого характера, была слишком обеспокоена: Радамира вернула ей платье совой, но кроме благодарности ничего не выразила, а на последующие письма и вовсе не отвечала. Брат Радамиры жил в Лондоне, поэтому задержка более чем на несколько часов в пределах одного города уже казалась веской причиной для тревоги.       Чувства Женевьевы никогда не были для него пустым звуком, но и большого влияния на него не имели. Она оставалась хорошим другом, и потому он не мог позволить себе проигнорировать её переживания, зная, насколько она ранима.       Отправив сову, Том даже не попытался вникнуть в нить повествования, которую вела Мабель. В отличие от Женевьевы, она не была увлекательной собеседницей, а в сравнении с Радамирой, когда та не пыталась изворачиваться, и вовсе проигрывала. Девица не шла ни в какое сравнение даже с Женевьевой, которая порой могла углубляться в дебри своей фантазии, быстро теряя его интерес.       Обдумываемые мысли заставили его отвлечься, принудили приблизиться к женщине, давно жаждавшей внимания и наконец замолчавшей, благоговейно уставившись на него.       — Мой Лорд… — с обожанием выдохнула она, когда Том остановился в дюйме от её губ.       Но вопреки ожиданиям, он лишь приподнял её за подбородок и припал губами к тонкой шее.       Мабель была интересна только в спальне и в своей непоколебимой позиции, идеально совпадавшей с его взглядами. Позиции, которую разделяли и Женевьева, и все те, с кем он предпочитал сближаться. В том круге, что Том собирал вокруг себя, Мабель видела своё место вместе с братом, с которым он познакомился ещё в школе. Трэверсы — богатый, влиятельный род, для которых чистота крови всегда была превыше всего. Для будущего сотрудничества Тому не нужны были особые отношения с Мабель. Их инициатива исходила от неё.       Со школьных лет он выстраивал окружение из благовоспитанных отпрысков древних родов. Он ещё с приюта помнил, как на людей действует страх. С него Том и начал, когда местные мальчишки решили поставить на место первогодку без имени и рода. Но до уровня этого первогодки им оказалось не дотянуть со всей мощью своих семей.       Те, кто подсовывал ему в кровать змей, ставил подножки и разрисовывал потрёпанные учебники, очень скоро начали опасаться, когда их собственные книги принялись отрывать им пальцы, домашние совы — выклёвывать глаза, а по утрам иногда невозможно было встать на ноги. Страх угасает, если его не подпитывать, но и мальчишки были не приютским отродьем, чтобы забиться в угол и смириться. Больничное крыло они посещали часто, но никто не мог заподозрить первокурсника со Слизерина, успевшего полюбиться профессорам и другим студентам. Том отлично осознавал, как важно поддерживать хорошее лицо для тех, кто занимал положение выше него. В приюте эта ошибка была уже неизменна, но в школе ничто не мешало стать тем, кем он хотел.       На смену страху пришло уважение. Стоило задирам остановиться, как негласная война прекратилась, и пришло понимание, что они сами во всём виноваты, а первокурсник лишь защищался.       Уже тогда юный Том понимал, какую власть даёт уважение, приправленное страхом. Ещё в школе он начал экспериментировать с чужим разумом, усиливая то одно, то другое. Знания были нужны не ради знаний, а ради власти над другими.       Том находил истинное удовольствие, разглядывая в глазах Мабель не только вожделение и покорность, но и страх. Собрав её волосы в кулак, он без церемоний заставил её съехать на пол, громко ударившись коленями о паркет. Мабель это не смутило — её не смущало ничего, пока он был так близко и позволял ей быть рядом. Никому другому она не позволила бы с собой такого обращения, но Тому разрешала всё и была уверена: он ценит её за это, как никого. Та художница, что порой завладевала его вниманием, не могла предложить того, что предлагала она, и Мабель чувствовала себя единственной.       Расстёгивая его ширинку, она преданно смотрела ему в глаза, точно зная, как доставить удовольствие. Мабель не считала себя униженной — она видела себя желанной.       Мысли, вопреки его воле, возвращались к утренней сцене. Даже белизна волос Мабель, которой она так гордилась, теперь казалась ему тусклой, желтоватой — недостаточно ослепительной. В тусклом свете светильников они отливали желтым. Горячий язык заставил его прикрыть глаза, но вместо облегчения в голове роились мысли, далёкие от происходящего. Том удобнее устроился на диване, расставил ноги шире, позволив Мабель опереться ладонью о его колено, пока её голова методично двигалась в такт.       Стиснув зубы, он шумно выдохнул, понимая, что не может расслабиться. Движения Мабель были недостаточно быстрыми, а когда следовало замедлиться, она, напротив, ускорялась. Вновь схватив её за волосы, Том слегка приподнялся, сам задавая ритм. Напряжение не утихало, а сознание не отпускало чувство ошибки и непроявленной снисходительности.       Надо было позволить Радамире остаться. Она не была склонна к фантазиям и излишней жалости к себе; те угрозы, тот страх перед братом не могли быть надуманными.       Радамира не попросила бы его о помощи, даже окажись на краю гибели.       Почти задыхаясь от нахлынувших мыслей, Реддл продолжал сжимать в кулаке женские волосы, не позволяя ей отстраниться, а лишь удерживая её рот открытым, пока слёзы выступали на её глазах от грубого обращения.       Сознание упрямо рисовало ему иной образ: пряди в его руках — белее, рост — ниже, а когда их взгляды должны были встретиться, Том отчётливо различил зелёные отблески в тёмных глазах. Тело вытянулось в струну, стремительно опустошая разум, и он с наслаждением прикрыл глаза, следуя за этим видением с глухим выдохом.       В то же самое время, под такими же стандартными светильниками, купленными в Косом переулке и источающими тёплый свет, Радамира напряжённо пересчитывала купюры, сидя перед настольным зеркалом.       Зелёные глаза умоляли, чтобы следующий номинал в её руках оказался больше предыдущего. Пальцы подрагивали, а сама девушка беззвучно шептала простое заклинание для ровной координации. Порой оно помогало справиться с нервным тиком или неуверенной походкой. Анне оно помогало проходить в дверные проёмы ровно, а не врезаться в косяк. Судороги и дрожь оно не снимало, но значительно упрощало жизнь.       Закончив подсчёты, Радамира безнадёжно поджала губы, положив деньги на столик. В беззвучной тишине шорох из кармана подал ей слабую искру надежды, и она залезла в карман пижамных штанов.       Но вместо затерявшейся купюры пальцы наткнулись на фантик от конфеты. Обычный фантик производства «Красный Октябрь» с синим фоном и забавным рисунком. Рада хмыкнула, вспоминая, что эти конфеты раскладывала для домового в квартире… только вот…       Она не ела конфет и никогда не засовывала фантики в карманы, предпочитая выкидывать их сразу.       Задумчиво вертя фантик в пальцах, Радамира перевернула его и узнала оттиск, запечатлённый на обёртке. Вздохнув, она почувствовала, как дрожь в теле усилилась — уже не от последствий круциатуса, а от нарастающей тревоги.       — У подружки секретик из тысячи словечек, я глазочком взгляну, а тайну её в могилку унесу, — тихо прошептала она.       Буквы стали проявляться неровно, как бы выжигаясь изнутри, и Радамира, затаив дыхание, узнавала свой собственный, торопливый почерк       Эти шуточные чары они придумали давно с Вандой, Анной и Годиславой, чтобы отправлять друг другу записки на уроках или просто переписываться. Отправитель заключал написанное в чары конфиденциальности, но они начинали действовать лишь спустя минуту. Можно было показывать пергаменты друг другу, сидя рядом, зная, что написанное навсегда останется невидимым для чужих глаз. Для создания этих чар потребовалось немало усилий, но для оставления записок не нужны были ни перья, ни чернила — лишь чистое намерение.       «Если я помню — я выкину, если нет — моя память стёрта. Профессор Реддл имеет два крестража. Первый — случайный, а для второго он убил кого-то из своей семьи. Я не знаю, что он сотрёт или изменит, поэтому начну сначала, чтобы помнить.       Мы переместились в Сумрачный лес из-за клубка нитей. В глушь, далеко от избы. Том угрожал смертью, заключил магическую клятву — если он умрёт из-за меня, то он меня убьёт. Клятва заключилась, но теперь она действует, и раз есть крестражи, представляет полноценную угрозу.       Мы долго шли, пока не наткнулись на озеро. Утопленницы. Я поцеловала его, чтобы он вынырнул, а затем поцеловала ещё раз у берега, желая сохранить ему жизнь. Я увлеклась. На угнанной машине мы доехали до дома. Тот день — не только мой, но и его день рождения. Мы говорили, пока оба не снизошли до флирта. Я шутила, что хочу повторить поцелуй, но он тоже преследовал свои цели.       Утром я узнала, что отец опустошил нашу ячейку в шахте, я успела снять остаток наличных, но вскоре он вернулся домой, и дом был взорван. Отец в клинике, я оплатила его лечение осознанно.       Яга провела ритуал на годы жизни. Я была ребёнком полсуток. Рассказала много.       Про Круг Единства Том не мог стереть. Инга, Дмитрий, Октябрина, Татимир — они все в круге, который винит управление, обеляя свои руки. Ванде стёрли об этом память. Я хочу им верить, но сперва проверю, что знаю.       Час назад я разбирала все факты, но так и не смогла остановиться на чём-то, меня отвлёк Том. Я видела в его памяти, как он рос в приюте, как был жесток и как были жестоки с ним. Его угрозы не выдумка. Он опасен, вероятно, что-то затевает. Я должна узнать что, вдруг это сможет помочь и мне».       Голова потяжелела, но вместе с тем просветлела, словно с висков сняли железные оковы, а с шеи — петлю, вызывающую удушье. Резко вскочив с места, Радамира бросилась к блокноту, жаждая переписать каждую букву. Эту информацию она больше не могла позволить себе потерять. Зная собственную паранойю… это было не первое её послание самой себе, однако впервые она читала его, не помня, как писала.       — Сукин ты сын, — зашипела девушка, торопливо дописывая в блокнот воспоминания и помечая их по дням.       Несколько фрагментов утерянной памяти мутными образами просачивались в сознание. Радамира видела себя стоящей у окна, когда в отражении в её затылок упиралась тисовая палочка на вытянутой руке уверенного мужчины. Как сон или видение. Но в тот момент память осталась при ней — ведь она успела незаметно сунуть фантик в карман, успела забыть о нём. Он стер память не в момент, когда держал палочку...       Спусковой крючок сработал позже. Что-то произошло.