7.1. Нить связи

      Собственные крики до сих пор стояли в ушах, разрывая барабанные перепонки беззвучием.       Тьма. Густая, липкая, бесформенная. Она не была просто отсутствием света; это была пустота, поглотившая звук, вес, саму мысль. Она началась с того мгновения, когда Рада ощутила, будто молния пронзила её душу насквозь, выжигая все радостные воспоминания дотла. Каждая рана на её теле — бессмысленный порез, перебинтованная грудь, где кожу пришлось сращивать, ведь она не сшивалась, — казалась глупой царапиной. Глаз под повязкой, где склера едва восстановилась, — не хуже конъюнктивита. Радамира была готова влезть в собственную грудь пальцами и вырвать это чёртово сердце, бьющееся пульсацией, раздражающей мозг, лишь бы оно наконец замерло. Была готова… и почти сделала это, впиваясь пальцами в открытую рану, едва придя в себя. Но этот проклятый контроль… даже когда человек хочет умереть, всегда найдётся проповедник, считающий, что знает лучше.       Никто не знал, как ей будет лучше.       А Радамира знала — лучше уже не станет никогда.       Нить, что когда-то образовалась в её груди… Непонятно когда именно она возникла. Радамира редко ощущала её по-настоящему, но знала: где-то там она связывает её с единственным существом, которое любило её искренне и которое она любила так же… Оборвалась. Навеки. В этой нити была её душа, навечно расколотая и теперь впивающаяся острыми осколками в грудную клетку.       Её сердце не разбилось — его попросту вырвали, а взамен положили раздражающую коробку, больную, неполноценную. Сердце не может болеть так.       Весь мир должен был поглотить огонь. Радамира была бы рада стоять на пепелище, потому что сейчас для неё существовало лишь собственное пепелище, невидимое ни для кого. Она одна видела обломки и руины там, где для всех жизнь текла своим чередом.       — Радамира, — осторожно окликнул её женский голос, но девушка даже головы не подняла. — Рада, друзья рвутся к тебе. Может, стоит…       — Друзья? — Сорвавшийся на плач шёпот заставил целительницу замереть с сожалеющим видом. — У меня нет друзей, мадам. Они хотят лицезреть меня, чтобы понять, что им не так уж плохо… Хотят поставить галочку и вздохнуть с облегчением, когда вы не пустите их… — Рада подняла голову, чувствуя, как ком в горле мешает говорить. — Я прошу вас, не пускайте ко мне никого, кроме отца и брата. — Рада притянула к себе ноги и уткнулась лицом в колени. — Мне никто не нужен, кроме моей семьи.       Сочувственно вздохнув, мадам Лейн поплелась обратно к двери, не в силах спорить с ученицей, которая рыдала навзрыд весь день, пока целительница не влила в неё лошадиную дозу успокоительного.       Радамира не ощущала себя на больничной койке. Она чувствовала, как её тело остывает в земле, а к глазам подползают мерзкие черви. Она чувствовала только холод, прошибающий насквозь, и ничего такого, что могло бы хоть на секунду заставить продолжать эти мучения.       Мирослав приходил все эти два дня.       Радамира лежала у него на коленях, принимая поцелуи в висок, в лоб. Он покрывал всё её лицо поцелуями и успокаивающе шептал о возмездии. Он клялся, расплывался в обещаниях, и Радамира не могла ему не верить. Она не могла даже вызвать в себе злость на того, кто лишил её самого ценного: пустота поглощала все эмоции, давя тяжёлым валуном.       Он видел, насколько его сестра сломлена. Ни словом не затронул турнир, где она успешно провалилась и не заработала ни одного балла, не пытался давить на неё. Радамира чувствовала успокоение, когда он приходил. И не только потому, что он приносил ей ежедневно по пузырьку зелья успокоения от Яги, добывая их через Ванду.       Отец навещал не реже.       Радамира не смогла увидеть свою любимицу в том виде, в каком та замерла навеки. Ни отец, ни брат не позволили ей этого, но она знала, что отец проводил Наги достойно. Ей казалось, она чувствовала, как земля падает на её тело в ту ночь; кажется, тогда ей стало так нестерпимо холодно.       Сжимая склянку, Радамира подняла голову, лишь сейчас обратив внимание на глубокую ночь за большими окнами палаты. Конечности занемели. Сколько часов она так просидела? Мадам Лейн спрашивала её только что… или нет?       Одними пальцами откупорив склянку, Рада сделала несколько глотков, сглатывая ком в горле и уже не пытаясь сдержать льющиеся из глаз слёзы.       Они текли каждую чёртову секунду, забивая нос, заливаясь в уши.       Успокоительное действовало, но не так, как нужно. Оно не могло заглушить эту пустоту полностью, не могло закупорить слёзные железы. Впервые оно оказалось почти бесполезным. Почти. Истерические припадки оно обрубало на корню, не позволяя впасть в безудержный хаос.       Эта ночь была третьей. С вымученной усталостью глядя на перебинтованную ногу, Рада почти не чувствовала, как её закололо, словно маленькими иголочками, от застоя крови. Отнялась бы она навсегда — Рада бы и не поморщилась. Буквально всё, что её окружало, перестало иметь смысл. Даже она сама уже не имела смысла.       Встав с кровати, Рада удивлённо взглянула в окна, за которыми маячил рассвет, а суетливая мадам Лейн впорхнула в больничное крыло, звонко перебирая пробирки в своих огромных карманах.       Утро?       — Доброе утро, милая, как спала сегодня?       Она спала?       — Лучше, чем вчера, — сипло ответила Радамира, снова садясь на кровать, так и не сделав ни шага.       Радамира не помнила, что ей снилось, не помнила, как ложилась и спала ли вообще, но видеть это сочувствие, не покидавшее лицо мадам Лейн, с каждым днём становилось всё невыносимее.       — Не больно? Ты не терпи, говори, — приподнимая повязку на груди, заметила мадам Лейн. — Этот бальзам с настойкой аконита может быть резковат, но он куда действеннее…       — Мне не больно, — прошептала Радамира, качнув головой.       Кожу жгло адским пламенем, но это хоть ненадолго смиряло удушающее внутреннее спокойствие. Ей хотелось чувствовать этот жар, лишь бы он и вовсе не проходил. Но поражённые участки закончились слишком быстро.       Поражённые участки… когда-то Рада обрабатывала их с той же щепетильностью после прогулки в лесу рядом с переулком. Сезон клещей. Рада невольно дёрнула рукой, вспоминая мягкость шерсти, в которую вцеплялась ногтями, пока Наги металась из угла в угол, никак не желая избавляться от своих новых многочисленных «друзей» в коже.       Слёзы скатились по бледным щекам. Рада уткнулась в подушку, отмечая, насколько та стала мокрой. Давно она плачет?       Мадам Лейн вновь зашла в палату с подносом еды, ставя его на стол с лёгкой улыбкой:       — Вчера ты хорошо поела, организм начал принимать пищу. Давай, тебе нужны силы, иначе всё наше лечение пойдёт прахом.       Яблоки и овощной салат с прожаренным стейком.       Радамира никогда не думала, что так возненавидит еду, но едва её нос коснулся аромат, лицо скривилось в приступе тошноты. Навечно бы остаться в этих стенах, где можно контролировать, кто приходит и кто говорит с тобой.       Взяв яблоко, Радамира прислонила его к губам. Кольцо сверкнуло в солнечных лучах, и не успела она открыть рот для укуса, как яблоко испарилось, оставив горстку косточек.       Радамира не видела смысла есть и лечиться.       Зачем? Ведь очень скоро она придёт в себя.       В лесу, в кровати, да где угодно.       Радамира могла поклясться, что этого бы не случилось в реальном мире.       А раз это невозможно, значит, её здесь нет.       — Какая ты молодец, — радостно воскликнула мадам Лейн, забирая пустой поднос. — Что тебе принести на вечер? Эльфы готовят замечательный пирог с картошкой и мясом, сегодня на завтраке подавали…       Рада кивнула.       — Конечно.       Пирог пах ещё отвратнее, чем яблоко.       Радамира вглядывалась в окна, расхаживая по палате. Она искала любой изъян, малейшее несоответствие своей теории. Видение, посланное кем-то в Сумрачном лесу, возможно, завершилось. Вероятно, это было новое… предупреждение, что-то ещё… но раз силы не дали ей совершить действо, повлёкшее смерть всей её семьи, едва ли эти силы позволили бы произойти… этому…       Впервые за эти дни её губы изогнулись в улыбке — кривой, до неприличия ужасающей. Рада наступила на поражённую ступню, смакуя пронзившую её боль всем телом. Подтверждение было в смерти Наги — искать его в чём-то другом было просто бессмысленно.       Неясные блики стали виднеться на рассвете. Радамира беспомощно качала головой, желая разглядеть, что происходит, но стоило ей повернуть голову, как боковое зрение уже привирало в другой стороне.       — Нет, — зажмурившись, хрипло произнесла Радамира, не понимая, отчего её голос становится всё тише с каждым днём. — Я не хочу сегодня никого видеть.       Тело едва поднималось с кровати. Радамира чувствовала, как тяжелеет рука, когда она потянулась за зельем. Разве она ставила его на прикроватный комод? Очередной глоток — и она могла услышать, как возмущается отец за дверью.       Кажется, она просила мадам Лейн не пускать ни его, ни Мирослава… пару дней назад?       Чёрная тень проскользнула мимо ног.       Рада опустила голову, замечая знакомые очертания шерсти и яркие зелёные глаза, смотрящие прямо на неё. Слёзы уже стекали по подбородку. Рада опустилась на колени, протягивая руку.       — Ты здесь, — прошептала она, стараясь не тревожить ночную тишину, будто боялась, что видение развеется. — Моё солнышко… — Рада всхлипнула, припадая к полу, уже не в силах удержать тело на одной руке, где повязка пропиталась кровью. — Не уходи… я не смогу… не могу без тебя… Наги…       Чёрная тень всё быстрее отступала под кровать. Радамира подтянулась на руках, желая приблизиться к ней.       — Наги…       Рука скользнула мимо тени, врезаясь в твёрдое металлическое основание кушетки. Рада зашипела, резко повернув голову в сторону, где блики заиграли новыми красками.       — Радочка…       Сердце замерло.       Рада приподнялась на локтях, приняв сидячее положение, но не взглянула в сторону голоса. Она узнала этот мелодичный тембр. Она резко замотала головой, не желая его слышать.       — Ты всегда теряешь тех, кто тебе дорог… — продолжал голос, а девушка стала активнее мотать головой, будто в припадке. — Нельзя так близко подпускать к себе ни людей, ни животных…       Рада чувствовала, как дрожит её нижняя губа, а солёная влага скапливается во рту.       — Уйди, — зашептала она, — уйди.       — Мой лучик радости…       Вскочив с пола, Рада повернулась, услышав знакомые слова. Она встретилась глазами с матерью, спокойно стоящей у одной из кушеток с тем же ненавистным сочувствующим взглядом, что и у мадам Лейн.       — Не смей, — прохрипела девушка, кидаясь вперёд. — Не смей мне являться!       Чёрная тень снова скользнула по полу, и Рада мигом понеслась в её сторону, оступаясь босыми перебинтованными ногами.       — Умереть или лишиться рассудка?       Рада замерла, медленно поворачивая голову к окну. Оно и раньше было открыто? Слёзы начинали душить от вида матери; где-то в углу забилась Наги, но Рада никак не могла до неё дотянуться. Воздух покидал лёгкие, вынуждая дышать глубоко и часто.       — Я… — она сглотнула, повернувшись.       Матери не было.       — Я н-не хочу… — всхлипнула она, обхватывая себя за плечи.       Видения в видении… как это возможно? Но если происходящее — реальность, она сама доводит себя до точки невозврата. И если это реальность…       Рада бросила взгляд туда, где минуту назад была Наги, и отшатнулась, путаясь в ногах, — на том месте никого не было.       Тот хаос в мыслях она не могла систематизировать, не могла даже попытаться выделить одну мысль. Всё складывалось в закономерный вывод, от которого она бежала все эти дни. Взгляд упал на открытое настежь окно. Пошатываясь и задыхаясь от слёз, Радамира шагнула к нему, обдавая мокрое лицо холодным ветром.       Видение, посланное в Сумрачном лесу, лишило её покоя, но что-то спасло её, дав право на жизнь и на рассудок. Сейчас же… Рада хмыкнула, хватаясь за створки. Всё ещё могло быть видением, но если нет — реальность свалилась на голову подобно ушату ледяной воды. Та ниточка, что хранилась в душе, оборвалась. Не для кого больше пытаться.       У неё был шанс вернуться к Наги — так или иначе.       Судорожно покусывая большой палец, Радамира подняла ногу, но не успела залезть на перегородку, как в одно мгновение окружающий мир переменился. Зрение не успевало сфокусироваться, а мутная пелена слёз перед глазами лишала попыток что-либо разглядеть.       Опоры под ногами не было — она продолжала барахтаться в воздухе, чувствуя, как ветер становится всё дальше, а дорога к Наги окончательно обрывается.       — Я д-должна…       — Ты должна была прийти в себя, а не выжить из ума, — грубо оборвал её ледяной голос.       Чувствуя спиной твёрдую поверхность кушетки, Радамира мгновенно воспротивилась чужим рукам, прижимающим её к ней. У неё был всего один шанс. Никто не позволит повторить это, никто не оставит окно открытым, а видение будет продолжаться до бесконечности, пока она окончательно не свихнётся. А если это реальность — она была готова принять сумасшествие, ведь в здравом рассудке не представляла, как сможет жить дальше.       Мужчина крепко держал её руки, удивляясь, откуда в ослабленной девушке столько силы. Она барахталась, извивалась и кричала, возможно, даже не осознавая, кто перед ней. Реддл не пытался скрыть удивления, охватившего его, едва он открыл дверь палаты и не смог сделать ни шага. Радамира говорила сама с собой, падала на пол из-за ран, но вставала, словно потеряв что-то невероятно ценное под одной из коек. Апогей был достигнут, когда девушка подошла к окну, которое сама же и открыла магией. В его памяти всё ещё была свежа история о неудавшемся самоубийстве, и он не мог допустить повторения.       Потеря фамильяра здорово бьёт по рассудку; Реддл успел изучить истории волшебников, большая часть которых успешно свихнулась. Надежда на благоразумие Радамиры устоялась в его душе, когда мадам Лейн за завтраком рассказывала Дамблдору, как девушка медленно восстанавливается и даже ест свою норму. Его бы ничего не смутило, кроме наличия мяса, которое, по её словам, Радамира съедает сразу, едва поднос появляется.       Он не приходил, хотя Дамблдор советовал навестить ученицу; когда бы Том ещё прислушивался к его советам. Эти слова и поддержка… оказывать её Реддл просто не умел, не считал никогда нужным. Люди умирают, семьи, близкие… с этим можно жить. Но когда умирает фамильяр — это сродни потере части души, так же больно и невозможно с этим примириться.       — Радамира, — воззвал он к ней, но Рада продолжала извиваться, не обращая внимания, как все повязки пропитываются кровью. — Радамира…       Её утрата омрачала его сердце скорбью.       Её состояние разрывало остатки его души.       Поставив одно колено на кушетку, Реддл захватил её руку и резко дёрнул на себя, усаживаясь на кровать и прижимая девушку к себе со спины. Его руки были испещрены мелкими царапинами от её ногтей; она продолжала наносить ему незначительные увечья, стараясь выпутаться. У него было стойкое ощущение, что он держит в руках по меньшей мере обезумевшего оборотня. Маленького, неосознанного щенка в своё первое полнолуние, но достаточно сильного, чтобы, вырвавшись, попытаться его загрызть.       Обхватив её удобнее поперёк живота, он крепко сжал её запястье, отводя вторую руку и припадая спиной к изголовью койки с тяжёлым выдохом. Радамира даже со стойким рассудком и благоразумием не могла пережить смерть фамильяра иначе. Реддл надеялся, ей окажут должную помощь, а не поведутся на её ухищрения и ложь. Девушка слишком хорошо лгала, чтобы ей не поверила наивная мадам Лейн.       — Н-наги, — захныкала Радамира в его руках, явно сопротивляясь уже из последних сил. — Наги! Б-бегом ко мне!       Она зарыдала ещё сильнее. Лунный свет освещал влажные волосы, прилипшие к её мокрому лицу, делая вид совершенно безумным. Реддл наклонил её на себя, чувствуя, как девушка начинает задыхаться от пронзившего её кашля.       Выпуская тонкое запястье из своей хватки, он пальцами стал убирать волосы с её мокрого лица, открывая больший доступ воздуху, обводя линию губ, вытаскивая пряди изо рта. Радамира горела не только внутри — её кожа была невероятно горячей. Бросив взгляд на прикроватный столик, Том схватил несколько зелий, рассматривая их при свете луны.       Одно он узнал мгновенно: без надписей, с зауженным горлышком и мутной зелёной жидкостью. Так долго она пересиливала себя, чтобы отвыкнуть от них, и как быстро они выели ей мозг, словно коря за столь долгое отсутствие в её организме. Он убрал его в карман. Успокоительные хороши в критические моменты, но не тогда, когда с болью нужно примириться, вдохнуть её полной грудью и жить с ней дальше.       Пузырёк с кровевосстанавливающим он откупорил двумя пальцами, сильнее запрокидывая на себя голову девушки и слегка ложась сам. Она продолжала слабо бить его освободившейся рукой по предплечью.       Надавив на скулы, Реддл осторожно влил в неё несколько капель, крепко зажимая рот, чтобы она не выплюнула. Пальцы мгновенно увлажнились от её слюны.       Если она хлещет успокоительное Яги, Реддл сомневался, что Рада сможет принять в себя ещё и дозу снотворного, так ей необходимого сейчас. Сохранить её рассудок было первостепенной задачей. Вряд ли мадам Лейн игнорировала успокоительные в связи с ситуацией — вероятно, давала, совершенно не задумываясь, что девушка может пить ещё и своё.       Сам же он испытывал что-то, граничащее с жалостью, но так не похожее на привычное чувство. Это было нечто совершенно новое. Держа в своих руках обессиленную девушку, он не думал о том, чтобы побыстрее вытереть руку, которую она обслюнявила. Он продолжал держать её, не стараясь причинить боль. Просто держать, чтобы она не навредила себе.       — Верни её, — вновь зарыдала Радамира, но неожиданно повернулась к нему.       Обезумевший взгляд вперился в него с некой осознанностью в красных глазах.       — Всё, что угодно… только верните мне её…       Под этим умоляющим взглядом он мог заставить ответить виновника, мог найти и привести его к ногам Радамиры. Реддл был готов привести каждого, кто хоть как-то был осведомлён об этом, и сложить их всех у её ног. Но единственное, чего по-настоящему хотела Радамира… он не мог исполнить.       Её бессилие медленно передавалось ему.       Реддл притянул её, укладывая на свою грудь. Его рука взметнулась вверх, чтобы убрать лезущие в лицо волосы, но лишь он к ним прикоснулся, как девушка замерла. Запутанные пряди никак не желали укладываться под его пальцами. Она тихо плакала, прижимая его руку, которой он всё ещё держал её за запястье, к своему лицу.       Сердцебиение приходило в норму — не только у неё. Реддл не мог не заметить собственную реакцию, которая запутывала своей неординарностью. Волосы уже не лезли ему в лицо, но он продолжал путаться в них пальцами, слыша, как стихает плач, и из открытого настежь окна завывает ветер.

***

      Первое, чему удивилась Радамира при пробуждении, — её тело больше не было таким тяжёлым. Блики ушли из глаз, хотя глаза ужасно болели. Не было провалов в памяти: она прекрасно помнила, как… и на ком уснула. Поэтому, просыпаясь, лишь молилась, чтобы проснулась одна. Однако…       — Всё ещё хочешь умереть?       Она медленно повернула голову, принимая сидячее положение и упираясь спиной в высокое изголовье кушетки. Вопрос был задан без насмешки; более того, на лице профессора даже не мелькнуло издевки. Он спрашивал её… серьёзно.       — Я ч-чувствую себя лучше, — хрипло ответила Радамира, хватаясь рукой за горло от пронзившего гортань кашля.       Отсутствие спутанной речи дало Реддлу право облегчённо выдохнуть. Он приподнялся, ощущая, как лопатку прожигает от неудобной позы и онемения, но вместо того чтобы встать и размяться, подался вперёд, прослеживая усталость и наступающие слёзы на её лице.       Первая слезинка упала на его руку, когда он одними пальцами мягко поднял её за подбородок, оказываясь совсем близко.       — Я не смогу… — начала задыхаться Радамира.       Конечно, она не спала эти дни. Просыпаться и каждое утро понимать, что всё осталось как прежде, что её фамильяр в земле и страшный кошмар оказался реальностью… Он бы сошёл с ума.       — Сможешь, — твёрдо оборвал её Реддл, стирая большим пальцем слезинку на щеке.       Радамире никогда не нужна была поддержка; он видел достаточно, чтобы знать, как привыкла девушка справляться со своими трудностями. Она всегда делала это в одиночестве, как положено, не уповая на других и прислушиваясь лишь к себе. Том был уверен: её окружат заботой друзья, отец непременно не даст ей задуматься о плохом. Но запираясь в одиночестве, она не в первый раз самолично отвернула от себя всех. Никто не питал к ней такой обеспокоенности, чтобы навестить вопреки её словам — навестить и убедиться, что девушка не стремится выйти из палаты прямиком в окно. Реддл чувствовал, как начинает испытывать злость к чужому безразличию. Они верили. Все, как один, верили в неё, забывая, что она человек. Забывая, насколько искусна её ложь, и совершенно упуская из виду её утрату.       — Как? — прошептала она тихо, на грани слышимости.       Рада прислонилась к его лбу своим, заглядывая в синие глаза, где могла разглядеть спокойный океан и его тёмные воды — ни намёка на голубые переливы не было.       — Своими силами, — прошептал он в ответ, касаясь губами влажного лба, прежде чем подняться на ноги. Поправив мятый пиджак, он повернулся через плечо к осунувшейся девушке, беспомощно сминающей белое покрывало в пальцах. — Я не буду больше приходить, Радамира. Ты выведешь себя из этого состояния, или… тебе уже ничего не поможет.       — Да, — хмыкнула Рада, шмыгнув носом. — Вы не любите тратить ресурсы…       — О моих ресурсах мы поговорим, когда ты придёшь в себя, — беззлобно усмехнулся Реддл, узнавая эту язвительность, но слёзы на её лице всё ещё казались чужеродными. — Не пренебрегай лечением и питанием. Я передам мадам Лейн, что больничная палата — не твоя личная комната. Все посещения станут открытыми. Таисия принесёт тебе домашнее задание за все пропущенные дни — будет чем заняться… — Он оценивающе оглядел Радамиру и, что-то решив для себя, достал из кармана пиджака зелье, пренебрежительно положив его рядом с девушкой. — Ты сможешь, но только самостоятельно, Радамира.       Рада потянулась к пузырьку, но вовремя одёрнула руку, подняв голову на профессора, уже совсем не выглядевшего так, словно провёл всю ночь с ученицей в больничной палате.       Когда дверь закрылась, Рада невольно коснулась пальцами своих губ, подтягивая ноги к груди. Он верил в неё больше, чем она верила в себя. Сон, даже такой непродолжительный, не только убрал галлюцинации, но принёс небольшую ясность в рассудок. Рада запрокинула голову, чувствуя, как вместе с его уходом её настигают мысли, а внутри всё разрывается на лоскуты.       Ей было больно.       Слишком больно, чтобы не поднять пузырёк и не осушить его, повалившись на кровать с чувством полной обречённости.