7.2. Жизнь по приказу

      — Нет. В случае чёрных свечей остатки тёмной магии не поглотятся. Белые же не позволят им как следует насытиться силой во время ритуала, — Радамира провела пером по щеке, задумываясь. — Если и использовать, то только белые, но их необходимо уравновесить… Или нет. Они будут действовать эффективнее, если зажечь их во второй раз. Сначала — в полнолуние, чтобы огонь наполнил воск, а уже во время ритуала — повторно… Тогда… да, тогда защита начнёт работать с первых секунд, ограждая участников от тёмного воздействия.       Всеволод, закончив записывать, отложил перо и взял пергамент, вглядываясь в собственный ровный почерк.       — Я бы поспорил. Эффективность белых свечей ниже, чем чёрных…       Таисия покачала головой, прерывая его, ткнув пером в учебник.       — С чёрными свечами тебе месяц готовиться к ритуалу. Эффективно? Да. Но и мороки с ними не оберёшься. Такая магия требует кристальной чистоты и не терпит осечек.       — Ещё помнишь... — беззлобно хмыкнула Радамира, кивнув в её сторону.       Таисия фыркнула.       — И не забывала. Это моя магия, мои корни и мой род. Хогвартс хорош для общего изучения, но с Колдовстворцем не сравнится. Тонкие аспекты, кристальная магия… Я скучаю по этому.       Отложив домашнее задание по ритуалистике, Рада усмехнулась.       В Большом зале они заняли слизеринский стол. Когда тарелки с нагромождёнными яствами исчезли, а большая часть учеников разбрелась по своим делам, Радамира разложила на столе домашнюю работу. Таисия и Всеволод присоединились лишь спустя два выполненных доклада.       Конспект по заклинаниям стал следующим объектом изучения. Рада пододвинула к себе учебник, выписывая заклятия, как вдруг её взгляд остановился.       «Систем Аперио»… Наги ненавидела это заклятие. Её всегда пугали резкие звуки. Она вскакивала с дивана и непременно мяукала.       Перо в руке Радамиры замерло. Слова Всеволода и Таисии донеслись до неё словно сквозь толстое стекло — приглушённые, лишённые смысла. Она смотрела на исписанный пергамент, но видела не движения палочкой и формулы, а отражение в чернильной кляксе — два зелёных глаза, полных упрёка.       «Ты ешь. Ты спишь. Ты делаешь уроки. Ты живёшь, будто меня никогда не было».       Рада резко отодвинула пергамент, едва не опрокинув чернильницу. Всеволод и Таисия вздрогнули и замолчали, уставившись на неё.       — Что-то не так? — осторожно спросил Всеволод. — Может, начнём с зельеварения? Кажется, там…       — Нет. Конспект легче совместимости зелий, — голос Радамиры звучал плоско и безжизненно, как стук камня о камень. — Просто… задумалась. Давайте уже закончим с этим.       Она принялась писать резко, размашисто, оставляя кляксы на пергаменте. Разум снова уносился туда — в ту ночь, в липкую тьму, от которой не спасали ни зелья, ни слова Реддла.       «Сможешь».       Он был единственным, кто не сюсюкал, не жалел, а говорил с ней на равных. Кто видел не истеричку, а бойца, сломленного в решающей битве. И этот боец теперь должен был собрать себя по кускам. Для чего? Рада не видела цели. Весь мир по-прежнему был окрашен в цвет пепла.       Движения были механическими, воля — призрачной, выкованной из остатков того, что уцелело. Каждое слово давалось с трудом, каждая мысль о магии казалась кощунственной на фоне личной трагедии.       Но она делала это. Она дышала. Она думала. Она жила.       Ненавидя каждую секунду этого существования, но больше не пытаясь из него вырваться.       Она почувствовала на себе взгляд. Отведя глаза от книги, она мельком увидела в проходе между снующих студентов высокую, тёмную фигуру. Профессор Реддл стоял неподвижно, наблюдая за их группой. Его лицо было бесстрастным, но в синих глазах, поймавших её взгляд, читалось нечто сложное: холодное удовлетворение стратега, чей план начал работать, и нечто иное, более глубокое и непостижимое, что заставило Раду быстрее отвернуться.       Он видел. Видел, что она пытается. И его молчаливое присутствие где-то на периферии было таким же острым и неоднозначным, как тот ночной визит.       Он не будет приходить, сказал он. Но он не переставал наблюдать. Она не «занималась». Она отбывала повинность. Выполняла приказ, данный ледяным голосом в больничном крыле. «Таисия принесёт тебе домашнее задание… будет чем заняться». Он превратил её горе в учебный план. И самое ужасное — это работало. Глухая, привычная рутина была единственным мостом, связывающим её с миром живых, по которому она двигалась, как сомнамбула.       Радамира сжала перо в пальцах так, что костяшки побелели, и снова уткнулась в книгу. Выбора у неё не было. Она должна была справиться.       Самостоятельно.       Шёл седьмой день после больничного крыла, и ей удавалось вести свою жизнь, словно ничего не случилось, будто сердце билось в прежнем ритме, а тело не разваливалось на части от каждого движения. Радамира пыталась в это верить, но больше старалась убедить в этом окружающих.       Как и обещал профессор Реддл, мадам Лейн перестала поддаваться на просьбы ученицы; посещения стали свободными, а еда исчезала с подноса уже не чарами, а под пристальным взглядом целительницы — Рада была уверена, ещё немного, и та полезет к ней в рот, проверяя, проваливается ли пища в пищевод. Раны на теле давно зажили под действием бальзама, оставив после себя лишь белый шрам, пересекающий грудь. Скрыться — не только от других, но и от себя — в больничном крыле уже не получалось, а домашние задания, которые приносили то Дана, то Таисия, накапливались с немыслимой скоростью.       Чтобы выписаться, пришлось всего сутки быть вежливой и убедительно расхаживать по палате напоказ, уверяя целительницу в своём здравом рассудке глупыми шутками, от которых к вечеру саму Радамиру начинало воротить.       Сумку на сегодняшние уроки собрала Ванда, примчавшись в больничное крыло с видом самого глубокого сочувствия и жалости, на которые только была способна. Радамира знала наверняка — она не пойдёт в свою комнату. Не пойдёт, а если потребуется, будет сидеть сутками в библиотеке, прерываясь на сон в Выручай-комнате.       Зелье давало некоторое облегчение, помогало переключиться и сконцентрироваться на учёбе. Посторонние мысли легко было отводить в сторону. Думать, что Наги сейчас в комнате, играет со свисающим пледом, а как стащит его на пол, непременно на нём же и уснёт, дожидаясь её возвращения. Где-то глубоко, на задворках сознания, Радамира прекрасно понимала, что больше её не увидит. Ни в комнате, ни в гостиной. Но как? Как это вообще можно представить? Мысленно — невозможно, а увидеть воочию… и подавно.       Дыхание спёрло от тишины рядом.       Радамира подняла голову, пытаясь вспомнить, когда ушли Таисия и Всеволод… Кажется, в библиотеку, или… Её механические ответы и собственные мысли не позволяли по-настоящему вслушиваться в их слова.       Конспект, два доклада, реферат — Радамира выполнила больше, чем планировала. Собрав учебники в сумку, она покинула Большой зал, который с минуты на минуту должен был заполниться учениками на ужин.       Быстро преодолев коридоры, она остановилась у гобелена и замерла перед стеной. Оглянувшись по сторонам, убедившись в отсутствии студентов, Рада стремительно прошмыгнула в комнату, как делала множество раз до этого. Но едва дверь закрылась за её спиной, как девушка задышала чаще и вылетела обратно, словно увидела там нечто невыносимое.       Миски, игрушки, даже чёртов диван напоминал своими разрывами на мягкой обивке об утраченном. Радамира оперлась о стену и сжала в кармане склянку с жидкостью, ненавидяще глядя на гобелен, будто тот был виноват в её слабости перед реальностью. Губы плотно сомкнулись на горлышке пузырька, глотая горькую жидкость. Это всегда помогало, давало небывалую уверенность, но сейчас Радамира ничего не чувствовала. Ни улучшения, ни ухудшения. Ничего, за что можно было бы зацепиться и восстановить дух. Утрата ощущалась, как бы она ни пыталась себя убедить в её отсутствие. Ощущалась, стоило отложить домашние задания, на мгновение расслабиться и окунуться в повседневность, позволив мыслям течь в своём русле.       «Сможешь».       Но она не могла. Воздух не шёл внутрь. Он застревал где-то в горле, узким, тонким свистом, а лёгкие будто сжимали тиски. Каждый вдох был похож на удар ножом под рёбра. Там, где лежал тот самый шрам. Белая, аккуратная полоса. Тело зажило. Внутри — всё ещё зияла дыра.       Она сжала кулаки так, что короткие ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. Боль была реальной. Осязаемой. Единственным якорем, который удерживал её от того, чтобы полностью разлететься на осколки.       Она ждала, что сейчас услышит его. Тихое мяуканье из-за угла. Что из сумки послышится шуршание и недовольное ворчание, потому что Наги ненавидела сидеть в тесноте и всегда требовала выйти. Наги ненавидела неопределённость, ей нужно было знать, куда её несут, даже если несла Радамира.       Тишина была оглушительной.       Она ждала, что у ног потрётся о её лодыжку пушистый бок, требуя ласки. Что зелёные, яркие глаза будут смотреть на неё с немым укором, если Радамира осмелится заниматься учебниками, не обращая на неё внимания.       Ничего.       Была только пустота. Гулкая, леденящая, абсолютная. Та самая, что остаётся в мире, когда из него навсегда уходит одно-единственное, самое главное существо.       И тогда это случилось. Сознание, которое она так яростно цепляла за учебники, за конспекты, за бессмысленные споры о свечах, наконец сорвалось с крючка. Защита рухнула.       Она не просто вспомнила. Она ощутила. Тёплый, доверчивый комочек у неё на груди. Мурлыканье, от которого вибрировало всё её тело, убаюкивая и согревая лучше любого заклинания. Тихое посапывание во сне. Острые, но аккуратные коготки, которые она разрешала точить о свой старый свитер.       Она чувствовала это всеми фибрами души. Каждой клеткой кожи. Так ярко, так реально, что рука сама потянулась погладить пустоту у её ног.       И следующее мгновение — острая, режущая кинжалом по живому память о том, как это тепло уходит. Как оно становится холодным и тяжёлым. Как свет гаснет в глазах, которые смотрели на неё с бесконечным доверием до самого конца.       Вся её магия, все её знания, вся её язвительность и сила — оказались бесполезны. Она не смогла остановить это. Не смогла защитить.       Словно что-то внутри надломилось с тихим, чудовищным хрустом. Звук, который слышала только она. Ноги подкосились, и Радамира осела на холодный каменный пол, не в силах больше держаться.       Она не рыдала. Не кричала. Она просто сидела, сгорбившись, обхватив себя руками, и тихо, безнадёжно раскачивалась взад-вперёд. Из сжатого горла вырывался тонкий, непрерывный стон. Звук чистой, неприукрашенной агонии. Звук души, которую медленно, кусочек за кусочком, разрывают изнутри.       Слёз не было. Они, казалось, выгорели. Осталась только эта бесконечная, сухая боль. И всепоглощающее, тошнотворное одиночество.       Она осталась совсем одна. В огромном, холодном замке, полном людей, она была абсолютно, совершенно одна.       Она закрыла глаза, прижалась лбом к коленям и продолжала тихо раскачиваться, затерянная в своём горе, таком огромном, что его не выразить словами. Его можно было только прочувствовать. Прожить. И надеяться, что однажды эта боль станет хоть чуточку тише. Но не сегодня. Сегодня она была всем, что у неё осталось.

***

      Палочка грелась в её ладони, обжигая кожу, но Радамира не могла опустить её ни на секунду. Кольцо, как проводник для роящихся мыслей, было абсолютно бессмысленно. Оно не воспроизводило магию, лишь сыпало на пол искры и выдавало взрывы.       Несколько старых манекенов, сожжённых дотла, лежали грудой в углу и подвергались новым заклятиям, словно мало на себе испытали гнев иностранки, так халатно растрачивающей силы.       Будь здесь белые стены, как раньше, они бы давно покрылись пылью и сажей от огненных всплесков, но ничего светлого в комнате не осталось.       Тёмные стены окружали её со всех сторон. Когда-то яркое освещение сменилось тусклым пламенем факелов. Радамира не могла и подумать, что её мысли воспроизведут это место. Тёмное, с расставленными манекенами в одном углу и массивным письменным столом — в другом. Книжные шкафы уходили далеко вглубь, но было видно, где они заканчиваются; казалось, все когда-либо забытые в замке книги встали на эти полки. Порядка, царившего прежде, здесь не было. Возле стены, совсем рядом со столом, стояла кровать — обычная, ничем не примечательная.       — Конфринго! — выкрикнула Радамира, когда во второй раз не сработала невербальная магия. — Экспульсо! Диффиндо! Глациус!       Один из манекенов с громким хлопком взорвался. Радамира отшатнулась, прикрыв лицо запястьем. Из пересохшего горла вырвался то ли хрип, то ли стон, и она закашлялась, материализовав в руке стакан с водой и жадно его опустошив.       Капли пота стекали со лба по влажным волосам. Рукава рубашки были засучены, верхние пуговицы расстёгнуты, но даже это не спасало от жара, пронзившего тело после изнурительной магии. Тренировка закончилась около часа назад, и Радамира сама понимала, что сейчас уже не тренируется. Предлог, звучавший в её голове вполне обоснованно, чтобы начать взрывать манекены, теперь не имел смысла. Она изначально хотела выместить всю злость, иссушить себя до последней капли, причинить себе боль — но не скрыванием корочек на царапинах, а такую, чтобы даже она не смогла себя упрекнуть в слабости.       Она занимается. Тренируется. Оттачивает боевые навыки. Усовершенствует тактику. Но она не пытается похоронить себя заживо под грузом магического истощения. Нет. Это тренировка. Тренировка, пока рука с палочкой совсем не отвалится от плеча.       Вода тяжело прошла по гортани, вызывая новый приступ кашля. Рада убрала с лица прилипшие пряди волос, нацелив дрожащую руку на остатки манекена, желая положить конец его мучениям.       Но никакая магия — ни палочковая, ни кольцевая — не могла заглушить мысли.       Как это было в прошлом? Как Рада справилась, когда весь её привычный мир рухнул, забрав с собой вещи матери? Никого тогда рядом не было. Мирослав стал отстраняться от их семьи, а отец с головой погрузился в любовные интриги. Радамира помнила, как рыдала одна в Северной башне. Точно так же скатывалась по стене и раскачивалась корпусом туда-сюда, позволяя слезам стекать с подбородка, а мыслям идти непрерывным потоком, вызывая боль в грудной клетке.       Радамира помнила. И делала всё так же — зарывалась в книги, иссушала себя магией, ожидая, пока боль утихнет.

***

      Новые дни были такими же, как предыдущие. Менялась лишь её успеваемость, становясь от урока к уроку лучше. В домашних заданиях перестали появляться ошибки, а зелья, которые она варила, вызывали невероятный восторг у Слизнорта.       Просыпаясь в Выручай-комнате изо дня в день, Радамира ждала, когда новое утро принесёт не слёзы потери, а хотя бы намёк на умиротворение. Но она продолжала искать взглядом чёрную тень, продолжала слышать фантомное мурлыканье, засыпая.       Бессонница не отступала, но удавалось поспать несколько часов, чтобы больше не видеть галлюцинаций. Радамира стала забивать желудок по мере необходимости — аппетита всё равно не было, но поддерживать в себе жизнь стоило хотя бы ради того, чтобы взобраться на первую строчку в рейтинге факультетов. Когда-то желанная смерть от голода отошла на второй план, когда Рада осознала, сколько у неё невыполненных заданий. Расстановка приоритетов помогла сохранить жизнь, пусть эта жизнь и была ради отметок — но она была.       Достав сигарету из пачки, Радамира глубоко вдохнула дым, позволив ему задержаться в лёгких, и выдохнула совсем слабое облачко, засмотревшись, как капли дождя не дают ему подняться.       Рада задержалась у дверей школы. Долгая затяжка уже не обжигала лёгкие, а привычно скользнула внутрь, вызывая почти неощутимое головокружение. Истлевшая сигарета по мановению воли растворилась у неё в пальцах.       Ступив под крышу, она смахнула с себя влагу простым заклинанием, на ходу поправляя волосы в тугом хвосте на затылке. Преодолев расстояние до гостиной, Рада произнесла пароль.       Гостиная встретила её гвалтом, теплом камина и запахом свежеиспеченного печенья — уютной пародией на нормальность, которая резанула по глазам. Кто-то громко смеялся у огня, группа одиннадцатиклассников что-то азартно обсуждала за карточным столом. Жизнь здесь кипела. Не останавливалась, что всегда так резко контрастировало с её нынешним мироощущением.       Радамира сделала шаг к плошке с письмами и вдруг замерла.       В центре комнаты, на ковре, окружённая кольцом однокурсниц, сидела Надежда. Её громкий, визгливый голос резал слух, но не это заставило кровь Рады остановиться в жилах.       На коленях у Надежды копошился крошечный котёнок. С изумрудно-зелёным ошейником и шёрсткой чёрной, как смоль.       — …и папа сразу согласился! — звенел самодовольный голос Надежды. — Говорит: «Тебе нужен компаньон, дорогая, после всех этих… напряжённых событий». Я сразу поняла — это он! Просто посмотрите на него!       Она подняла котёнка, демонстрируя его всем. Тот жалобно пискнул, пытаясь вывернуться.       Раду отбросило назад, словно от удара в грудь. Воздух перестал поступать в лёгкие. Звон в ушах взревел до оглушительного грохота, заглушая все остальные звуки. Мир сузился до этой точки: до Надежды, до её триумфального лица и до этого… этого существа с зелёными глазами.       Она знала. Знала каждой клеткой своего израненного тела, каждым обрывком истерзанной души. Это не было совпадением. Выбор был слишком точен. Цвет шерсти. Цвет глаз. Имя, которое Надежда, конечно, даст ему — производное от Наги. Это был удар, нанесённый с хищной, расчётливой точностью.       Надежда встретилась с ней взглядом. И в её глазах не было ни капли смущения или жалости. Там было холодное, ликующее торжество. Она поймала взгляд Рады, держа котёнка как трофей, и её губы растянулись в сладкой, ядовитой улыбке. Она делала это назло. Наслаждаясь моментом. Пользуясь тем, что Рада беззащитна, сломлена, и никто не встанет на её защиту, потому что все видят лишь «милого котёночка», а не отточенную жестокость.       Радамира стояла, как вкопанная. Она не чувствовала ног под собой. Внутри всё замерло и превратилось в лёд. Не было даже боли. Только абсолютная, всепоглощающая пустота, холоднее самой глубокой тьмы. Казалось, ещё мгновение — и она рассыплется в прах, который развеет сквозняком из камина.       Никто вокруг, казалось, ничего не замечал. Девчонки умилялись, кто-то потянулся погладить котёнка. Жизнь, глупая и слепая, била ключом.       Рада не помнила, как развернулась. Не помнила, как прошла через гостиную, не видя ничего перед собой. Толчки и смех обрушивались на неё, как удары. Она отшатнулась от кого-то, не извинившись, и вырвалась в коридор женского общежития.       Каменная стена встретила её ледяным прикосновением. Она прислонилась к ней лбом, пытаясь дышать, но воздух не шёл. Горло сдавила сухая, беззвучная спазма. Слёз не было. Они просто сгорели дотла от этого нового, адского пламени внутри.       Из гостиной донёсся новый взрыв смеха. И тонкий, жалобный писк.       Радамира оттолкнулась от стены и побрела прочь, не зная куда, не имея цели. Ей некуда было идти. Негде было спрятаться. Даже в собственной душе теперь хозяйничал чужой, наглый котёнок.       — Рада, — окликнул её женский голос, до того проникнутый сожалением, что Радамира невольно скривила губы и обернулась, застыв на пути к своей комнате.       Ванда подошла ближе, закусив нижнюю губу от внезапно охватившего её беспокойства. Она протянула руку к подруге, желая то ли положить её на плечо, то ли убедиться, что та не исчезнет через секунду, как делала это всегда, едва они сталкивались взглядами после уроков.       — Рада, — настойчивее повторила Ванда, слепо отыскивая её запястье. — Я могу помочь… Она уедет отсюда завтра же с позором и…       Рада крепко сжала зубы, так что желваки заиграли на скулах. В глазах Ванды — искреннее сожаление, попытка успокоить и такая жалость, что от неё начинало тошнить и заставляло тянуться за склянкой в кармане. Это… понимание Радамире было ни к чему, она видела его сплошь и рядом.       — Забудь, — качнула головой Радамира, с трудом отрывая язык от нёба. — Оставь её в покое.       Ванда кивнула, но руку с запястья подруги не убрала, выискивая в её лице хоть намёк, что она не лишняя в этом одиночестве, натыкаясь на привычную закрытую стену отрешённости.       — Я вычитала об одном проклятии… — осторожно, смочив гузы языком, начала Ванда, опуская взгляд, — оно не вредит людям, но Надежде точно повредит. Рада, — Ванда подняла голову, — она умоется слезами и поймёт, что чувствовала ты…       Не дав ей договорить, Рада резко перехватила её запястье, сжимая со всей силы, так что Ванда испуганно замолчала. Как она вообще посмела такое предложить? Радамира чувствовала, как злость переполняет её. Не тот чёрный комок шерсти был виноват, не ему отвечать… как и… как и Наги не была виновата. Но чёрт возьми, кто-то решил, что отнять жизнь невинного куда легче, чем подобраться к ней и нанести удар в лицо.       Возможно, кто-то так же это обсуждал перед вторым испытанием… Кто-то. Мысли о мести не возымели никакого результата, кроме жгучей ненависти и злости, мешающей рационально мыслить. Кто-то это сделал, но ни Мирослав, ни отец так и не смогли вывести даже единую нить к правде.       — Не смей! — прошипела Радамира, наклоняясь к ней. — Не смей даже думать об этом!       Рада отпустила её руку, презрительно кривя лицо, и уже собиралась уйти, как послышался характерный звук сыплющихся на пол искр от кольца. Он звучал тихо, как шелест старых пергаментов, но был слишком знаком Радамире и заставил её обернуться.       — Сколько лет мы знакомы? — растеряв испуг, почти крикнула Ванда, напуская на лицо раздражение. Её возмутила такая реакция. Она искренне хотела помочь, не принимая слова Анны всерьёз, но это была правда — Радамира всегда оставалась чёртовой непроницаемой стеной, никогда не поддающейся её порывам. — Кричи, что всё в порядке, но я-то вижу! Уверена, ты ревёшь каждую ночь и не спишь! Учёба помогает? — в голосе Ванды не было насмешки, лишь огненное презрение. — Ты не справишься одна, Рада! Я всегда старалась быть рядом, почему ты не можешь понять, что я хочу как лучше? Есть заклятия забвения, есть месть, да в конце концов, она была твоим фамильяром, ты скорее свихнёшься, чем смиришься! — Ванда указала рукой себе на грудь, смиряя тон. — Я понимаю, и я рядом. Я помогу забыть её и вернуть тебе жизнь, я знаю как…       — Не говори… — прошептала Рада надрывным голосом, — не говори о ней, будто её нет. Мне не нужна помощь, жалость и твои домыслы, ясно? — она продолжала шептать, но не угрожающе, а сломлено, словно вот-вот расплачется. — Если в тебе осталась хоть капля уважения ко мне, ты не станешь ничего проворачивать за моей спиной, Ванда. Оставь всё как есть.       Возмущение застряло комом в горле, не давая Ванде высказаться, но ей не показалось. Рада впервые за много лет не указывала, а почти умоляла. И умоляла оставить её проблемы в покое, как и её саму. Рада была готова умолять об этом, лишь бы не подпустить её слишком близко, лишь бы не показаться слабее, чем она есть. Ванда отвернулась, уверившись в словах Анны. Радамире нужна была помощь, но не от них. Ей нужна была Таисия, Раймонд, Кэйли… кто угодно, но не они, не те, кого она много лет принимала за своих… последователей, рабочую силу, но никак не за подруг.       — Односторонняя дружба получается, — фыркнула Ванда, глядя куда-то мимо Рады, её голос звенел от обиды и беспомощности. — Несколько недель назад умер Шарик, помнишь? Пёс Анны. Она ревела два дня, а ты даже не заметила. Как всегда.       Она наконец посмотрела на Раду, и в её взгляде была не злоба, а растерянность и отчаянное желание достучаться.       — У всех бывают проблемы. У меня отец на грани разорения, мы можем потерять всё! Но я же не закрываюсь ото всех! — Ванда сделала шаг вперёд, её жесты были резкими, неуклюжими. — А ты… ты как будто в скорлупе. Мы хотим помочь, Рада! Дай нам хоть как-то помочь! Хоть что-то сделать!       Рада молчала, сжимая кулаки в карманах. Каждое слово Ванды, сказанное с искренним желанием помочь, било по самому больному. Оно было неправильным, грубым, не таким.       — Я не нуждаюсь в помощи, — сквозь зубы процедила Радамира.       — Справляешься? — в голосе Ванды прозвучала неподдельная тревога. — Это как? Ты не ешь, не спишь, на уроках как призрак! Мы видим, как тебе плохо! Дай нам хоть чем-то быть полезными! Может, пойти и поговорить с этой Надеждой? Или, ну, есть заклинания, чтобы забыть боль… не полностью, конечно, но чтобы полегчало…       Она говорила искренне, от всего сердца, но каждое её предложение было ударом ножом. «Заклинания, чтобы забыть»? Как будто Наги — это что-то, что можно стереть из памяти. «Поговорить с Надеждой»? Как будто это что-то изменит.       — Ванда, прекрати, — голос Рады прозвучал приглушённо, с опасной подавленностью. — Ты не понимаешь.       — Но я хочу понять! — почти взмолилась Ванда, её собственное бессилие заставляло говорить громче и бестактнее. — Ты не говоришь ничего! Просто скажи, что сделать! Мы же друзья! Мы можем всё исправить! Ну не может же всё быть так безнадёжно!       «Всё исправить». Эти слова повисли в воздухе, такие наивные, такие страшные в своей неправде. Ничто не исправит того, что случилось. Ничто не вернёт Наги.       Раду затрясло. Не от ярости, а от щемящего чувства одиночества, которое стало ещё острее от этой неумелой, но искренней попытки приблизиться. Ванда сводила всё к театральным жестам, к дешёвым драмам. Рада хотела закричать, что всё безнадёжно, что нельзя ничего исправить, что нужно просто оставить её в покое, чтобы она могла умереть внутри самой себя, не притворяясь больше, что всё в порядке.       Но она не могла вымолвить ни слова. Ком в горле сдавил так, что перехватило дыхание.       — Просто… отстань, — выдохнула она, и это прозвучало не как приказ, а как мольба. Сломленная, обессиленная мольба. — Пожалуйста. Просто отстань от меня.       Она видела, как лицо Ванды исказилось от обиды и непонимания. Ванда видела, как её порыв наткнулся на глухую стену и разбился вдребезги.       — Ну и ладно! — голос Ванды дрогнул. — Сиди тогда в своей скорлупе! Как всегда!       Она резко развернулась и почти побежала по коридору, чтобы Рада не увидела слёз, которые навернулись на её глаза от досады и чувства отверженности.       Радамира осталась стоять одна. Тишина после ухода Ванды была оглушительной. В ушах звенело.       Она не чувствовала гнева. Только тяжёлую, давящую усталость и горькое понимание. То, о чём говорила Ванда, ей было не нужно. Не нужно, чтобы кто-то вытирал её слёзы, — нужно было, чтобы кто-то перерыл раздел некромантии и вывел для неё идеальную, безукоризненную формулу воскрешения. Не нужно, чтобы ей кивали на всхлипывания с деланным пониманием и жалостью, — нужен был мифический Воскрешающий Камень из сказок Барда Бидля.       Предложения Ванды казались низменными. Рада никогда не сотрёт Наги из памяти, даже если от этого будет зависеть её жизнь. И то, что Ванда не понимала очевидного, лишний раз доказывало Радамире: лучше остаться в одиночестве со своей болью. Никто не сможет понять её лучше, чем она сама. А подача платков во время плача… Радамира в ней не нуждалась. Она могла дотянуться до них сама.